Désir

      «Молодого можно с собой возьму? Поговорю с ним».       Тогда, на мосту, дул ветер ледяной, промозглый, от которого слезились глаза, и приходилось отворачивать лицо, чтобы он ненароком не подумал дурного. Негоже сопли распускать. Даже если и от ветра.       Ваня-следователь. Шарфик на нём был бордовый, тонкий такой, да пальто нараспашку, в которое кутался постоянно. Мерз. Явно мерз, но стеснялся признаться.       «Зла когда много становится, его не спрячешь».       И эту внезапную, невесть откуда взявшуюся страсть, нездоровую, животную, разрывающую изнутри, не спрятать тоже.       Женат, но вроде как с женой своей вечно срется. Да и нахуй тогда она нужна? Это ещё лет десять, может, назад развод был позором. Теперь все по-другому. Ох, как по-другому. И мужчина может…       Тьфу, блять.       От собственных мыслей снова становилось мерзко. Хотелось проблеваться и вымыться в том ржавом плесневелом душе примерно миллион раз, всё лучше этого.       Ночная дорога вмиг поплыла перед глазами. Затормозил на обочине у поля — вести был больше не в состоянии.       Голова тяжело упала на руль. Может, травма или хуй ещё знает что? Может, после Манечки вообще теперь не получится с женщинами быть? О таком было даже подумать страшно.       Что за напасть, что ж творится-то, ёб твою мать…       И ничего в нём вроде бы и нет такого, обычный пацан малолетний, жизни ещё не нюхал, щуплый весь какой-то, вести себя не умеет, пистолетом почем зря машет, не мент, а одно название.       Но прижать бы его к стене, сжать шею ладонью, чтобы он аж захрипел, и ворваться в его рот языком. Толкать резко, чтобы давился, засасывать, чтобы воздуха не хватало, губы ему кусать, чтоб красные все потом были…       Когда Манечки не стало, ещё больше с головой в работу ушел, чуть ли не жил на участке, пытаясь забыть.       А хуй такое забудешь. Даже спустя несколько лет не забылось. Кровит рана, кровит так, что никакой бинт не спасает.       Можно было, конечно, разрушиться, на дно упасть, сбухаться, скурвиться, как тварь последняя, но это был совсем не выход. Слабо было бы и низко. Столько всего уже в жизни повидал и не только: убийства эти, кровь, трупы, маньяки; и не сломался, а тут... Было нужно решать вопрос как-то по-другому. Языки там учить, например — в газете написали как-то, что мозг развивает. А мозг развивать надо: годы поджимают, не молодеет. Вон, уже башка от работы седеть понемногу начала.       Выбрал французский: Манечка при жизни его любила. Песни на нем слушала. Эдит Пиаф, Мирей Матьё… Пластинки кому-то отдать, продать или выкинуть до сих пор смелости не хватило. А может, и не в смелости дело. Так и лежали дома в Ростове на антресолях, пылились. Может, было пора и разобрать их наконец по возвращении вместе с одеждой — она тоже нетронутой в шкафу осталась висеть —, а не сбегать в очередную командировку. Лишь бы не дома. Лишь бы ничего лишний раз не напоминало.       Сомкнул веки, надавил на них ладонями, а перед глазами всё брови эти широкие темные вразлет, глаза щенячьи…       Désir — значилось в карманном французско-русском словарике.       Желание, влечение, охота, стремление, пожелание, страсть, похоть, вожделение, хотение…       Всё подходило, как нельзя подходило, и это пиздец как пугало, отвращало и будоражило одновременно.       — Je te désire, Вань, — держа палец на паре расплывшихся букв на пожелтевшей странице, представлял, как шепчет ему на ухо в полной темноте и тишине.       А потом тишину эту нарушил бы звон пряжки ремня.       В машине становилось жарче. Запотели окна. В голове давило со всех сторон так, будто бы она вот-вот должна была расколоться на две части. Словарик захлопнулся резко и громко, чересчур громко, не так, как обычно полагается маленьким книжкам; а после отлетел в бардачок.       — Блять, — теперь хлопнула уже дверца бардачка, — блять, блять, блять! — она ни в чем не была виновата, но получила кулаком еще несколько раз.       Да никто ни в чем не был виноват, если так разобраться.       Только сильное désir и виновато.       Рука почувствовала тепло и влагу. Уже ставшую чуждой влагу: давно себя не касался, а когда хотелось, терпел, пресекал, стоял подолгу под холодным душем, но теперь же совладать с собой не мог —       Впервые после потери любимого человека désir стало вдруг чем-то бóльшим, чем просто физической потребностью.       Désir. Désir. Désir.       Вспомнил, что за поворотом вроде был таксофон. Заехать, выйти и позвонить бы, да не знал номера.       — Вань, — тихо позвал, глянув на переднее, будто бы он на нем сидел.       — Je te désire, Жень, — робко и так же тихо раздалось из ниоткуда, — правильно?       — Пра-льно, Вань, — ответил сдавленным шёпотом в темноту, — хорошо учишься, молодец, — поерзал на сидении, голову откинул, зубы посильней стиснул, зажмурился.       Ох, блять, и грязь это всё. Носовым платком прошелся, благо приучился его в кармане куртки с собой таскать; руку о штаны отер, но было недостаточно. Под душ бы скорее, намылиться с ног до головы. Хозяйственным желательно. Или лучше хлоркой.       Ладно, хороший всё же парень этот Ваня-следователь. Тачку, вон, свою дал (служебную хер бы кто тут выделил — бюджета, вестимо, не хватило); когда попросили, не заартачился.       Завтра её возвращать. Когда подъедет, специально словарик из бардачка забирать не будет.       Себе потом новый купит, а этот ему оставит на память.       С пометками простым карандашом.       Пусть тоже узнает, что такое désir.