ᴀнᴦᴇᴧ ᴨᴩᴀʙоᴄудия | оᴄᴀʍу дᴀзᴀй (ʍᴀɸия) 21+
21 июля 2025 г., 15:24
Примечания:
тгк с музыкой и подборками: miniruuui
Она шла медленно, будто шаги её были отлиты из свинца, в коридоре пахло сырой ржавчиной, прокисшей кровью и чьей-то мокрой кожей, недавно содранной, не успевшей остыть — этот запах вгрызался в глотку, в кости, в память, как-то особенно интимно, как воспоминание о сексе в морге, слишком близко, слишком мерзко, чтобы выкинуть сразу. Высокая тень девушки на стенах дрожала от дряхлого электричества — свет моргал, будто в такт её сердцебиению, будто предупреждал: туда не стоит, назад нельзя. Хината знала, кто за решеткой. Вся её работа была построена на знании — имён, способностей, биографий, диагнозов, слабостей. Её кабинет был завален досье, будто кладбище чужих судеб, и каждый день она выкапывала из них очередного мертвеца, чтобы пообщаться. Но сегодня в яме копошилось кое-что живое, кое-что гнилое, но не мёртвое, что-то, что не пожелало быть похороненным — юноша, которому в рапортах давали восемнадцать, но глаза в протоколе описывали как «старше времени». Имя — Дазай Осаму. Говорят, он убил тринадцать человек за одну ночь, и шёл пешком по реке крови, пока не добрался до границы города. Говорят, он засмеялся, когда его поймали, как будто это было самое весёлое, что с ним случалось за последние годы. Говорят, его не пытали — просто не знали, за что схватиться. В досье не было ничего, кроме страха тех, кто выжил. Металл двери был холодным даже через перчатки. Она провела ладонью по панели, и замок с тихим щелчком впустил её в камеру — не комнату, не допросную, а именно камеру, из тех, где воздух гниёт в лёгких, где даже твои мысли покрываются слизью. Свет был один — тусклая лампа под потолком, как глаз повешенного. Под ней он сидел — руки скованы, ноги тоже, лицо слегка повёрнуто в сторону, будто он слушал что-то, что никто не мог уловить. Хината вошла и остановилась. Осаму не поднял глаз. На его запястьях были следы от чего-то хуже наручников, на скулах — засохшая кровь. Но улыбка всё равно ползла по его лицу, тонкая, как порез бумаги, почти детская. Он выглядел... не юным, нет, скорее — нарисованным, как будто кто-то неумело срисовал человека с фотографий погибших, и теперь этот образ дышал, только чтобы издеваться. В камере стояло два стула, на один из которых присела Хината. Рядом — столик с уликами и данными, на котором лежали пистолет, кажется colt M1911, планшет для работы и сводка данных о деле. Девушка взяла в руки планшет, но не успела начать, как парень её опередил.
— Не знал, что в полиции работают такие красивые девушки. — игриво, но с ноткой угрозы произнёс Дазай.
— Я не из полиции, а из отдела по делам одарённых, чтоб вы знали, кого ненавидеть. — сдержанно, с ноткой шутки произнесла девушка.
— Вот как, интересно. Вы пришли меня допрашивать?
— Всё верно, и больше вам знать не надо, просто отвечать на вопросы. Будете вести себя подобающе, и я не нажму на тревожную кнопку. — Хината указала движением головы на красную кнопку, находящуюся за ними.
Его словно ничего не беспокоило, он не боялся, не напрягался, не пытался притвориться — он просто был, как пятно на стене, как след на полу, как запах сырой крови, который уже не отмоется. Даже его поза — расслабленная, почти небрежная, будто он не скован, не заперт, не под наблюдением, — казалась издевательством над самой сутью изоляции. Дазай вывалился чуть вперёд, словно тело его было набросано, а не собрано, и склонил голову вбок, как животное, что изучает движение перед тем, как укусить.
— Как я могу к вам обращаться? — спросил он, и голос его был тягучим, с каким-то липким задором, как будто он играл в вежливость, как будто слово «вы» обволакивало ядом.
— Офицер будет достаточно, — ответила Хината, ровно, чётко, не давая ни сантиметра личного пространства, не желая, чтобы её имя стало для него ниточкой, по которой он начнёт ползти
Он улыбнулся — быстро, почти весело, но в этой улыбке не было света, только змееподобная тень, что шевельнулась где-то внутри него, как если бы она услышала своё собственное имя.
— Так где я нахожусь, офицер? Расскажешь мне или снова умолчишь? — спросил он с ноткой нытья, почти детским, дурашливым голосом, но взгляд его оставался нечеловечески спокойным, чересчур неподвижным, будто радужка была просто плёнкой над чем-то древним и бессонным.
— В камере для особо опасных одарённых, тебя скоро передадут в европейскую тюрьму, — произнесла она, и каждое слово было острым, отточенным, как хирургический скальпель, чтобы не оставлять шанса. Он хмыкнул, запрокидывая голову, прикрыв глаза, будто представлял пейзаж, запах моря, гниль старых катакомб.
— Ах, Европа… — протянул он, будто вкусил что-то запретное, — Мягкие матрацы, продвинутые сыворотки, разговоры с психологами. Тебе не кажется, что я этого заслужил?
Хината смотрела на него как на аномалию, которую нельзя вылечить, только — изолировать, как на трещину в стекле, которая расползается, даже если ты не прикасаешься к ней. В её глазах не было ответа, и он это видел. Осаму чувствовал, как она держится — напряжённая, холодная, без жалости. И именно это, казалось, возбуждало его. Как если бы он ощущал вкус её злости на кончике языка. Дазай подался ближе к решётке, но не агрессивно — почти лениво. Наручники натянулись за его спиной, скрежетнули, но он не отступил, только медленно поднял голову, а губы его сложились в нечто между ухмылкой и исповедью.
— Ты правда думаешь, что стены удерживают таких, как я? — его голос стал тише, почти шёпотом, но от этого — глубже, будто в нём завелась тьма, — Мы не пленники. Мы последствия. И вы запираете нас, потому что боитесь, что однажды ваши дети вырастут похожими на нас.
Она не ответила. Только сжала руки за спиной так, что кожа под ногтями побелела.
— Давайте перестанем болтать и начнём допрос. Что вам известно о банде «змеи», что портовая мафия уничтожила той ночью?
Он начал — мягко, будто укачивая Хинату.
— «Змеи»… ах, эта организация была чудесной. Такая сплочённость, такая преданность. Они исчезли не потому, что мы их убили. Просто показали им, куда можно уйти, если закрыть глаза. Показали, как избавиться от памяти. Память — худшая пытка, офицер. Знаешь, почему ты не спишь по ночам?
В этот момент воздух будто перестал двигаться. Как в камере смертника перед последним вдохом
— Потому что вы слишком нормальны для нас, вы расследуете наши преступления, офицер, и не понимаете, как после таких деяний мы можем спокойно спать. Каждый убитый, каждая пытка отпечатываться у вас в памяти, а мы видели это такое количество раз, что уже не видим смысла запоминать.
И он замолчал, но молчание не освободило пространство — оно заполнило его, разрослось, стало тяжёлым, как бетон. Камера больше не была камерой. Это была его сцена. А она — всего лишь зритель, на который он смотрел как на отражение собственной способности. И в этом взгляде было что-то невыносимое — как ощущение, что тебя медленно перестают помнить.
— Членов «Змей» разделили на три группы, — сказала она ровно, но воздух между словами уже дрожал, как натянутая нить — одну нашли с отрезанными конечностями рядом с гнёздами японских шершней, вторую группу нашли подвешенными на деревьях, с выклеванными глазами. А третью группу не нашли вовсе, что с ними случилось?
Он выслушал её, не моргнув, как если бы слушал старую сказку, рассказанную сотни раз, как если бы знал все слова наперёд и просто ждал любимой строки. Только в конце его губы чуть дёрнулись — почти ласково, почти признательно
— Ах, мои хорошие, — прошептал он, будто про кого-то родного, — мои подчинённые всегда были не очень осторожны, особенно в пытке с шершнями. Знаешь, эти твари питаются мясом, а учитывая, что мы отрезали им конечности… интересное зрелище.
Он посмотрел ей в глаза, как будто предлагал: представь это. Не образ — ощущение
— А те, что в деревьях… — он закусил губу, как будто сдерживал смешок, — я особо не прикасался к ним. Только намазал глаза сладкой смолой, а дальше вороны сделали остальное. Птицы, между прочим, куда честнее людей. Они не притворяются, что не едят мёртвых
Хината не шелохнулась. Она знала, он испытывает её. Осаму залезает внутрь, как змея в череп, и ищет, где там ещё тепло.
Он медлил — не потому, что искал слова, а потому что знал, что молчание сейчас звучит громче. Сидел почти в той же позе, слегка наклонившись вперёд, как человек, что впитывает чужую ярость, как благовоние. Его голос, когда он наконец заговорил, был мягким, будто покрытым пылью мрамора, тянущимся и ленивым, как дым от костра, оставленного посреди ночи
— А третья группа, — сказал он, словно пробуя это сочетание на вкус, — да… их вы не нашли. Но хочешь узнать, где они?
Он поднял взгляд, и в глазах его было нечто древнее — не знание, нет, власть. Власть над правдой, которую можно приберечь. Которую можно отдать — но за цену.
— Расскажу, — прошептал он, — но ты расскажи мне кое-что взамен. Мы же здесь, чтобы говорить, правда?
Тишина растянулась между ними, как проволока. Её дыхание стало чище, холоднее — но он знал, как звучит защита. Он чувствовал, как под кожей начинает вибрировать память.
— Скажи мне, — начал он тихо, с мнимым любопытством ребёнка, играющего с живым пауком, — у тебя есть муж? А дети?
Дазай всё ещё говорил почти ласково, почти как психолог, что гладит по сломанному сознанию
— Да, — сказала Хината наконец, — муж и двое детей.
Парень кивнул, медленно, как будто соглашается с чем-то давно запланированным. В его лице появилось что-то внимательное, как если бы он вдруг стал скульптором и примерял взгляд к трещине в мраморе.
— А девочка есть? — спросил он.
Эти слова он произнёс тише шёпота, словно они были ключом, который подходит только к одному замку. Тон в них был липким, мучительно вкрадчивым. Не откровенно грязным, но хуже. Пропитанным намерением. Слишком медленным, чтобы быть случайным.Она знала, зачем он это делает. И всё же:
— Есть, — сказала она, — девочка, двенадцать лет
— Двенадцать… — почти пропел он, — возраст, когда кожа ещё не знает боли, а глаза не умеют защищаться. Маленькие девственные девочки… такие прозрачные… как хрусталь. Если ударить — можно услышать, как внутри что-то звонко трескается…
Осаму не закончил, потому что в следующий миг в воздухе хлестнул звук — будто по пруткам решётки ударила молния. Хината резко вскочила, и её рука опустилась на стол с такой силой, что по металлическому каркасу пошла ржавая дрожь. Тень от её фигуры рванулась вперёд, и свет задрожал, будто испугался
— Заткнись! — выкрикнула она, и голос её расколол пространство, как нож рвёт глухую тишину под кожей.
На секунду всё будто смолкло — даже наручники за его спиной. А парень — он не испугался, не отпрянул, не вздрогнул.
Он посмотрел на неё так, как человек смотрит на пожар, который сам же и поджёг. В его лице появилось почти восторженное выражение, как у музыканта, услышавшего долгожданную ноту. Губы его разошлись в улыбке — тихой, внутренней
— Вот… это уже красиво, — прошептал он
И в этой тишине, что наступила после, её крик казался куском живого мяса, случайно упавшим в святилище.
Дазай не сводил с Хинаты глаз. И в этой тишине, где только что звучал её голос, сорванный, раскалённый, всё вдруг стало спокойно. Как после взрыва, когда в ушах стоит гул, а пыль ещё не осела.
— Присядь, офицер, я пошутил. — с ноткой ласки и насмешливости сказал Осаму.
Она смотрела на него. Сердце всё ещё било в горле, как кулак по стенке клетки. Её рука ещё болела от удара, но девушка села для того, чтобы снова владеть собой. Он кивнул, будто удовлетворён. Будто снова посадил королеву на её трон, где ей и положено быть — только внутри клетки.
— Так значит, третья группа… — начал Дазай. — Их не нашли, потому что они ещё живы. Они остались там, где стены сделаны из криков, в подвалах портовой мафии.
— И… что с ними случилось? Они стали пленниками? — с настороженностью спросила Хината, параллельно записывая на планшете информацию.
— Ах, офицер, намного лучше. Я лично снял с них кожу скальпелем, уважительно и медленно, не ломая конечности и тонким слоем. Просто срезал это всё, как ненужную одежду.
— Подождите. — прервала его Хината, в её голосе была нотка страха и ужаса, она не хотела верить, что это правда. — Вы сказали, что они живы, но тогда…
— Всё верно, третья группа живее всех живых. Жаль только, что больше не приспособлены к жизни все подвалов мафии.
Эти слова прозвучали, как похоронный звон, но затянутый, низкий, глухой, не отдающийся эхом, а будто впитывающийся в кожу. В этот момент камера, казалось, сжалась, стены приблизились, потолок опустился. Он замолчал — и тишина опустилась, как саван, тяжёлая, пахнущая сыростью и застарелым страхом, её пальцы едва ощутимо сжались на колене, ногти вонзились в ткань, как будто это могло вернуть ей контроль, как будто это было телом того, кого можно убить — и вдруг, не меняясь в лице, не дрогнув ни одной чертой, он заговорил вновь, но голос стал другим, он не был холодным и не был горячим, он был плавным, почти ленивым, с той шелковистой тягучестью, как у змеи, что ползёт по горлу спящего, и ты не можешь закричать, только чувствуешь, как она холодна.
— Вы такая высокая, офицер. — медленно выдохнул он, словно примеряя каждую букву к её телу — Я всегда думал, что у страха должен быть рост, и теперь понимаю, что это правда. Вы смотрите на меня сверху вниз, а я всё равно хочу наклониться ближе, почувствовать, как у вас стучит пульс на шее, когда вы приказываетe мне говорить.
Хината ничего не ответила, она изо всех сил пыталась сдерживаться и сжалится над этим красивым дьяволом, чтобы не нажимать тревожную кнопку.
— Как бы я хотел насладиться вашим телом в присутствии вашего мужа. — он произнёс это без насмешки, даже без похоти, будто описывал идею для картины или сцену из старого фильма, где любовь и смерть сливаются в одной постели, — Я делал бы это со всем удовольствием, не торопясь, красиво, нежно, чтобы он запомнил, как вы дышите, когда не можете лгать.
Хината не пошевелилась, но по коже её прошла волна — не страха, а ярости, не стыда, а отвращения, смешанного с унижением, как если бы в её душу вбили штырь и проворачивали медленно, чтобы почувствовать, как скрипит металл об кость, и он смотрел, наблюдал, впитывал её реакцию, как будто именно ради неё всё это было сказано, не из желания соблазнить, а из стремления сломать. Он не хотел касаться её — он хотел, чтобы мысль о прикосновении испачкала её изнутри.
— А ваших милых детей я бы продал на чёрный рынок. На органы или в проституцию. — с усмешкой сказал Дазай.
— Сукин сын, это была последняя капля — с этими словами внутри что-то взорвалось, словно давняя трещина, едва заметная в стекле, вдруг расползлась во все стороны, и тело Хинаты поддалось порыву, вздрогнув как натянутая струна, глаза сжались в хищном прищуре, губы плотно сомкнулись, в них застрял почти неслышный выдох, а руки резко оторвались от стола, движение было молниеносным и решительным — она вскочила, не давая страху или сомнению ни единого шанса, её пальцы не дрогнули, когда нажали на тревожную кнопку, сигнал, от которого должно было начаться всё — прибытие помощи, прорыв стены тишины, за которую она шла так долго, к этому моменту, когда уже нечего было терять. Но в этот самый миг, пока взгляд Хинаты был устремлён вперёд, а разум бился о всплеск адреналина, там, за её спиной, скрывалась другая история — история, которую она не видела, не успевала даже предположить.
Осаму сидел неподвижно, с каменным выражением лица, будто застывшая скульптура, но внутри него шла своя борьба — он медленно, почти неощутимо, стиснул зубы, и пальцы одной руки начали жуткий, непривычный ритуал, ломая себе большой палец с такой жестокостью, будто вырывал его из собственной плоти без капли жалости, без крика, без слабости, только холодное, безэмоциональное принятие боли, как часть подготовки, как жертва, необходимая для свободы. Пальцы, освободившиеся от привычных оков, скользнули сквозь металлические кольца наручников, цепляясь и выскальзывая в узком пространстве, и вот уже рука, казалось, выскользнула из них, будто тень скользнула мимо света, мгновенье, когда сам металл перестал быть преградой, а превратился в то, что можно было обойти, сломать или превратить в оружие. Его взгляд, холодный и сосредоточенный, быстро остановился на зубчатом звене, болтающемся на цепи, крошечном, незаметном на первый взгляд, но в его руках — оно обретало новую жизнь, превращаясь в орудие, в холодный клинок, способный разорвать ткань безопасности, чтобы перевернуть всю игру. Он поднял зубчатое звено так, словно держал в руках меч, в полной готовности превратить эту маленькую деталь в начало конца. Девушка нажала на тревожную кнопку, после чего резко обернулась и увидела, как Дазай медленно поднялся со стула, его движения были плавны и беззвучны, словно тень, скользящая по стене, в этот момент она молниеносно схватила пистолет, оружие вспыхнуло в её руках, направленное прямо на него, но прежде чем она успела сделать хоть шаг или произнести слово, пространство между ними взорвалось жестокой бурей — рукопашный бой разгорелся внезапно и беспощадно, тела сталкивались.
— Я уверен, мы успеем до прихода наших друзей — игриво произнёс Осаму. — И я знаю, что женщины слабее мужчин, поэтому буду поддаваться, дорогуша.
Удары летели, звуки кулаков и стонов заполнили камеру, каждый миг был наполнен острым ощущением борьбы за жизнь, и в финальном отчаянном рывке, когда Хината оказалась в его крепком захвате, сердце бешено колотилось, дыхание сбивалось, но именно тогда, с последним усилием, она вырвала свой пистолет из его ладони, направила дуло и выстрелила — пуля с резким звуком пробила его плечо, наполняя воздух стоном боли и ненависти, мгновение висело в воздухе, словно хрупкое равновесие между жизнью и смертью.
— Правительственная мразь. — от выстрела прошипел Осаму, его плечо пронзала резкая боль от пули.
Он словно в один момент перехватил пистолет в свои руки и ударил Хинату прикладом, но она всё ещё держалась на ногах. Словно этого было мало, Осаму продолжил наносить удары кулаком с такой жестокостью, словно она ему всю жизнь испортила. Кровь начала проступать на лице девушки, а оперативники должны были прибыть минимум через десять минут, система работала ужасно и именно в этот момент это отразилось ярче всего. Нос уже был в мясо, все хрящи перемещены не на свои места и переломаны, словно у милого агнца, которого принесли в жертву.
Когда Хината была настолько избита, что от боли и слабости не могла стоять на ногах, Осаму дал ей вырваться, тем самым подарил надежду. Она ползла, опираясь на руки, пытаясь быстрее найти хоть какое-то оружие, но не успела опомнится, как парень одним движением ноги перевернул её на спину, крепче схватив пистолет рукой со здоровым плечом. Дазай начинает грамотно и филигранно распоряжаться её телом, словно он — мясник на забое, а она — кусок мяса, которое ему предстоит разделать со всей любовью и заботой.
— Это тебе не игрушки. — именно эти слова прозвучали, как последнее, что она услышит. Но, к сожалению, это было не так. Следующими выстрелами он прострелил колени Хинаты, дабы та не могла двигаться и полностью осталась в его распоряжении. Горячая кровь всё ещё стекала по его руке, обдавая конечность жаром. Осаму резко и бесцеремонно берёт офицера за руку и садит на тот стул, на котором до этого сидел он. Парень желал показать ей расправу и месть за это мнимое превосходство органов власти над преступниками. Хината дышала резко, в её глазах бушевала злость, паника и тот огонь, за который он, возможно, и выбрал её — он смотрел на неё, не как на врага, даже не как на женщину, а как на откровение, и в этом взгляде не было похоти, но было обожание, от которого стыла кровь. Он видел в ней цветок — не хрупкий, нет, а ядовитый, колючий, как алый олеандр, цветущий над костями. Он любовался ею, как произведением трагического искусства, как телом воина, которое можно превратить в икону.
— Знаешь, — почти шептал он, наклоняясь к ней, — ты могла бы стать прекрасным ангелом правосудия.
Он не лгал, для него она и правда была откровением. Образ в рубашке и брюках, с холодным оружием и хладным сердцем, чистая, несгибаемая, но, как он считал, ещё не очищенная от иллюзий. Поэтому он действовал, как скульптор — жестоко, точно, бессердечно. Его пальцы вцепились в ткань её рубашки и рванули вниз — не с вожделением, а как акт искупления, как будто он снимал с неё символ лжи и власти, обнажая не тело, а суть. Материя треснула под его руками, обнажив кожу, скрытую бронёй плотного бюста, грудь вздымалась в прерывистом дыхании, и он, не касаясь, просто смотрел. Не как мужчина — как Бог, в своём безумии творящий нового ангела из пепла и боли.
— Не двигайся, — прошептал он, почти ласково, и снова склонился, не для того, чтобы причинить ей боль, а чтобы вложить в её сознание свой голос, как шёпот за гранью, шёпот мафии, шёпот расплаты. Осаму собирался вылепить из неё символ — ангела, несущего суд от его имени. И не понимал, что Хината — не символ.
Взяв зубчатое звено от наручников, парень принялся к филигранной работе, что требовала не только опыта, а еще и трепета перед этим делом. Это словно акт любви перед девушкой, этим он говорил: «я выбрал именно тебя». Осаму сделал глубокий надрез на шее. После, чтобы подготовить почву, он произвёл вертикальный разрез по линии груди к животу, обнажая плоть. Дазай это делал настолько с хирургической точностью, чтобы офицер оставалась в живых, и одновременно сходила с ума от боли, словно ритуал доказательства.
Разрез по линии груди был сделан для того, чтобы после наклонить её спину чуть вперёд, обнажив выглядывающие позвонки. Парень некоторое время посмотрел на это, ему очень нравилось худощавое телосложение, какое и было у Хинаты. Во время процесса он то и дело повторял фразы, гладя её по спине:
— Как из святой лжи вылепить икону истины? Надо разрезать… очень аккуратно…
После этой фразы произошло то, от чего мог бы пронестись пронзительный крик, если бы не перерезанное на живую горло девушки. Она так хотела закричать, но не могла. Хината уже тысячу раз пожалела, что взялась за допрос этого психопата. Ведь выпутай информацию у такой шишки, и вот тебе лёгкая премия. Тем более он привязан, есть кнопка охраны, да и у неё был пистолет. Как жаль, что система даёт сбои.
Осаму зубчатым звеном от наручников аккуратно, ровно по линии позвоночника, провёл острым предметом и снял часть кожи, обнажив плоть. Лоскуты кожи висели словно крылышки ангелочка, какими и должны были стать.
— Ты ведь хотела разобраться в моём деле, офицер? Что ж… теперь ты станешь частью улики. — произнёс парень ей на ухо.
Хината не сразу поняла, что боль началась. Она возникла где-то глубоко, не как удар, не как огонь, а как медленный, вязкий холод, который проникает в кости, в нервы, в разум. Тело ещё пыталось сопротивляться — конвульсивно дёргалось, напрягало мышцы, сжимало зубы, пытаясь не дать вырваться крику, но голос сам прорывался из горла, сорванный, хриплый, чужой. Воздух стал густым, как мрак, как масло, которое не даёт дышать — и с каждой секундой казалось, что сама реальность сгущается, слипается в один непроглядный, липкий страх
Боль не была точечной — она охватывала всё, забиралась под кожу, словно там была её настоящая обитель. Когда острое лезвие прошлось по шее, разум Хинаты сжался, как при судороге. Сердце бешено стучало, как загнанное животное, глаза отказывались видеть, зрачки то сужались, то расширялись, в панике и в бессилии. В какой-то момент всё стало размытым: он говорил что-то, он любовался, говорил тихо, нежно, будто бы ухаживал за ней, а она больше не могла отличить, где его голос, а где её внутренний крик, где он гладит, а где рвёт. Хината чувствовала, как с каждым движением становится всё меньше собой. Разум пытался отстраниться, улететь, забыться, построить воображаемую комнату, где она всё ещё стоит в форме, где держит в руках оружие, где отдаёт приказы, где она — не жертва. Но всё рушилось. Он ломал не только тело — он вторгался в саму суть, туда, где пряталась её решимость, честь, долг. Он прикасался к этим вещам лезвием, вонзал холодные фразы в самые хрупкие её принципы.
Стоны и всхлипы Хинаты усилились на том моменте, когда Дазай начал раздвигать и натягивать её кожу по разным сторонам тюремной камеры, одну часть зацепив за решётку, другую за ту самую тревожную кнопку. Финал картины наконец нарисован — окровавленные, неестественно растянутые по камере кожные покровы девушки, полное ужаса лицо ещё живой Хинаты. Кровь стекала по её животу и обнажённой груди, что только заводило Осаму.
— Была бы ты не такая изуродованная, ангел правосудия, мы бы с тобой развлеклись. — он словно ничего не сделал, говорил об обыденных вещах.
Он не спешил уходить — стоял над ней, словно художник, отступивший на пару шагов, чтобы оценить картину. В его взгляде не было ненависти, только тишина, такая ровная, что она казалась страшнее любого крика. Затем Дазай наклонился, поднял с грязного пола одеяло из соседней камеры — выцветшее, пропахшее ржавым железом и чужими страхами, одеяло, которое несло в себе память о чьих-то бессонных ночах и бесполезных молитвах. Он накрыл ею Хинату так, будто закутывал в саван, будто это был финал обряда, а не просто укрытие. Лицо её, мраморно-бледное, едва дышащее, завесилось одеялом, как у жертвы на алтаре. Он задержался, провёл пальцами по краю ткани, а затем тихо скользнул в соседнюю камеру, оставив за собой лишь запах крови и ослепляющую пустоту. Двери взорвались звоном металла, словно мир рванул на части. В коридоре послышались шаги — тяжёлые, быстрые, с хриплым дыханием и звуком оружия, готового к выстрелу. Первым ворвался он — муж Хинаты, в чьих глазах жила та же безумная паника, что была в её взгляде всего несколько минут назад. Его руки дрожали, но оружие было твёрдо в его пальцах, как продолжение сердца, которое стучало, сбиваясь с ритма. Он увидел движение. Едва заметное, почти иллюзорное — ткань на груди Хинаты дрогнула от слабого вдоха, но для него это стало как выстрел в собственной голове. Всё смешалось: отчаяние, страх потерять её, мысль о том, что враг рядом, что ловушка может сомкнуться. Он не ждал, не думал. Его пальцы нажали на спуск, будто чужая воля управляла ими. Первый выстрел прорезал тишину, словно разлом. Второй — отрезал остаток надежды. Третий, четвёртый, пятый, шестой — будто рвал не ткань, а пространство, разрывал саму судьбу на куски. Каждый звук отдавался в его голове, как колокол, заглушая всё, кроме боли, которая разрасталась лавиной. И только после последнего выстрела стало понятно — слишком поздно остановиться. Тишина накатила на комнату, густая, как чёрная вода. Мужчина стоял, не мигая, с пистолетом в руке, который теперь казался ему ледяным, мёртвым предметом. Он смотрел на одеяло, на пятна, расползающиеся по ткани, и не слышал, как кто-то за спиной произнёс глухо, бездушно:
— Цель устранена. Будет произведён осмотр.
И лишь там, в соседней камере, за решёткой, притаился чужой взгляд — взгляд, в котором жила холодная насмешка, изломанная радость. Осаму видел всё, и эта сцена для него была не трагедией, а завершением картины, написанной его руками.
— Цутому, — голос коллеги прозвучал глухо, словно из подземелья. — Осмотри. Нужно знать, кого мы… кого ты…
Он не ответил, только сжал пистолет, будто от этого можно было удержать остатки мира, и медленно шагнул вперёд. Ноги дрожали не от усталости — от того, что всё внутри него, всё, что звалось любовью, долгом, семьёй, человеком, — начало ломаться, как стекло под сапогом. Он подошёл к телу, накрылому серым, тяжёлым одеялом, под которым, как ему казалось всего секунду назад, пряталось нечто иное — угроза, враг, чудовище. Он опустился на колени, даже не замечая, как грязь тюрьмы въедается в форму, как руки его дрожат, пока пальцы тянутся к краю ткани. Одеяло соскользнуло, как вуаль с гроба. И тьма, которая всегда была вокруг, вдруг вжалась в точку — в глаза, в зрачки, в сломанное лицо Цутому. Его дыхание сбилось, всё тело выпрямилось от ужаса, который уже не мог быть назван ни болью, ни страхом, ни виной — это было нечто большее, нечто древнее, то, что разрушает человека изнутри, медленно и окончательно. Грудь, изрезанная, словно пергамент проклятого писания. Следы надрезов по горлу, по плечам. Натянутая до прозрачности кожа по углам камеры, это была она. Его жена — Хината. Женщина, с которой он делил кухонные разговоры о детях, с которой спал лбом к лбу в тихие ночи, с которой ссорился и мирился, в которой он верил, даже если не верил уже ни в Бога, ни в службу. Он добил её…не террорист, не одарённый из списка опасных, не чудовище. Он, её муж. Мир вокруг будто исчез, коллеги стали тенями. Голоса приглушились, как под водой. Он смотрел на её лицо, и даже сквозь смерть в нём оставалось что-то — не укор, не боль, не прощение. Страшная пустота, всепоглощающая пустота, в которой он утонул мгновенно. Взгляд его закрылся изнутри, будто в нём зажгли свечу и сразу задули.
— Хината… моя Хината… — мужчина упал к её коленям и начал горько плакать, словно ребёнок, когда его мама ушла. — Я отомщу этой твари и ты сможешь спать спокойно, я тебе…
Не успел Цутому договорить, как раздались три выстрела, которые пришлись точно в голову его заворожённых зрелищем коллег. Мужчина резко обернул голову и увидел виновника торжества — Дазая Осаму, сладкоголосого дьявола, что так любезно беседовал с его женой. Цутому хотелось сделать с ним тоже самое, что он сделал с Хинатой, только ещё приумножить и переломать все кости этому гаду, изуродовавшему его любимую жену, мать его детей.
— Отомстишь за что? Не я выпустил в этого ангела правосудия шесть пуль. — непринуждённо сказал Осаму, наводя на мужа Хинаты пистолет. — Твои последние слова?
— Ты сволочь! — Цутому схватил пистолет из кобуры и уж было хотел направить его на мафиози.
Но Осаму его опередил, выпустив в мужчину поочерёдно так же шесть пуль. Две прямо в колени, третья в грудь, четвёртая и пятая в плечи, а шестая — самая долгожданная и сладкая, влетела прямо в голову несчастного вдовьца.
— Семья в сборе, браво. За ваших детей не беспокойтесь, Хината-чан, они попадут в руки моего хорошего друга. — с наслаждением сказал Дазай, и уходя, завершил фразу его именем. — Одасаку, надеюсь, вы его не ищите?
Примечания:
тгк с музыкой и подборками: miniruuui
