Сделка с богом

Утро вступало в свои права медленно, будто не решаясь тревожить новый день. Сквозь тонкую ткань занавесей в комнату проникал мягкий золотистый свет, переливаясь на мраморных плитах пола и играя на резных колоннах у стены. Воздух был прохладным, с привкусом свежести, который бывает только в новом доме, где ещё не впитались запахи прожитых лет. Строитель медленно открыл глаза. Ему снилось что-то размытое и странно приятное — словно полупамять о голосе, говорящем об удаче, о вечности, о чём-то личном. Сон рассеивался, но ощущение оставалось. Лёгкость. Тепло. Он пошевелился — и лишь тогда почувствовал вес. Мягкий, почти невесомый, но определённо присутствие. Он опустил взгляд... и замер. На его груди, словно устроившись там с вечера, покоилось чьё-то тело. Светлое, тёплое, почти невесомое. Тонкие локоны лежали у него на плечах, дыхание касалось шеи, как ветер. Это была она. Теламон — нет, Шедлетский — принял свою женскую форму. Полуоткрытая туника мягко спадала с плеч, обнажая изгибы тела, которое казалось высеченным из лунного света. Грудь медленно поднималась от дыхания, рука была наброшена через живот Строителя, как будто он — её подушка, якорь или что-то более глубокое. Уши у Шедлетского украшали крошечные коричнево-золотые крылья, как у ночного мотылька. Они чуть дрогнули, почувствовав движение. И вот — она открыла глаза. Зрачки были золотыми, с живым блеском. Улыбка появилась медленно, почти лениво — уголки губ приподнялись, и взгляд стал игривым, тёплым, почти дерзким. — О, — тихо, с утренней хрипотцой выдохнула она, — ты краснеешь. Как виноградный сок на белом мраморе. Строитель густо покраснел, словно подтверждая её слова. Он отвёл взгляд, чувствуя, как сердце начинает стучать быстрее, и всё внутри смешивается — смущение, удивление, волнение. — Ты… ты опять… — начал он, не зная, как закончить. — Спала с тобой? — подмигнула она. — Не волнуйся, ничего неприличного. Почти. Просто ты был тёплый. А ночь была прохладной. Боги ведь тоже мёрзнут. Иногда. Она потянулась, словно кошка, прикрыв рот рукой, и снова устроилась рядом, теперь уже боком, смотря ему в глаза. — Я хотела быть ближе. А ещё мне интересно, как ты будешь вести себя, когда божество лежит у тебя на груди, — с этими словами она снова слегка хихикнула. — Ты думаешь, что привык ко мне? Ошибаешься. Я меняюсь. С каждым днём. Как и ты. Строитель не знал, что сказать. Его жизнь когда-то состояла из чертежей, проволочных моделей и бесконечных проволочек. А теперь он жил с богом, который то превращался в юношу с виноградом, то в женщину с лукавой улыбкой и крыльями. — И всё же, — вдруг сказала она, серьезнее, — мне нравится, как ты краснеешь. Это… делает тебя живым. Настоящим. А я, — она посмотрела в потолок, — так устала от лжи и образов. — Ты правда… остаёшься? — Да, — кивнула она. — Я заключила сделку с тобой не ради одного здания. Я хочу быть частью твоей жизни. Не только как покровитель, но и как… спутник. — Почему? Теламон на мгновение замер. А потом мягко, почти нежно сказал: — Потому что ты видишь. Не только камень и линии. Ты видишь суть. И ты не испугался. Даже сейчас, когда не понимаешь половины из того, что происходит, ты стоишь. Думаешь. Чувствуешь. День выдался насыщенным, как и обещал Теламон — или Шедлетский, как он теперь называл себя в глазах людей. Город, казалось, ждал своего архитектора: чиновники рассыпались в похвалах, заказчики кивали с одобрением, и даже рабочие, обычно суровые и немногословные, смотрели на Строителя с уважением. Но всё это казалось… приглушённым. Не из-за усталости, нет — в нём что-то начало меняться. Слишком уж тихо в его голове звучала мысль, которую он пытался игнорировать: «Ты ведь уже не просто человек». К вечеру, когда сумерки начали прятать город под шелковым покрывалом ночи, он вернулся в свой новый дом — и вновь не был один. Шедлетский уже ждал. На этот раз он — она — стояла у окна, в лёгкой тени, отбрасываемой занавесью. Волосы были распущены и сверкали в мягком лунном свете серебром. Фигура утончённая, тонкая, будто сама ночь вылепила её из ветра и мягкой пыли звёзд. — Ты выглядишь уставшим, — прошептала она, не оборачиваясь, но услышав шаги. — Ты опять… — начал он, но оборвался. Уже не злился. Уже не удивлялся. Просто знал: она всегда будет приходить. Она повернулась, медленно, с загадочной полуулыбкой. — Я хочу напомнить тебе… кое-что важное, — её голос стал ниже, чуть серьёзнее. — В нашей сделке есть не только дар удачи, не только слава и признание. Ты ведь помнишь, Строитель, что часть себя ты тоже должен отдать. Он замер. Слова напомнили звон цепей, от которых, казалось, он освободился. Но сделка была заключена — и их звон просто затих на время. Она подошла ближе. Медленно. Не как охотник и не как богиня. Как кто-то, кто умеет ждать. Кто уверен, что время на её стороне. — Но не бойся, — мягко продолжила она, — я не пришла забрать тебя целиком. Ещё нет. Пока… Я просто беру то, что ты уже начал мне отдавать. Шедлетский обвила руками его шею. Плавно, без напряжения. Коснулась его лица — сначала одной щекой, потом другой. Поцеловала в висок. Потом — чуть ниже. А потом — прямо в уголок губ. Всё это не как требование, не как власть. А как напоминание: он — её. По выбору. По слову. По судьбе. Строитель дрогнул. Но не от страха. Его руки сами нашли её талию — тонкую, тёплую. Он не думал. Просто — принял. Это чувство, эту близость, это странное спокойствие рядом с тем, кого ещё недавно считал невозможным. — Почему ты это делаешь? — спросил он чуть хрипло. Она прижалась лбом к его лбу и прошептала: — Потому что ты живёшь так, как мечтают жить боги. Не ради власти, не ради славы — а ради смысла. А такие, как ты… вкусны. В самом глубоком значении этого слова. Их лица были так близко, что дыхание сливалось в одно, лёгкое, тёплое облако между ними. Строитель ещё чувствовал, как дрожит в груди сердце — не от страха и не от волнения. Это было нечто иное. Как будто все камни, что он носил в душе — недоверие, одиночество, напряжение долгих лет борьбы за признание — вдруг начали осыпаться. Шедлетский, всё ещё в женской форме, глядела на него с лёгкой насмешкой — но не язвительной, а тёплой, мягкой, как у тех, кто давно знает, чем всё закончится, и не торопит. Пальцы провели по его щеке, чуть касаясь, будто художник пробовал текстуру мрамора перед первым ударом резца. — Ты всё ещё думаешь, что держишь контроль, — прошептала она, — и это… мило. Их губы встретились. Без резкости, без навязчивости — как если бы два мира, давно существовавших рядом, вдруг поняли, что могут быть единым целым. Всё исчезло: комната, мраморный пол, стены нового дома. Остался только миг. И в этом миге было странное спокойствие, которого у Строителя не было никогда. Он не сопротивлялся. Не потому что поддался — а потому что впервые за много лет не хотел убегать. Теламон или Шедлетский, или кто бы он ни был на самом деле — отвечал на поцелуи с лёгкой игривостью, как будто дразнил, проверял, испытывал… Но каждый раз — мягче, теплее, ближе. Это была не игра ради власти. Это был язык, на котором боги говорили с теми, кого признавали равными. Или почти равными. — Вот видишь… — тихо сказал он, — всё становится легче, когда не сопротивляешься. Он провёл рукой по волосам Строителя, затем лёг на спину, притянув его рядом с собой. Они лежали в полумраке, и лёгкий свет из окна играл на их лицах, оставляя в глазах отблески звёзд. — Я не знаю, что делать с тобой, — прошептал Строитель, не открывая глаз. — Не делай ничего. Просто будь. Я ведь уже с тобой. Не как бог — как... тень на твоём плече. Муза, если хочешь. Или карма. Он усмехнулся. — А ты всегда такой философ? — Нет, — ответил Теламон. — Только когда люблю. Уголки губ бога невольно поднимаются в полуулыбке, ведь она чувствует, что сейчас получит то, что так давно хотела — его. Её уши немного горят от страсти, а в мыслях только грязная похоть. Нежные тонкие руки едва заметно перемещаются на тело, нелепыми движениями касаясь груди. Она совсем растерялась перед ним. А Строителя лишь возбуждают эти действия. Строитель не может терпеть, осознавая, что мог бы уже сделать с ней то, что хотел. Но он терпит, хочет довести её до самого возможного предела. Теламон бессильно отпускает плечи парня, снова сжимая белоснежные простыни под собой. Скоро они точно окрасятся под их страстное настроение — в красный. Руки жёстко хватают Шедлетского за аппетитную грудь. Он только теперь чувствует, насколько она нежная и бархатная. Как она идеально ложится в его ладони, создавая некое ощущение природной совместимости. В грубой руке будто лежит какое-то сокровище. Но это не заставляет Строителя быть нежнее. Каменный стояк архитектора уже доставляет лёгкий дискомфорт, но он старается терпеть. И это только для того, чтобы довести бога. Парень понимает, что для этого ему надо очень сильно стараться, а Теламону достаточно просто посмотреть на него своими милыми глазами с невинно хлопающими ресницами, сердито надувая губки и обиженно отворачиваясь. И Строитель захочет Теламона. Захочет так, что она потом не сможет вылезти из-под парня в надежде передохнуть. Он не позволит ускользнуть. Бог в виде девушки так шикарно стонет своим тонким голосом, заставляя архитектора трепетать в диком наслаждении. Он пальцами трепетно сжимает маленький, словно бусинка, сосок, сочно его оттягивая. Теламон игриво закусывает губу, чтобы не застонать. И чёрт бы его побрал — выглядеть так сексуально во всём, что бы бог ни делал. Но руками играться с её грудью не так интересно, как, например, ртом. Строитель медленно, хищно смотря в её обескураженные глаза, спускается к манящим округлостям и языком очерчивает контур ореола красивых сосков. Бог шепчет его имя, и, о, Боже, парень почти теряет контроль над собой, но собирается с мыслями. Этот раз для него особенный. Архитектор снова шумно рычит ей в ухо, прикусывая мягкую мочку. Она напряженно вздрагивает и тихо стонет, ведь уши — слабое место бога. И он это знает — пользуется. И вот когда горячая спина едва касается прохладной стены, передавая всё тепло ей, по телу пробегают тысячи мурашек, покрывая кожу такими по-странному милыми бугорками. Теламон неровно дышит, поднимая голову и обхватывая сильнее парня руками за шею. А член всё также, немного касаясь, скользит между влажных паха. Строитель цепляется в шею, всасывая молочные лоскуты кожи, оставляя багровые засосы. Ключицы, плечи, грудь. Всё было просто покрыто его метками. Строитель настолько сильно хочет, чтобы все знали, насколько бог ему нравится. Как вдруг Строитель немного грубо и нагло переворачивает Теламона на живот, приподнимая таз. Она затихает, но рвано дышит, ещё не отойдя от нахлынувшего оргазма. А архитектор рукой уже ведет по спине, касается очерченной красивой талии, плавно переходящей в шикарные бедра, задерживается на больших сочных изгибах, крепко их сжимая. И с размаха шлёпает. Громкий и болезненный хлопок заставляет Теламона вскрикивать то ли от боли, то ли от наслаждения. — Я наигрался. Тело его засветилось мягким, неярким светом — и в следующий миг перед Строителем снова оказался Теламон в мужской форме. Всё тот же взгляд — полный вековой мудрости и чего-то другого, тёмного, как глубины старого моря. Всё те же кудри, тёмные, упругие, словно из тени вылепленные. Он был спокоен, даже слишком — как бык перед прыжком или гроза перед первым раскатом грома. — А теперь, — прошептал он, — теперь... ты мой. Он потянул Строителя на себя — без усилия, будто в этом жесте не было силы, только воля, древняя и несокрушимая. Руками провёл по его талии, чуть задержавшись, как будто запоминая каждую черту. Его прикосновение было немного похотливым — это было требование и мольба, жажда и благоговение в одном движении. — Я сделал тебя великим, — сказал он. — Но ты сделал меня живым. Он приблизился. Их лбы коснулись друг друга. Воздух между ними загустел, и когда их губы встретились — это было не просто прикосновение. Это была вспышка, будто от удара молнии где-то глубоко внутри, в сердце, в душе, в самом корне бытия. Теламон целовал его так, словно не хотел забыть ни один миг, ни один вдох. В этих поцелуях не было требовательности — только страсть, сдержанная веками. Глубокая, жгучая, настоящая. Строитель, сначала оцепенев, ответил — и что-то в нём треснуло, будто ледяная корка на реке весной. Слова потеряли смысл. Остались только чувства. Теламон отстранился, но лишь на мгновение — и посмотрел прямо в глаза: — Я не просто бог силы, — тихо сказал он. — Я бог упорства. И когда я чего-то хочу — я не отпускаю. Пылкое смущение охватило каждый сантиметр тела Строителя. Он нервно схватился за оголённые плечи брюнета, ощущая дрожь своего тела. Он был уже полностью голым, как и Шедлетский, который всё продолжал покрывать ключицы, шею и живот мелкими поцелуями, заставляя сероволосого таять под ним. Пытаясь свести ноги вместе, архитектор поджал губы. Архитектор медленно опустил взгляд вниз, глядя на один палец, смазанный в чём-то и подставленный к его отверстию. Когда успел?! А главное чем... Строитель коротко кивнул, понимая, что выбора у него особо нет. Они достигли своего пика. Слегка выгибаясь в спине, он шумно выдохнул. На что он согласился? Кажется, его точно где-то обманули... Царапая ногтями ткань, серовласый ощутил новую волну мягких поцелуев на своём теле. Не то чтобы ему это сильно нравилось... Строитель обвил своими руками шею бога, прижимаясь ближе. В него вошёл уже второй палец, от чего парень мелко задрожал, утыкаясь носом в коричневые волосы... друга. Брюнет примкнул к чистой шее перед ним, оставляя яркий засос. Стоило бы признаться, но архитектор не мог похвастаться большим опытом за своей спиной. Третий палец вошёл вполне свободно. Могло ли это означать готовность парня принять в себя что-то другое? Возможно. Но Шедлетский слишком сильно беспокоился за комфорт Строителя, поэтому просто не мог остановиться на статусе «удовлетворительно», нужно было сделать так, чтобы архитектор кричал от удовольствия, а не боли. Собственные мысли заставили его покрыться новым слоем похоти. Бог вытащил пальцы. Поднимая взгляд на красное лицо, он подставил головку к дырочке, ожидая согласия от архитектора. Парень коротко кивнул, немного шире расставляя ноги для удобства. Сразу же после кивка бог стал медленно и аккуратно входить, подмечая все изменения в лице партнёра. Строитель запрокинул голову, немного сильнее сжимая свои руки на шее Шедлетского, и из его рта вылетел первый глухой стон. Остановившись на половине, брюнет поцеловал лежачего в шею, а после в щёку. Неспеша он покрывал тело парня лёгкими поцелуями, пока тот старался отдышаться. Теламон поджал губы, делая первый медленный толчок, от которого Строитель вздрогнул, шумно выдыхая. Он продолжил двигаться, постепенно чуть-чуть ускоряя темп под нарастающие стоны архитектора. Стоило только богу немного поменять угол, как серовласый выгнул спину, громко то ли простонав, то ли вскрикнув. Шедлетский тут же остановился, удивлённо глядя на любовника. Строитель ничего не ответил, будто и не мог вовсе, а вместо этого впился ногтями в спину бога, вызывая шипение. Парень постарался насадиться на чужой член так, чтобы попасть по той самой заветной точке, но брюнет опередил его, продолжая делать медленные толчки, тем самым вызывая странное хныкание и больше просьб ускориться. И кто такой Теламон, чтобы не исполнить мольбу своего смертного? С полным вагоном нерешительности бог всё же ускорился, входя именно под тем углом, под которым серовласый громко выстанывал его имя и царапал белую чистую спину. Архитектор закатывал глаза, уже не соображая, что он делает и что происходит. Он уже почти не ощущал эти короткие поцелуи в ключицы и тяжёлое дыхание рядом со своей шеей. Он чувствовал лишь его внутри себя и, мог бы дать голову на отсечение, это действительно хорошо. Бог постепенно перешёл на вполне быстрый темп, руками достаточно сильно сжимая мягкие бёдра архитектора. Его взгляд был затуманен, а сам он действовал будто по инстинктам, которых у него и нет. Он чувствовал, как приятно сжимают стенки прямой кишки вокруг его члена. Чувствовал, словно уже готов кончить. Строитель прижался настолько близко, насколько мог, кончая себе на живот с глухим стоном. Теламон опустил руки на постель и кончил прямо внутрь серовласого, стиснув зубы. Пару секунд он смотрел перед собой, пытаясь прийти в себя, а Строитель старался отдышаться, всё ещё не отпуская бога. После вспышки страсти, когда поцелуи утихли и дыхание вновь стало ровным, они остались лежать рядом — не касаясь, но ощущая друг друга в каждом сантиметре пространства между ними. Комната будто застыла во времени: лучи утреннего солнца проникали сквозь резные ставни, разливаясь по стенам янтарным светом, как мёд на стекле. Тишина была наполнена — не пустотой, а мягким, невесомым покоем. Теламон, всё ещё в мужской форме, лежал, закинув руки за голову. Его кудри раскинулись по подушке, а в глазах больше не было той дерзости, с которой он обычно смотрел на мир. В них плескалось что-то другое — усталость, умиротворение... быть может, даже благодарность. — Знаешь, — сказал он, не поднимая взгляда к потолку, — я ведь давно не отдыхал вот так. Не просто лежал и... слушал, как кто-то рядом дышит. Строитель, приподнявшись на локте, глядел на него в полутени. Он не знал, что ответить. В груди было тревожно и спокойно одновременно — странное ощущение, как будто ты в лодке на тихом озере, и не знаешь, унесёт ли тебя ветер или всё-таки оставит здесь, в этом молчании. — А ты часто так с теми, кому даёшь своё благословение? — вдруг спросил он и сам удивился тону своего вопроса — в нём не было ревности, но был оттенок чего-то личного. Теламон усмехнулся, медленно повернув голову в его сторону. — Нет, — ответил он, — обычно я даю, беру и ухожу. Но ты... ты не такой. Ты спокоен снаружи, но внутри тебя — как пламя, спрятанное под пеплом. Меня это тянет. Даже сильнее, чем я бы хотел. Он потянулся, положил ладонь на грудь Строителя — легко, почти символически. — Знаешь, — промурлыкал Теламон, опираясь на локоть и улыбаясь, — ты выполнил лишь часть сделки. Это был только первый шаг. Он наклонился чуть ближе, голос его стал мягче, почти шёпотом, но в этих нотках была странная, вкрадчивая опасность: — Ты получил удачу. Славу. Одобрение. Всё, о чём мечтал. Но помни… Всё это имеет цену. Меня. Не на день, не на ночь. А на всё то время, пока твой успех живёт. Пока твои проекты восхищают — я с тобой. Он провёл пальцем по вороту туники Строителя, лениво, как бы между прочим: — А значит, такие… моменты, как сегодня, — он усмехнулся, — могут повторяться. Чаще. Без предупреждения. Без просьбы. Потому что я — не просто благословение. Я — последствие. Строитель вздохнул, прикрыв глаза. Он не знал, чего в нём больше: страха, раздражения или тайного, почти болезненного любопытства. Но одно было ясно — путь назад уже давно исчез, как песок, унесённый волной. Теламон улыбнулся шире, видя это молчание: — Привыкай, архитектор. Ты ведь сам открыл дверь. А я — просто вошёл.