Отец и сын

Очередное видение предстало перед взором Атоса. Его сын, такой маленький и хрупкий, словно песчинка, нежно улыбнулся отцу и жалобно заплакал. Атос открыл глаза и посмотрел в окно, где ярко светило солнце. Свет резал глаза, в груди было тяжело, словно на его рёбра лег свинцовый груз. Руки и ноги казались лёгкими, как пёрышки. Граф с болезненной улыбкой взглянул на портрет своего сына. Он так и не узнал, что произошло на той горе, но почему-то Господь вселил в его душу надежду. Не напрасно ли? По позвоночнику пробежала щекочущая дрожь. Это были капельки пота, которые вдруг покрыли тело графа. Откуда-то издалека он услышал шум, словно что-то тяжёлое приближалось к его дому. И действительно, вскоре шум усилился, послышался звон копыт. Это был тяжёлый, но скорый топот, будто на лошади были не один, а два человека, и они очень торопились. Сердце графа готово было разорвать грудную клетку. Он оперся на парчовое изголовье кровати и надел мягкие сафьяновые туфли, на ватных ногах приближаясь к окну. Атос, всегда отличавшийся спокойствием в любой ситуации и не боящийся встать под пулю, вдруг вскрикнул: — Ох, милосердный! На его крик сбежались слуги. Окружив графа, они взяли его под руки, боясь, что Атос упадёт. — Виконт вернулся! — крикнул кто-то из слуг. Все заулыбались и закричали от радости, озираясь на порозовевшее лицо графа. Атос выпрямился и обернулся. По лестнице тяжёлой поступью ступал Гримо, поддерживая для опоры Рауля. — Отец! — голос Рауля был слаб, но в нем было очень много любви к своему папе. Граф в мгновение оказался возле сына и обнял его так нежно, словно сам бог. Они постояли, обнявшись, а после граф посмотрел вниз. Нога Рауля была перебинтована, из повязки сочилась кровь. Рауль взял отца за плечо и хрипло сказал: — Живой. Отец со слугой быстро доставили Рауля в его комнату, рядом с комнатой отца. Гримо, наученный в молодости нравом своего господина, привык к кровавым ранам. Атос без труда понял, что было в его взгляде. Молчаливый слуга быстрыми опытными движениями развязал повязку и пошёл за тряпками с вином, чтобы промыть рану. Рауль так же не жалел себя, как его отец. Граф не мог сказать ни слова, слишком многое было в его душе и голове. И вдруг сын взял его за запястье, улыбаясь. Его нога была истерзана в клочья, словно он попал в лапы к дикому зверю. Но ведь он смог же стоять на ногах? Гримо уже вернулся и быстро обрабатывал раны. Рауль зашипел немного, а затем замолк, почувствовав на своём лбу руку отца. — Рауль, у тебя лихорадка, — сказал отец и посмотрел в глаза сыну. Только сейчас каждый в комнате стал управлять своими эмоциями. И лишь теперь Рауль заметил худобу и синие круги под глазами отца. Гримо уже заканчивал с ногой Рауля. Он поменял простыни на кровати на чистые, ненадолго передав Рауля в руки Атоса, и затем раненый смог спокойно лечь вновь. Он сделал это не сразу, потому что отец, столь холодный всегда и отрешенный, как виделось Раулю, вдруг не захотел отпускать его из объятий. Неужели его отец всё ещё был способен любить? А ведь только недавно он утверждал, что его сердце разбито со времен молодости. Рауль посмотрел в глаза отца, и вдруг увидел там что-то, отчего сердце его наполнилось грузом вины. — Позволь себе отдохновение, сын мой, — прошептал Атос, укладывая Рауля обратно на кровать. Он аккуратно разложил на кровати подушки, как делал обычно в детстве, чтобы малыш не упал. Рауль прикрыл глаза под грузом какого-то тяжёлого чувства. Почему-то ему вдруг казалось, что он едва не совершил фатальную ошибку. Но он не мог понять почему. Его даже не раздражало что отец за ним ухаживает, как за младенцем. Но Рауль в принципе был юношей спокойным, если не считать… — Гримо меня спас, — сказал Рауль, шевеля здоровой ногой. — Он остановил меня, когда я хотел помчаться вперёд. Атос и Гримо обменялись взглядами, которые Рауль не видел. Гримо поглядел ещё раз на Рауля, а затем сел на стул возле стола. Атос же смотрел на своего сына, как на великое чудо, данное ему господом во второй раз. — Отдыхай, Рауль. Ты хочешь поесть? Рауль покачал головой: — Не особо, отец. Нога… Я чувствую слабость. Атос едва коснулся волос своего сына, а затем пошёл на выход из его комнаты. Гримо как тень следовал за ним. Его потрёпанный камзол цвета охры поношенно шуршал при каждом шаге, а массивный ключник у пояса ритмично позванивал. Выйдя из комнаты, Атос тихо затворил за собой дверь. Гримо стоял возле него твёрдо, но какое-то волнение передавалось от господина к слуге. Граф не говорил, а слуга молча смотрел на него, всё понимая по его глазам. Они прошли дальше по коридору, и наконец, отойдя подальше, граф остановился. — Ты уберег моего сына, — произнёс Атос, глядя на Гримо с огромной благодарностью. Гримо посмотрел на дверь комнаты Рауля, а затем устало вздохнул. — У меня самый преданный и кроткий слуга, — сказал Атос с добротой в голосе. Гримо обреченно улыбнулся. Улыбнулся и граф. Время до обеда прошло в приготовлениях. Слуги обходили по наставлению графа комнату Рауля стороной, убирались в гостевых комнатах, подметали коридоры. Граф сходил в покои и помыл свои поседевшие волосы. Лишь недавно у него были розовые щеки и бодрый вид, но эмоциональное расстройство довело его до состояния слабости. Иногда перед его глазами мелькали мушки и казалось, что он вот-вот упадёт, и тогда приходилось присаживаться и отдыхать. Он сильно постарел. Гримо один мог заходить в комнату Рауля. И вот, через несколько часов после возвращения, он сделал жест графу, что Рауль проснулся. — Я не спал. — вдруг сказал Рауль, когда Атос вошёл в комнату и прикрыл за собой дверь. — это было похоже на сон, но не было им. Атос кивнул: — Твоё тело болит, и в таком состоянии могут приходить и кошмары. — Граф смотрел на щеки Рауля и его нос с челюстью, на которые светило солнышко. — Отец… я собирался броситься в пропасть. Из-за неё.- тихо пробормотал Рауль, краснея. — Я не думал, что вернусь живым. Граф молчал. — Я совсем не подумал о тебе. Я привык, что ты всегда был очень строг и только делал мне замечания. Мне казалось, что никто меня не любит. Что я недостаточно хорош по сравнению с тобой и чрезмерно чувствителен для дворянина. Голос Рауля стал совсем юным и мальчишески. Он поднялся на полтона от волнения. — Если бы я умер, ты бы простил меня? Рауль вдруг застеснялся своего вопроса, но не успел он ничего сказать, как Атос наконец проговорил: — Я бы умер вслед за тобой. Он взял Рауля за плечи ослабшими руками, и из его улыбающихся глаз градом посыпались слёзы. — Отец… — Ты для меня всё, Рауль. Ты — мой смысл, моё счастье, моё настоящее и будущее. Отцу неподобало бы давать сыну такую большую ответственность, но без тебя моя жизнь бы кончилась. — Граф стирал слёзы с щёк, но парочка всё же упала на покрывало. — Я так же слаб, как и ты, и даже слабее тебя. Улыбка Атоса была похожа на трещину в граните — горькой, но не сломленной. Его руки, когда-то сжимавшие шпагу с железной хваткой, теперь дрожали, как листья на ветру. — Я был строг с тобой, чтобы воспитать тебя сильным перед лицом трудностей. Я не показывал тебе своей любви, чтобы не шокировать тебя ею, ведь тогда тебе тоже пришлось бы жить ради меня или же отречься от меня. На бледном лице Атоса краснели мокрые глаза. Таким Рауль его никогда не видел. Таким открытым, ранимым и уязвлённым, словно из его души вытекала кровь вместе со слезами. Рауль сильными ладонями притянул графа к себе и вдруг заплакал сам, задыхаясь от душевной боли. — Я едва не лишил тебя смысла, как она. Его голос был наполнен ужасом от осознания своей глупости. Рауль крепко сжимал отца в объятиях, боясь, что в любой момент его схватит удар. — Я тоже люблю тебя, отец, роднее тебя у меня никого нет. Ты стал моим величайшим образцом для подражания. Я всегда хотел быть как ты. Сын гладил руки отца, сжимающие постель. Ему хотелось стереть слезы, он чувствовал груз вины за то, что сделал своего отца несчастным. — И я больше не разочарую тебя. Обещаю. Атос напрягся, а затем отстранился. — Обещания дворянина не просто слова, Рауль. Если ты это делаешь под тяжестью моего признания, я пойму и забуду то, что ты сказал только что. — Я буду верен сказанному. Прошло несколько дней с тех пор, как Рауль вернулся с войны. Он был задумчив и замкнут в себе, проводя всё время за чтением книг, которые ему принесли из библиотеки по его просьбе. Отец Рауля не посещал его комнату, но все его мысли были о сыне. После того, что произошло, он испытывал болезненное и неприятное чувство в груди, которое мешало ему взглянуть правде в глаза. Однако, когда он сидел в тишине, потягивая вино, мысли всё же настигли его, и он осознал свои истинные чувства. Это была обида. За свою жизнь он повидал многое и пережил немало трудностей, но никогда прежде его сын не вызывал у него такого сильного огорчения. Отбирая жизнь у себя, ты отбираешь её у другого. Неужели Атос сделал для него так мало? Почему всех его усилий, ласки и родительского примера было недостаточно для одного человека? Какой смысл вкладывать половину своей жизни в кого-то, если он собирается так глупо с собой покончить? Атос отставил чашку и прижал губы к кулаку. Неприятное чувство нарастало в его душе, словно снежный ком. В конце концов, он всего лишь старик, а жизнь Рауля — это жизнь Рауля, и, возможно, ему никогда не пришлось бы хоронить отца. Руки Атоса задрожали. Он осознал, какой же он глупец, что всю жизнь жил не для себя, а для других. Сначала для родителей, затем для жены, друзей и сына, но он совсем немного пожил для себя. То время что он жил для себя он потратил на вылизывание ран и алкоголь. Пришло время оставить Рауля и заняться своими проблемами. Позаботиться немного о будущем, закончить незаверенные дела. Граф встал из-за стола и решительно, как в прежние времена, и направился в свой кабинет. Чего бы он действительно хотел? Чего желал, кроме как заботиться о любимом человеке? Пришло время заново узнать самого себя. А в это время Рауль, стиснув зубы, перевязывал рану. Война закончилась, но внутри всё ещё гремели выстрелы. Рауль вернулся с войны другим. Всё чаще ему казалось, что он видит мир неправильно, что придаёт слишком большое значение тому, что давно вышло из моды. Он чувствовал себя древним чучелом среди своих сверстников. Сейчас было модно иметь несколько любовниц, посещать вечеринки, строить интриги и сплетничать. Для Рауля всё это казалось мерзким и ужасающим. Можно было бы обвинить во всём отца и его влияние, но почему-то при мысли о нём в сердце Рауля появлялось неприятное чувство. Он позвал Гримо, чтобы поговорить. Как странно и забавно, однако, что хочется говорить именно с тем, кто никогда не разговаривает. Гримо вошёл в комнату, оглянулся и робко сел на стул возле кровати. Его худые ноги иногда болели в последнее время, и хозяева позволяли ему сидеть или лежать столько, сколько нужно. — Гримо, — прошептал Рауль, оглянувшись на закрытую дверь. — Чем занимается граф? Гримо уже начал показывать жестами, но по взгляду Рауля понял, что ему нужны слова. — Он куда-то уехал, — ответил он. Рауль с удивлением посмотрел на него. — Без слуги? И ничего не сказал? Гримо замер, будто тень, затем медленно провёл ладонью по горлу — жест, который у них с Атосом означал «опасность» или «нельзя». Его глаза, обычно непроницаемые, на миг отразили тревогу. Рауль задумался, нахмурив брови. Стул под Гримо заскрипел, он оглянулся и посмотрел в окно. Затем он встал и принёс Раулю серебряный кувшин С ключевой водой и лепешки с медом. И ушёл, оставив Рауля наедине со своими мыслями. Рауль листал страницы, но буквы расплывались перед глазами. Вопросы, которые не давали ему покоя, будто выжгли дыру в сознании: «Где ошибка? Почему одни становятся циниками, а другие — жертвами?» «Как жить, если боль не уходит, а лишь меняет форму?» Во рту пересохло, и вода была кстати. Атос мчался по тропинке очень быстро. Лошадь еле успевала на поворотах. У него немного болели кости от дней бездействия, но ему даже нравилось это. На голове была шляпа, с собой он взял мушкет и меч. Всё, чего он хотел сейчас, — это дышать настоящей свободой. Он прискакал к речке на другом конце графства и слез с лошади. Та сразу же пошла к воде. «Лишь бы не уплыла», — подумал Атос и усмехнулся, снимая с себя рубашку и садясь на берег. Он полежал на берегу, открытый перед лучами солнца. Было тепло, свободно и так приятно находиться одному. Атос взял мушкет, немного взвесил его в руке. Оглянулся и выстрелил в иссохшееся дерево вдали. Пуля вонзилась в сухое дерево, оставив след, как шрам на памяти. На душе вновь воцарились тепло и покой, нерушимые никем. Впервые за долгое время он оказался совсем один. Граф всегда боялся этого, и потому связывал свою жизнь с жизнью других. Но теперь он не испытывал ужаса, просто уйдя подальше от мира. Ему было настолько хорошо, что он уснул прямо там же, на берегу. А проснулся, когда солнце уже близилось к закату. Сегодня вместе с собачкой приехал к своему хозяину Гримо, и Атос открыл глаза. — Гримо? — сонно пробормотал Атос, всё ещё изможденный после недавней душевной болезни. — Долго же я тут пробыл. В порядке ли Рауль? Гримо кивнул и сделал испуганные глаза, а затем указал на лошадь и покачал головой. — Правильно ты ему запретил ехать сюда. Он ещё слишком слаб, — сказал он. Атос поднялся с земли и отряхнул одежду от песка. Его конь пасся неподалёку, так что Атос подошёл к нему, забрался и скоро был уже в замке. На следующее утро граф проснулся как обычно рано. В груди у него было всё спокойно. Это ли не знак, что пора в библиотеку? Граф оделся как подобает дворянину и пошёл в библиотеку, где его ждали старые рукописи. Он взял стопку чистых листов бумаги, чернила и сел за стол писать. Тем временем Рауль проснулся. Снились ему, как ни странно, книги. И так же как и отца, Рауля понесло в библиотеку сразу после пробуждения. Он вошёл хромаюче, прошёлся между стеллажами и сел в кресло для чтения. В библиотеке было множество стеллажей и объёмных толстых книг. Слуги регулярно здесь убирались, светило солнце. В библиотеке существовало негласное правило: если сказал слово — уходи. До конца дня вход был закрыт. Рауль уже довольно долго читал книгу, когда заметил движение сбоку. Он повернул голову и увидел в другом конце зала своего отца, который сидел за столом спиной к нему. Рауль улыбнулся и продолжил чтение. Значит, он здесь не один. В руках у него был сборник восточных сказок. Вчера ему пришла в голову мысль: возможно, он живёт не в том месте? Может быть, в другой стране ему будет лучше? Отец всегда учил его: хочешь узнать людей — узнай, как прошло их детство. Вот он и решил почитать сказки восточных народов, к которым он, возможно, скоро присоединится. Сказки были действительно увлекательными и интересными, Рауль зачитался. Ему хотелось прочесть отцу вслух пару смешных моментов, но он понимал, что лучше не отвлекать графа от дел, тем более если тот сел спиной ко входящим. Пока Рауль читал, граф поднялся со стула и потянулся. Со спины он выглядел худым, но крепким мужчиной с седыми волосами и идеальной осанкой. Костюм идеально сидел на нём. Собрав свои бумаги, он отложил их в сторону, а затем обернулся и пошёл к выходу из библиотеки. Увидев Рауля, он светло улыбнулся ему и одобрительно кивнул головой. Рауль, в свою очередь, тоже улыбнулся отцу, и когда тот вышел, продолжил чтение. Он не решался прочитать записи отца — это было под строжайшим запретом. Поэтому Рауль ещё долго читал книги, которые так увлекли его, а затем положил несколько книг на столик у двери и пошёл наверх, в свою комнату. Позже пажи принесли ему поднос с фазаном с соусом и артишоками. Рауль откинулся на кресле с дубовой спинкой, позволяя солнечным лучам, проникавшим сквозь свинцовые переплеты окон, согревать его усталое тело. В воздухе стоял запах воска от недавно натёртых полов и слабый аромат лаванды из стоявшего в углу сундука. Но вдруг в теле возникла слабость, перед глазами стояли картинки. Ох, как тяжело ему было думать об этом! Воспоминания о Луизе, как о падшей женщине, приходили к нему часто, если не каждый день. Рауль боялся себя в такие моменты: настолько его охватывала обида, ревность, гнев и нечеловеческие страдания, что он еле-еле потом выходил из этого состояния и спал тревожным сном. И вот снова это захватило его. Опять. Он издал недовольный вздох и отвернулся к стене. Его день опять был испорчен. Почему, почему она это сделала с ним? Больно. Граф, всецело погруженный в свои мысли, день за днем работал над романом. Это была история его жизни, полная жизненных уроков, которые он извлёк из своего опыта. Он уже вырастил сына и восстановил свое имение из руин, и впервые за долгое время ощутил гордость. Ведь его прежнее самолюбие, некогда столь яркое, исчезло где-то в глубине души еще со времен юности. Книга, которую писал граф, носила название «Юность мушкетёров». Чтобы не ограничиваться только своими мыслями, он хотел расспросить своих друзей и включить в повествование их истории. Однако он понимал, что не может полагаться только на их слова, ведь Портос мог приукрасить события, Арамис — промолчать, а Дартаньян был слишком занят. Поэтому он остановился на своей жизни. Все записи хранились в библиотеке. Граф был плодовитым писателем: Он писал много, и все свои эмоции, которых было немерено, изливал на бумагу. И вдруг слуга стремительно вошел в библиотеку и жестом пригласил Атоса наружу. Граф отложил письмо и стремительно вышел. За спиной у него сидел Рауль, который всё это время наблюдал за изменениями в отце. И отец сейчас напоминал ему дерево, которое иссохлось от мороза, замерзло, заболело, а весной выросло новыми листьями. Отец как всегда давал ему пример. Быть может, он тоже ощутил любовь? Пускай граф был стар, но ведь любви все возрасты покорны! Может, ему нравится женщина немного моложе его, но равная ему по рангу? Рауль подошёл к столу и как бы ненароком заглянул в записи. И тут же увидел своё имя, и даже несколько раз. Он поднял брови и стащил один из дневников отца с полки, быстро уходя в свою комнату. Нога у Рауля уже зажила. Первая страница была исписана плотными строчками: «Пускай я потерял себя, но это мой выбор, сделать смыслом жизни другого человека. Для того и нужны дети. Чтобы было будущее, которого у меня, как мне казалось, не было. К чему замки, имения, награды, если показать этого некому? И обнять… обнять тоже некого» Рауль перевернул страницу. Там было ещё откровеннее: «Рауль стал моим смыслом жизни. Д’Артаньян безусловно заметил это, я понял по его глазам. Он был спокоен за меня отныне.» Сердце Рауля сжалось. Он лихорадочно листал дальше, пока не наткнулся на первую запись в дневнике, написанную на пожелтевшей странице: «Врач пророчит мне смерть от болезни печени. К чёрту, я буду жить вопреки. И умру без страха» Дверь скрипнула. Атос стоял на пороге, его лицо было решительным. — Ты… прочитал? — спросил он, глядя Раулю в глаза. Рауль не ответил. Вместо этого он встал, подошёл к отцу и крепко обнял его, как в детстве, когда боялся грозы. Атос замер, затем медленно обнял сына в ответ, его пальцы впились в ткань его камзола. — Простите, отец, — прошептал Рауль. — Это я должен просить прощения. — Атос отстранился, чтобы посмотреть ему в глаза. — Я думал, что быть сильным — значит скрывать слабость. Но настоящая сила — в том, чтобы не бояться любить. Через неделю Рауль уже ездил от одного конца графства к другому. Утром он спустился в зал и застыл у окна: во дворе стояли две оседланные лошади, а Атос в плаще из темно-зелёного сукна с золотой застежкой что-то говорил Гримо. — Отец? — Рауль вышел на крыльцо. — Ты куда-то уезжаешь? Граф повернулся. В его глазах светилось то самое редкое тепло, которое Рауль видел лишь в детстве. — В Париж. Ты хотел увидеть мир — так давай начнём с него. — Но… твоя книга? Имение? — Книгу я допишу в дороге. А имение не развалится без нас за пару месяцев. — Атос улыбнулся. — Если, конечно, ты не против компании старика. Рауль рассмеялся. Впервые за долгие месяцы его смех звучал свободно. — Я только за. Но учти, я буду допрашивать тебя о твоей юности всю дорогу! Атос покачал головой, но в его взгляде читалась благодарность. Он протянул сыну поводья: — Тогда поехали. Покажу тебе места, где я… был счастлив. Лошади тронулись, и Атос не оглянулся — только сжал поводья, будто отпуская груз лет. Рауль же украдкой взглянул на замок: высокие стены теперь казались ему не тюрьмой, а просто домом, который всегда будет ждать. На горизонте уже виднелась дорога в Париж — длинная, солнечная, полная новых слов, которые теперь можно было говорить вслух.