Лето, в котором меня не было

В машине было душно. Очень. Воздух стоял, как будто мы ехали внутри чайника, забытого на плите. Ни ветерка, ни сквозняка — только тяжесть и тишина, нарушаемая редким гудением проезжающих машин. Я уставилась в окно, где за стеклом плыли мимо пейзажи: зелёные поля, как бесконечные одеяла, аккуратно расстеленные по земле; деревья, лениво машущие ветвями, будто провожали нас. А над всем этим — небо, размытое, будто нарисованное акварелью на мокрой бумаге. Мне вдруг ужасно захотелось повесить на окна шторы. Как дома. Синие, в мелкий цветочек. Те самые, через которые солнце по утрам рисовало пятна на полу в моей комнате. Я бы задёрнула их сейчас — и сделала бы вид, что мы не едем куда-то в неизвестность, а просто играем в прятки. Почему, кстати, никто не вешает шторы в машине? Это же такая хорошая идея. Гениальная, даже. Уютно же. — Рина, посмотри, какие виды! С ума сойти, правда? Голос мамы прозвучал звонко, почти как песенка. Она старалась говорить бодро, будто мы ехали в отпуск. На море или в горы. На самом деле — мы просто уезжали. От всего. От папы. От дома. От "до". И хоть мама улыбалась, я услышала — как дрогнул её голос. Он был тоненьким, натянутым, как ниточка, готовая вот-вот порваться. Она, наверное, думает, что я не замечаю. Что я всё ещё маленькая. Что можно просто посадить меня в машину, проехать пару сотен километров — и я забуду. — Аха… с ума сойти, — пробормотала я, не отрывая взгляда от стекла. Но я не забыла. И не забуду. Потому что этот пейзаж — он просто фон. А Киото был как фильм. Настоящий. Тёплый. Со звуками, запахами, голосами, которые всё ещё живут в моей голове. Там было красиво. По-настоящему. Там всё было моё. А теперь... теперь, наверное, никогда уже не будет. Папа остался там. А мама — здесь. А я — где-то между ними. Развод. Странное слово. Резкое. Как удар линейкой по столу. Оно даже звучит некрасиво. Раз-вод. Как будто что-то целое нарочно ломают пополам. И делают вид, что так и надо. Но зачем? Если любили — почему ушли? Разве любовь не про "навсегда"? Или это только в сказках, где все живут долго и счастливо? Я помню, как папа провожал нас. Помню, как стоял на крыльце, не шелохнувшись, пока мы катились прочь. Улыбался. Говорил, что всё будет хорошо. Что это бывает. Что всё нормально. Но это не было нормально. Совсем. Взрослые вообще странные. Они обещают, говорят красивые слова, делают вид, что всё понимают… А потом просто всё ломают. И ещё говорят: "Ты поймёшь, когда вырастешь". Но я не хочу понимать. Я хочу обратно. Хочу, чтобы всё было как раньше. Наверное, сейчас Мэй катается по нашему старому району. Без меня. По той самой дорожке, где весной сыпались лепестки сакуры и мы смеялись, как сумасшедшие. Наверняка ест своё любимое данго — с клубничным сиропом, у станции, где всегда пахло карамелью. Интересно, она скучает по мне? Я — скучаю. До горечи в горле. До слёз. До той самой тоски, которая прячется где-то под рёбрами и дышит вместе со мной. Мне хотелось заплакать. Прямо здесь, в этой душной машине, под гул колёс и щёлканье поворотников. Пусть всё сольётся — дорога, жара, сердце. Но я не заплакала. Потому что мама опять смотрела в окно и, кажется, снова собиралась это сделать — заплакать по-настоящему. Я видела её глаза: красные, уставшие. Как будто она каждую ночь стирала подушку слезами. Это некрасиво. А мама должна быть красивой. Обязательно. Даже если мы больше не в Киото. Даже если всё пошло не по плану. --- Первый день в Камеока Камеока. Название звучит будто кашляет кто-то — «Ка-ме-о-ка!» Мы приехали утром, и мне сразу стало понятно: это не Киото. Это даже не рядом с ним. Хотя мама говорила, что «всего сорок минут на машине». Но мне кажется, мы проехали куда-то в другое время. Или в сон. Наш новый дом... он совсем маленький. У него скрипучие ступеньки, как у старушки, уставшей от жизни. И стены — бумажные, тонкие, будто если крикнуть громко, дом развалится на кусочки. Он весь деревянный, с тёмными балками и скользкими татами на полу. Пахнет рисом и деревом. И ещё чем-то старым, как в кладовке у бабушки. Входная дверь тяжёлая, с маленьким гонгом. Когда я её закрываю, звук такой, будто кто-то в храме начинает молитву. Это немного страшно. Во дворе — маленький сад. Зелёный, тихий. Трава колется, а кусты прячут в себе что-то — может, призраков, а может, просто жуков. Я видела лягушку. Ну, вроде бы. Она прыгнула в речку, которая протекает прямо у нас за домом. Узкая, как шнурок, но журчит по-настоящему. Мэй бы закричала, как всегда, — она боится всего, особенно, если это мокрое и прыгает. Макото бы не закричал. Он вообще никогда не кричал. Даже тогда, когда тот глупый парень из старшего класса подложил мне камни в тапки. Макото просто схватил палку и погнался за ним. Потом вернулся — растрёпанный, с царапиной на лбу — и гордо сказал: «Я их прогнал». А я смеялась. До слёз. Помню, как болел живот от этого смеха. Смеха здесь нет. Здесь вообще как будто нет звуков. Только бабушки. Они ходят по полям с корзинками, в широких шляпах, сгорбленные и улыбающиеся. Они улыбаются мне так, будто уже знают, что мне тут не понравится. Странные. Некоторые кивают, будто мы с ними давно знакомы. Я киваю в ответ — из вежливости. Хотя, если честно, мне хочется отвернуться. Я ведь не хочу тут жить. Мама ещё даже не распаковала вещи. Чемоданы стоят в углу, закрытые, как будто мы всё ещё в пути, а не приехали. И она оставила те игрушки, что подарил папа. Сказала: "Ты уже взрослая, Рина". Глупости. Она не потому их оставила, что я взрослая. Просто они от папы. А папу теперь нельзя. Даже вещи от него — нельзя. Иногда я думаю, может, если я закрою глаза, и сильно-сильно захочу, мы проснёмся в Киото. Всё будет, как раньше: дом с синими шторами в мелкий цветочек, папа в халате, смех, Макото, глупая Мэй, наш уголок под сакурой, магазин с данго… Но я открываю глаза — и передо мной Камеока. И этот дом, и сад, и речка, и бабушки. И мама, смотрящая в окно, будто ждёт, что кто-то всё же нас отсюда заберёт. --- --- Седьмой день в Камеока Я уже неделю как здесь. В Камеока. Неделю. Семь дней без Макото, без Мэй, без папы, без моего окна в Киото, в которое по утрам влетал запах булочек из соседней пекарни. А тут пахнет... рисовыми полями. И мокрой землёй. И тишиной. Такой, что уши звенят. Сейчас летние каникулы. И впервые в жизни мне по-настоящему захотелось в школу. В свою. Свою школу. С теми старыми партами, где нацарапаны глупые рисунки, и с шумными переменами, где пахнет пластиком и мандаринами. А не в эту, новую, в которую мама хочет меня перевести. Говорит, «Нужно начинать заново». А кто решал, что я хочу начинать заново? Мама всё решает сама. Она выбрала город, выбрала дом, выбрала тишину. Свою жизнь она уже придумала — до конца, кажется. А теперь, выходит, пишет мою. --- Камеока... как нарисованная акварелью. Слишком аккуратная, слишком настоящая. Когда едешь по дорогам, кажется, будто ты внутри старой открытки: рисовые поля, зеркальные от воды, тянут к небу маленькие ростки. По утрам над ними — туман, будто кто-то нарочно сдувает пар из чашки горячего чая. Вокруг — горы. Огромные, зелёные, вечно молчащие. Они смотрят на тебя сверху вниз, как старые духи, и думают что-то своё. Дома тут деревянные, с покатыми крышами и крохотными садами, где растут карликовые сосны, камни выложены по кругу, а фонари светят жёлтым, как в старых фильмах. На улицах мало машин. Зато много стариков. И цикад. Особенно цикад. Они будто разговаривают за всех. --- Я познакомилась с тётей Рин. Её зовут так же, как и меня. Она фермер. Ходит в соломенной шляпе, спина у неё согнута, но лицо доброе. Смеётся громко, зубов у неё почти нет, и пахнет от неё... старостью. Не неприятной, а такой, как от старых альбомов и сушёных слив. У неё есть своё поле — выращивает редьку. Фу. Не люблю редьку. Горькая, как лекарства. Но сама тётя Рин — совсем не горькая. Она рассказала, что её дети живут в Токио. А она осталась тут, со стариком своим. Сказала, что старик её бурчит целыми днями и ноет, что хочет в город. Я тоже рассказала про развод. Про папу, про Киото. Она посмотрела в сторону гор и вздохнула: — Молодёжь нынче — глупая. Я кивнула. — Очень глупая, — сказала я. --- В Камеока ничего не происходит. Абсолютно. Я уже изучила лес за домом. Нашла тропинку — тонкую, как лапша соба. И шла по ней долго, пока не вышла к речке. Той самой, что протекает у нас в саду. Она журчит, будто поёт что-то, чего я не понимаю. Вода прозрачная, в ней скачут светлячки, или, может, это просто солнце так играет. Я присела на мостик, бросала туда листья. И думала: если бросить письмо в воду — оно дойдёт до папы? --- Сегодня мы с мамой ходили за продуктами. Пакеты шуршали, воздух был липким, а всё казалось каким-то не по-настоящему. Кушать без папы — странно. Стол стал большим. И пустым. Раньше папа садился вот сюда — и смех был, и разговоры. А теперь... Мама пыталась говорить. Её голос старался быть бодрым, как будто он играет кого-то на сцене. — Тебе понравится эта школа. Учителя хорошие, я с ними говорила. Там есть кружок литературы. Или садоводства. Много кружков. Выберешь. Она говорила, говорила... А во мне нарастало что-то серое, липкое. Я уже ненавидела эти кружки. И эту школу. И этих учителей, которых ещё даже не видела. Мама так же говорила о нашем соседе в Киото — «добрый, отзывчивый». А он потом орал на меня, будто я тракторами проехалась по его цветам. А папа тогда встал между нами. Сказал: «Если у тебя проблемы с цветами — говори со мной. А к ребёнку не лезь.» А здесь — папы нет. И если кто-то снова будет кричать — никто меня не защитит. Мама приготовила мой любимый караагэ. Хрустящий. Сочный. Тот самый вкус. Но есть расхотелось. Я не доела. --- Десять дней. Десять. Целых. Именно столько я уже здесь, в Камеока. И каждый из этих дней — как одинаковая липкая конфета, прилипшая к пальцам. Только не сладкая, а скучная. Очень-очень скучная. Стоит жара. Такая, от которой даже воздух кажется тяжёлым. Я почти весь день лежу на татами — лицом вверх, как дохлая рыбка, — и смотрю сквозь открытое седзи в сад. Ветви сливы шевелятся от ветра, а стрекозы носятся, как маленькие самолёты. Мама принесла мне книжки и старых кукол — тех, что были в коробке из Киото. Они стоят в углу, как наказанные. Даже арбуз, нарезанный в тарелке, скучает. Никто его не доел. На днях я увидела девочку. Примерно моего возраста. Она была странная — в огромной соломенной шляпе, как будто у неё на голове жила собственная тень. Держала палку и била ею кусты, как будто воюет с невидимыми врагами. А потом увидела меня. Застыла, как пугало. Будто никогда в жизни не видела другого ребёнка. А потом — убежала. Даже не сказала "привет". Мама сказала, у соседей на лето приехала внучка. Наверное, это была она. Интересно, ей здесь тоже тоскливо? Или ей весело одной, с палкой и кустами? Вчера мама разрешила мне пойти с тётушкой Рин на рынок. Конечно разрешила. Она ведь целыми днями занята — на телефоне, в бумагах, будто строит себе новый мир, в котором меня почти нет. У тётушки Рин на рынке есть маленький уголок. Прямо под тканевым навесом. Жарко. Пот стекает по спине. Но там как-то... по-настоящему. Старички спорят о цене редьки так, будто решают судьбу Японии. Мимо проезжают велосипеды, гружённые персиками и луком. Один дедушка дал мне персик. Сочный, сладкий. Я люблю персики. И велосипеды. А мой велосипед остался в Киото. Во дворе. Один. Как и я. Тётушка Рин дала мне нести корзинку с овощами. Я шагала, будто с сокровищем. Мама открыла дверь, увидела меня с корзинкой и вдруг улыбнулась — по-настоящему. Такой улыбкой, как будто я принесла не редьку, а ответы на все её вопросы. Потом, за ужином, я сказала ей: — Мам, а можно мне велосипед? С корзинкой, чтобы туда сумку класть. И другие вещи. Она кивнула: — Конечно. Купим. Обязательно. Пообещала. А я знаю, взрослые любят обещать. Особенно мама. Иногда мне кажется, что у неё на полке внутри — целая коллекция несбывшихся обещаний. Только пыль смахивает и ставит рядом новые. --- Одиннадцатый день в Камеока. Сегодня я вдруг… захотела бегать. Просто так. Без причины. Ни с того ни с сего. Может, потому что всё внутри распирало — от тишины, от одиночества, от скуки. Может, потому что в голове было слишком много мыслей, а в сердце — слишком много «почему». Я вышла в лес за домом. Он начинается сразу за старой калиткой, где трава выше колен, и тень деревьев прохладная, даже в эту липкую жару. Я пошла… а потом вдруг побежала. Не ради спорта. Не ради цели. Просто — потому что хотелось. Ужасно. Я бежала, пока дыхание не начало колоть в боку, пока ноги не начали путаться. Цикады гудели, как безумные. Где-то журчала речка. Солнце пробивалось сквозь листву, золотыми пятнами ложась мне на лицо. Я представила, будто убегаю от Макото — он, как всегда, гонится за мной, взъерошенный, с диким смехом. Где-то рядом хохочет Мэй, спотыкаясь на каждом шагу и визжа, как будто мы не в лесу, а в сказке. Я бежала, и мне вдруг стало тепло. По-настоящему. Даже не от солнца, а изнутри. Когда остановилась, сразу тяжело сгорбилась, опираясь руками на колени. Дыхание сбилось, грудь вздымалась. Лоб мокрый. Волосы прилипли к щёкам. Но мне… мне впервые за эти дни захотелось улыбнуться. По-настоящему. Не потому что надо, не потому что мама смотрит, а просто — потому что стало легко. Почти весело. Я обернулась — почти по привычке. Почти надеясь, что Макото всё-таки здесь. Что сейчас усмехнётся и скажет: — Поймал. Но там был не он. Там был кто-то другой. Мальчишка. Чуть старше меня. Стоял среди кустов, будто вырос из земли. Серые глаза. Настолько серые, что они казались глубже неба перед дождём. Без дна. Без света. Кожа бледная, почти как у фарфоровой куклы. Он смотрел на меня — не как на человека. А как на… зверька. Или призрак. Чуть наклонил голову, будто не понял, кто я и зачем здесь. В его лесу. В его тишине. — Привет, — сказала я. Голос прозвучал странно — сипло, ещё не отдышавшись. Он вздрогнул, как будто я разбудила его. Моргнул. И ответил: — Привет. Голос у него был хриплый. Тихий-тихий. Будто лист шуршал где-то под ногами. Или вода шептала в речке. Он не улыбался. И не уходил. Мой одиннадцатый день в Камеока. И в этот день я встретила Рику. Мальчика с глазами, в которых можно утонуть. И с голосом, в котором шуршит лес.