Просвет

Первое впечатление о Фандорине было не самым приятным. Ничего, кроме презрения, он у Эйхманиса не вызывал. На таких Фёдор насмотрелся сполна. Гордый, холёный, принципиальный. Аристократ чёртов. Благородных кровей. Дворянин. Таких приятнее всего ломать. Переламывать пополам. Уничтожать. В прах, в пепел, в пыль. Упиваться хрустом их костей и воплями в агонии. По капле кровь в графин сцеживать. Заставлять в ногах ползать и унижаться. На их слёзы любоваться. По капле все их страдания выпивать. До последнего их вздоха. Но этого сломать не удалось. Его не получалось даже бить. Умел Эраст Петрович смотреть так, что даже лагерные собаки, кровожадные, натасканные на зэков, скулить начинали и у его ног ложились, стыдливо поджав хвосты. Что уж говорить о чекистах. Да и отпор, в случае чего, мог дать достойный. На допросах он был совершенно спокоен. Не трясся от страха, как остальные, не лукавил, не отводил глаза. Он говорил прямо. Смотрел в глаза. Отвечал сухо, по делу. Говорил то, что считал нужным, не опасаясь Секирки или карцера. Не реагировал на провокации. Он умел отстаивать свою позицию в споре. Не старался встать на чью-то сторону в конфликте, сохраняя нейтралитет. Никогда не пытался выслужиться перед лагерным начальством. И уж тем более не пресмыкался перед начлагом, как остальные. И именно это, как ни странно, изменило отношение Эйхманиса к нему. Фёдор начал смотреть на него по-другому. Презрение ушло, оставив вместо себя какое-то странное чувство. Оно напоминало уважение, но явно несколько отличалось. Прежде Эйхманис такого не испытывал. Он стал чаще брать с собой куда-то Фандорина. Полюбил с ним разговаривать — в лагере было мало достойных собеседников, даже среди заключённых каэров. С духовенством тоже не поговоришь: у них на всё один аргумент — вера. Эраст Петрович стал буквально отдушиной. Он не был особо верующим, умел аргументировано высказывать своё мнение и был реалистом. О себе он не распространялся, отвечая на вопросы о своём прошлом, что всё подробно изложено в его личном деле. Личное дело бывшего статского советника Фёдор читал, причём не раз. Жил в Москве. Был очень хорошо известен своим умением в кратчайший срок раскрыть даже самое трудное дело. Был монархистом. Эйманис раз за разом перечитывал эти сведения, словно пытаясь найти в этих сухих и официальных строках что-то сакральное. Гордый. Красивый. С вечно печальными, но такими красивыми обсидианово-чёрными глазами. Всегда какой-то отстранённый. Холодный. Его хотелось отогреть. Хотелось коснуться его души хоть немного. Хотелось хоть едва приоткрыть ту вуаль, за которой Эраст прятал своё прошлое. Несомненно, оно было тяжёлым и очень давило на Фандорина. Иначе и быть не могло, ведь зачем тогда его прятать. И вот именно тогда Эйхманис понял, что это было за чувство. Любовь. Смешанная с восхищением. Иррациональная. Совершенно неправильная. Та, которой быть не могло. Не должно было быть. По множеству причин. По классовой принадлежности, по половому признаку, по положению в новом, советском, обществе. Эта любовь не имела права на существование. Но она была. Была. Поселилась где-то внутри. Как кислота, обжигала всё, до чего могла добраться. Причиняла такую сильную боль, что хотелось вырвать сердце и бросить ему под ноги. Но Эраст Петрович не оценит. Изогнёт тонкую бровь и переступит через окровавленное сердце. Или возьмёт в руки и вернёт обратно со словами: «Это с-совершенно лишнее». Его холод убивал. Явно же знал о чувствах Фёдора, Фандорин далеко не глуп и уж точно не слеп. Наверняка понял всё даже раньше него. И не оттолкнул. Но и не ответил. …Он позволял себя целовать. Обнять за талию, зарыться в густые мягкие волосы пальцами и ласково коснуться тонких губ. Ему не хотелось причинять боли. С ним хотелось быть нежным. Ему не хотелось мстить. Не хотелось возвращать ему боль, неосознанно им же причиняемую. Его хотелось взять лаской. И Эйхманис брал. Обнимал нежно за талию. Гладил по бедру, медленно двигаясь внутри. В шею сбоку целовал. И наслаждался тихими, едва слышными стонами Эраста. Он был сдержан. Аристократически сдержан. Как и положено человеку благородных кровей. Если сначала происхождение Фандорина вызывало в начлаге только волну праведной ненависти, то теперь сильно возбуждало. Эраст Петрович не смотрел ему в глаза. А так хотелось! Так хотелось увидеть этот прекрасный взгляд. Пронзительный, тяжёлый, очень печальный. Самый любимый теперь. Но Фандорин в глаза не смотрел. Он отводил взгляд. Скрывал его опахалами чёрных, как смоль, ресниц. Прикрывал глаза красивой, не совсем мужской, тонкой кистью. Фёдор отводил его руку. И прижимался губами к изящному запястью, что-то шепча по-французски. Эраст ненавидел его за это. За такое обращение с ним. За его французский. За всю его любовь. За то, что он выглядел, как… Лучше бы Эйхманис его ненавидел. Лучше бы был грубым и жестоким. Лучше бы говорил исключительно по-русски. Лучше бы ненавидел. Относился бы как к остальным. Эраст не поверил своим глазам, когда впервые его увидел. Слишком уж был похож на него. На Ивана Францевича. На Бриллинга. На его Ваню. Самому себе не поверил, когда внутри что-то сжалось. Когда сердце забилось чаще от одного только взгляда на начлага. Глупое. Оно так хотело поверить в чудо. Так хотело, чтобы он был жив. И Фандорин, всегда обладавший железной силой воли, позволил эмоциям взять верх. Поэтому и позволял Эйхманису себя любить. Позволял целовать. Обнимать. Поэтому позволил затащить себя в постель. И ненавидел себя за это. Эйхманис ждал взаимности. Хоть каких-то её отголосков. Чтобы стало не так больно. А Фандорин… А Фандорин ждал просвета.