В тихом омуте

— В тихом омуте, Гвейн… Водятся черти. Да. Когда-то подобное ему сказал отец. Нынешний сэр Гвейн вспомнил об этом сейчас, тупо уставившись в далекую стену меж прутьев решетки. Его омут тихим не был — отнюдь. И в нём… И в нём чертей не водилось поэтому. Совсем никаких — так он, все же, считал. В нём чертей не было и в помине — это знали все. Никто не сомневался в доблестном простаке Гвейне, безызвестном сыне разорившегося дворянина с темным прошлым. Никто не воспринимал этого разнузданного непокорного смелого рыцаря всерьез. Никто им не дорожил — почти и наверняка. Черти в нём не водились, не жили и не множились — жить им, в принципе, было негде. Он не удобрил для них почву, не обустроил заботливо место — ведь сам он собой не дорожил. Совсем и ни сколько. Он жил секундой, действием и моментом. Планов не строил — решения принимал в одно мгновение. И ни о чем никогда не жалел. Ни о чем, кроме… — Ведите его в зал, — отдавалось в ушах скрежещуще, и он лишь сжимал зубы до скрипа — чтоб не послать на все четыре. Ни о чем не жалел он, кроме отсутствия возможности прикончить ту, что так смело стояла сейчас перед ним — почти смеялась. Улыбка рвала губы — лишь в ожесточенный оскал сумасшедшей ведьмы. Моргана давно лишилась рассудка — Гвейну казалось. Моргане труда не составило бы содрать с него кожу живьем — Гвейн знал. Руки чужие липли к голой спине по обе стороны, царапаясь и жаля металлом оружия — его тащили вверх по лестнице, не заботясь о целостности костей. И когда похоронный шум сотен голосов взорвался в барабанных перепонках, она материализовалась прямо перед ним, в самой пустоте — как последняя надежда. На лишение рассудка. И жизни. Вышла из тени, словно из тягучести загробного мира — он лишь скривил в отвращении губы, махнув головой, мол, плевать. Смешно. Наверное было. Она посмеялась. И он почти. Тоже. Взглянул в самые глаза её, в зрачках найдя отражение собственных. Улыбка натянутая растаяла в миг — он и не заметил. Моргана была прекрасна — он не был слепым, чтобы этого не признать. Моргана была. Он не закончил — сплюнул под ноги, в короткой попытке забыться. Отвлечься от мысли этой совершенно глупой. Ибо. Не к месту все это было. Моргана была прекрасна. Да. Обожгла горячечной теплотой рук своих его собственные ладони, сведя их в молитвенный жест. Гвейн в бога не верил. Моргана не верила тоже, вручая ему деревянный крест. Зажала меж кистей его. Совершенно ледяных, как у настоящего трупа. Он ими не двинул — дал ей почувствовать власть. Которой она и без его скупого участия обладала. Ногтем царапнула кожу на предплечье — совсем, впрочем и как бы, невзначай. В окно пахнуло холодом — настоящим самым. Загробным и кладбищенским — Гвейн кивнул, ни капли не удивленный. Гвейн кивнул, найдя отражение свое в её зрачках. Моргана кивнула тоже. Теплая рука кончиком пальца мазнула по разветвлению фиолетовых вен, выступивших болезненно. И остановилась на толстой веревке. Гвейн голову опустил, считая сколы на плитке. Гвейна тряхнуло вдруг — амбал задел плечом, и ребра кольнула ребристость настенного камня. — Вашему вниманию, господа! — голос ведьмы этой разнесся по залу предзнаменованием смерти — Гвейн знал — его собственной, — Самый доблестный рыцарь Камелота. Толпа взревела. Злость разодрала горло — Гвейн смолчал. Все же. — Посмотрим, как ты справишься в этот раз, сэр Гвейн, — не сказала — прошипела, змея самая настоящая будто. Крепче вложила в ледяные ладони его деревянный крест. На, помолись, мол — он не понял. Она объяснила. Почти великодушно: — Тебе ведь нужно оружие, — повысила голос. Так, чтобы слышали все. Оглянулась, блеснув в свете факелов жемчугом зубов — наемники с оружием наперевес осклабились в ответ. — Давай же, рыцарь. Докажи, что ты чего-то стоишь, — наклонилась ближе, к самому уху, уронила на выдохе. Так, чтобы слышал лишь он. Дыханием опалила ледяную привычно кожу, и он смолчал все же, едва дернувшись к ней навстречу в неизведанном порыве задавить собственным телом. — В тихом омуте, ведь… Ему захотелось. Нестерпимо захотелось смолчать. — Водятся черти. — а он ответил, закончив за неё, растянув губы не в улыбке — в жалком её подобии. Её это рассмешило. Точно совершенно. Только вот не знала она, что в Гвейне чертей не водилось — он тихим не был и не скрывал ничего никогда. Ей это было невдомек. Или плевать совершенно ей было на это — не понял ещё никто. Да и сама она этого не знала. Рыцарь взглянул ей в глаза, и крест в руках пошатнулся, обхваченный плотнее длинными стертыми в кровь пальцами. В глазах ее плясали черти. В глазах ее горел огонь равнодушного самодовольства. Глаза ее были двумя глубокими высохшими озерами, осенью словно. Глубина их не на руку была совсем — задушила бы в раз. Но иссякли они, все же. Лишились, кажется, жизни напрочь. Гвейн слышал — Моргана была раньше другой. Гвейн знал — рассказывал Артур. Тихой была. Спокойной. Благоразумной. И доброй, кажется. — В Моргане, Гвейн, чертей с избытком. — сказал ему Артур тогда, пряча помрачневший взгляд в тёмной небе. — В Моргане, Гвейн, хорошего не осталось. — заключил Мерлин. И Гвейн супротив ничего не ответил. И Гвейн промолчал. Ему невдомек было — он эту Моргану не встречал раньше никогда и нигде. И Гвейн оттолкнул Артура к двери после захвата замка, в последний миг сообразив, что встретит эту загадочную Моргану впервые. Теперь понял Гвейн, о чем ему говорили тогда друзья. И доброй — рассмеялся теперь, будто действительно ему смешно стало. И не пожалел. Нисколько не пожалел он, все же, что остался. Моргана эта сейчас восседала на троне, королева словно. Чистая победительница. Бесспорная правительница. Единственная в своем роде. В глазах её, в тихих омутах точно, плясали черти самые что ни на есть настоящие, когда Гвейн, держа в связанных руках кусок бревна в форме креста, блокировал удар ножа. Заруб на бревне этом было теперь с избытком. Отпечатков на теле — ещё больше. Ей было почти смешно — она знала, что он победит. И когда последний наемник валялся у ног её с пробитой башкой, Гвейн почти счастлив был, пряча взгляд свой в изгибе открытом её ключиц. Моргана смотрела на него прямо, почти честно, но знал он отлично — не раскрыла бы перед ним души никогда. Не оголила бы напряженного нерва. Ничего бы она ему не выдала, ни в чем бы не призналась — убила бы в миг, да и только. Да и хватит с него. Моргана смотрела на него прямо. Искала будто в искрящихся глазах его таких же чертей. Хоть тени их. Хоть отголоска. Поражение терпела. Сокрушительный крах — не было в Гвейне этого, кажется. Совсем. Улыбка сползала с губ. Моргана попутно хоронила маслянистую скользкую надменность. Топила в этой сухой глубине глаз привычную самоуверенность. В его глазах заместо чёрной смоли было веселье. Неправильное. Ненужное. Совсем оно тут лишним казалось. И Гвейн потому плавил губы в улыбке — теперь неподдельной. Смешно. Смешно ему было. Моргана смотрела на него так, будто сжечь собиралась на месте. Будто способна была изрезанным этим тупым крестом проткнуть его загорелое тело насквозь совсем. Будто изжить его, уничтожить совсем не стоило ей усилий. А он. Он был не против. Разве мог он противиться? Моргана — черт из табакерки. В себе сама селила таких же чертей с самого детства. Росла с ними в обнимку. Кормила их с юности, взращивая скупую ненависть, бьющую ныне из нее ключом. Желала собственной справедливости. Она была ему чужой. Странной совсем. Жестокой ненормальной ведьмой. Тёмной стороной слепой уверенности в своей победе, которой он никогда не испытывал — потому что побед не планировал — знал просто, что их одержит. Только в этом замке знания у него не было. Были лишь тёплые руки по его ледяной все ещё коже, словно тысяча лезвий; черствый хлеб и… Неприкаянные черти, не нашедшие в его душе места — Моргана впустила их в собственную за двоих. Моргана похоронила его прикрытое весельем безразличие в этих стенах. Погребла все под каменным сводом. А взамен попросила лишь. Изгиб ладоней да желание спасти тех, кто этого достоин не был — так она посчитала.