До Последнего Вздоха

      Чонгук только переехал в Сеул из Пусана, чтобы начать карьеру хореографа, и искал квартиру. Город встретил его оглушающим гулом машин, неоновыми всполохами рекламы и ритмом, который бился в висках, как навязчивый бит. Сеул был другим — быстрым, холодным, чужим. Первые дни Чонгук ночевал в дешёвом хостеле, где стены были настолько тонкими, что по ночам он слышал, как сосед кашляет, а утром — как кто-то громко ругается по телефону, обсуждая проблемы, которых у Чонгука и так хватало. Нужно было срочно искать жильё. На третий день он наткнулся на вывеску агентства недвижимости с броским слоганом: «Найдём дом, который станет вашим». Чонгук фыркнул — звучало слишком пафосно, но выбирать не приходилось. Уже на следующий день ему назначили встречу с риелтором. «Лучший в нашем агентстве», — заверила его девушка на другом конце провода. Чонгук ожидал увидеть уставшего мужчину в помятом костюме, с папкой объявлений под мышкой, но вместо этого перед ним стоял… Высокий мужчина, с острыми скулами, тёмными волосами, слегка растрёпанными, будто он только что вышел из-под ветра, и улыбкой, от которой в животе непривычно ёкнуло. — Ким Тэхён, — представился он, пожимая руку. Его пальцы были тёплыми, а голос бархатистым, с лёгкой хрипотцой, будто он только что смеялся. — покажу вам варианты, которые точно понравятся. Чонгук лишь кивнул, внезапно ощутив, как по спине пробежали мурашки. Он не ожидал, что риелтор окажется… таким. Таким ослепительным. Таким невыносимо привлекательным. Тэхён вёл себя так, будто они знали друг друга сто лет — шутил, рассказывал нелепые истории о клиентах, смеялся звонко, отчего у него появлялись предательские ямочки на щеках. Чонгук ловил себя на том, что заворожённо следит за его губами, за тем, как они растягиваются в улыбке, и тут же отводил взгляд, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Первая квартира оказалась крошечной, вторая — с окнами на оживлённую трассу, но третья… — Здесь хороший свет. — сказал Тэхён, распахивая шторы. Солнечные лучи хлынули внутрь, заливая комнату золотым сиянием. Чонгук на секунду зажмурился, а когда открыл глаза, Тэхён стоял слишком близко. Его пальцы случайно скользнули по запястью Чонгука, когда он указывал на вид из окна. Прикосновение длилось меньше секунды. Но этого хватило, чтобы сердце Чонгука бешено заколотилось, а в ушах зазвенело. — Вам нравится? — спросил Тэхён, повернувшись к нему. Его взгляд был тёплым, почти изучающим. — Да… — Чонгук ответил автоматически, хотя уже даже не смотрел на квартиру. В тот день он так и не выбрал жильё. Но перед тем как уйти, дрожащими пальцами вручил Тэхёну свой номер телефона. — На всякий случай. — пробормотал он, избегая его взгляда. Тэхён ухмыльнулся, достал телефон и тут же отправил ему сообщение. Чонгук почувствовал вибрацию в кармане и достал телефон: «Если вдруг передумаете — звоните. Или если просто захотите выпить кофе. Я знаю одно отличное место.» Чонгук поднял глаза и встретился с его взглядом. Тэхён стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на него с таким выражением, будто знал. Будто понимал, что Чонгук уже проиграл. Что-то тёплое разлилось у него внутри. Возможно, переезд в Сеул станет началом чего-то намного большего, чем просто карьера.

𓇢𓆸

      Кофе они выпили на следующий же день, хотя Чонгук до последнего сомневался, стоит ли идти. Он пять раз перечитывал сообщение Тэхёна, прежде чем ответил коротким «Хорошо» и тут же бросил телефон на кровать, как будто он мог обжечь. Тэхён привёл его в крошечное кафе в переулке, затерянное между высотками. Интерьер был уютным до боли — деревянные столы, гирлянды мягкого жёлтого света, отражающиеся в медных кофейниках, и тот неповторимый аромат, где горьковатый запах свежесмолотых зёрен смешивался со сладковатой ванилью и чем-то ещё, неуловимо домашним. — Здесь никто не торопится, — сказал Тэхён, откидываясь на спинку стула с такой естественностью, будто это было его личное пространство. Его пальцы лениво обхватили чашку, и Чонгук невольно отметил, как они длинны и изящны. — можно просто… быть. Без целей. Без планов. Чонгук хмыкнул, пряча улыбку в чашке. Латте оказался слишком сладким, но он не стал жаловаться. — Ты часто приводишь сюда своих клиентов? — спросил он, стараясь звучать небрежно. Тэхён прищурился, будто поймал его на слове, и медленно провёл языком по верхней губе, оставляя на ней блестящий след от взбитых сливок. — Только тех, кто мне нравится, — ответил он, намеренно растягивая слова. — а таких за последний год было… ровно один. Губы Чонгука дрогнули, и он поспешно сделал глоток, чтобы скрыть смущение. Кофе обжёг язык, но боль была приятной — хотя бы отвлекала от этого взгляда, который Тэхён не спешил отводить. Разговор лился легко, как сироп по краям блинчика. О музыке — оказалось, Тэхён когда-то играл на саксофоне. О танцах — Чонгук смущенно признался, что иногда репетирует перед зеркалом в нижнем белье. О том, как Сеул может быть одновременно ошеломляющим и одиноким, как стеклянный небоскреб, полный пустых комнат. Тэхён рассказывал о своих первых месяцах в городе, о том, как однажды перепутал адрес и случайно зашёл в чужую квартиру. — И что они сделали? — засмеялся Чонгук, представляя эту абсурдную сцену. — Пригласили на ужин. — Тэхён склонил голову набок, и его волосы упали на лоб. — Оказалось, они тоже из Тэгу. Тётушка потом три месяца спрашивала, не хочу ли я жениться на их дочери. — Везучий. — Не всегда. — Тэхён вдруг стал серьёзнее. Его пальцы замерли на краю блюдца. — Иногда город кажется слишком большим, и ты просто… теряешься. Как в лесу. Только вместо деревьев — высокие здания, а вместо зверей — чужие взгляды. Чонгук кивнул. Он понимал. Слишком хорошо понимал. В его груди что-ко сжалось, и он невольно потянулся через стол, но в последний момент передумал и взял салфетку. Когда они вышли на улицу, уже стемнело, и неоновые огни отражались в лужах после недавнего дождя, создавая на асфальте жидкие картины. Тэхён вдруг остановился и повернулся к нему. Его лицо в свете вывески казалось то розовым, то синим, то фиолетовым. — Ты всё ещё не выбрал квартиру. — Нет. — Потому что не нашёл подходящую? Чонгук закусил губу. Правда была в том, что он уже видел несколько хороших вариантов. Но каждый раз, когда он пытался представить себя там — одиноким перед телевизором, одиноким у плиты, одиноким в слишком большой кровати — в голове всплывало одно и то же лицо с ямочками на щеках. — Может, мне просто нужен гид, — наконец выдавил он. — кто-то, кто знает город. Кто-то… кто знает, где купить самые мягкие подушки. И где кофе не такой сладкий. И где… — Где не так страшно засыпать в первый раз. — закончил за него Тэхён. Они смотрели друг на друга, и в воздухе висело что-то неназванное, но такое плотное, что его можно было потрогать. Тэхён улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок — маленькие солнечные лучи на темном небе. — Тогда завтра в семь. — сказал он, делая шаг назад, но не отводя взгляда. — Я покажу тебе Сеул, который не найдешь в путеводителях. Тот, где в переулках пахнет жареными каштанами, где старики играют в бадук до полуночи, а самый красивый вид — с крыши дома, в который даже не пускают жильцов. Он повернулся, чтобы уйти, но через плечо бросил: — Одень что-нибудь тёплое. И возьми мой номер на быстрый набор. На всякий случай. Чонгук смотрел ему вслед, пока тот не растворился в толпе, не стал просто ещё одним силуэтом в этом бесконечном городе. Только тогда он осмелился достать телефон и сохранить номер под именем «Гид». Потом подумал и исправил на «Тэхён». Потом ещё раз подумал и добавил сердечко.

На всякий случай.

𓇢𓆸

      На следующий день ровно в семь вечера под окнами хостела раздался настойчивый гудок. Чонгук, нервно поправлявший воротник свитера перед зеркалом в пятый раз за минуту, резко вздрогнул и подбежал к окну. Тэхён восседал на ярко-красном мопеде, как герой какого-то голливудского фильма. Его кожаная куртка слегка блестела от недавнего дождя, а непослушные пряди волос выбивались из-под шлема. — Ты серьезно? — Чонгук высунулся из окна, скептически оглядывая хлипкую конструкцию. — На этом… скейтборде с мотором? Тэхён засмеялся, и этот звук, чистый и звонкий, странным образом заглушил городской шум. Когда Чон вышел на улицу, Ким снял шлем и протянул его Чонгуку. — Это лучший способ увидеть город. — его глаза блестели маняще. — Доверяешь мне? Чонгук колебался всего секунду. Всего одну глупую секунду, прежде чем его пальцы сомкнулись на тёплом ещё от Тэхёна шлеме. В этот момент он понял, что уже давно сделал выбор — где-то между «На всякий случай» и сердечком в контактах. Дорога стала сплошным калейдоскопом ощущений. Они петляли по узким улочкам, где запахи уличной еды сменялись ароматом цветущих деревьев, где неоновые вывески мелькали, как кадры немого кино. Ветер рвал дыхание, бил в лицо, заставляя глаза слезиться, но Чонгук не хотел закрывать их — боялся пропустить хоть мгновение. Тэхён время от времени оборачивался, его губы шевелились, но слова терялись в реве двигателя. Вместо этого он сжимал руку Чонгука на своем поясе, будто проверяя — ещё здесь? ещё со мной? И Чонгук сжимал в ответ. Крепче, чем нужно. Когда они остановились на смотровой площадке, ноги у Чонгука дрожали, но не от страха. В груди что-то пело, звенело, рвалось наружу. — Вот он. — Тэхён развел руки, и его силуэт на фоне ночного города казался чем-то нереальным. — Сеул. Весь твой. Сеул лежал перед ними — живой, дышащий, сверкающий тысячами огней. Чонгук вдруг понял, что смотрит не на город, а на его отражение в зрачках Тэхёна. И в этом отражении всё казалось проще, ближе, теплее. — Ты прав. Он огромный. — прошептал Чонгук. — Но теперь ты не один. Тэхён сделал шаг ближе. Их плечи соприкоснулись, и Чонгук почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Когда он повернул голову, оказалось, что Тэхён уже смотрит на него — так внимательно, так… голодно. Город шумел где-то далеко внизу, но здесь, на вершине, воцарилась тишина. Давящая, сладкая, невыносимая. Тэхён медленно протянул руку. Его пальцы, тёплые и немного шершавые, коснулись щеки Чонгука, стерев несуществующую каплю дождя. Задержались. Дрогнули. — Нашёл уже то, что искал? — его голос звучал хрипло, будто сквозь туман. Чонгук не ответил. Слова застряли где-то в горле, превратились в комок. Вместо них он закрыл глаза и наклонился вперёд, навстречу своему страху, навстречу этому новому, незнакомому, пугающе прекрасному чувству. Их губы встретились легко, нерешительно. Кто-то вздохнул — может быть, он, может быть, Тэхён, а может быть, сам город, наблюдавший за ними с высоты. В этот момент Чонгук понял, что дом — это не место. Это взгляд, в котором тонешь. Это руки, которые знают, куда прикоснуться. Это смех, растворяющийся в шуме мегаполиса, но такой родной, такой…

Свой.

𓇢𓆸

      На третий день Чонгук наконец подписал договор аренды. Квартира оказалась именно такой, как он мечтал — просторная гостиная с панорамными окнами, в которые утром будет заглядывать солнце, небольшая, но уютная кухня с барной стойкой и главное — вид на парк, где осенью деревья должны были окраситься в огненные цвета. Когда он впервые переступил порог с двумя чемоданами и коробкой с самым ценным, на пороге уже стоял Тэхён. В его руках дымились два стакана кофе из того самого уютного кафе, а на лице играла та самая улыбка, от которой у Чонгука до сих пор перехватывало дыхание. — Добро пожаловать домой. — прошептал Тэхён, осторожно переступая через разбросанные коробки и протягивая один стакан. Его пальцы на мгновение задержались на Чонгуке, легкое прикосновение мизинцем к запястью — уже их маленькая традиция, тайный язык. Чонгук взял кофе и сделал глоток. На этот раз оно было в меру сладким — ровно как он любил. Он удивленно поднял брови. — Я запоминаю важные детали, — Тэхён пожал плечами, но его глаза смеялись. — например, что ты морщишь нос, когда кофе слишком горячее. Что сначала снимаешь левый ботинок. Что… Чонгук не дал ему закончить. Он поставил стакан на ещё не распакованный ящик и притянул Тэхёна за пояс к себе. Их губы встретились в поцелуе, который пах кофе, мятной жвачкой и чем-то безоговорочно родным. Когда они, наконец, разошлись, Тэхён, запыхавшийся и с растрепанными волосами, жестом показал на пустую квартиру: — Ну что, помочь тебе разобрать коробки? Или у тебя есть другие планы на первый вечер в новом доме? Чонгук только ухмыльнулся в ответ, уже стаскивая с Тэхёна кожаную куртку. Коробки могли подождать. Солнце медленно садилось за горизонт, окрашивая стены в тёплые золотые тона. Где-то внизу шумел город, гудели машины, звонили телефоны — жизнь шла своим чередом. Но здесь, в этой светлой квартире с большими окнами, время будто остановилось. Чонгук обнял Тэхёна за плечи и прижался лбом к его виску. Он знал — это не просто новое жилье. Не просто очередная точка на карте. Это было начало чего-то большего. Начало их истории. И самое прекрасное, что страница была совершенно чистой — ни пятен, ни помарок, только белоснежная бумага, готовая впитать каждое слово, каждый смех, каждый шёпот, который они ей доверят.

𓇢𓆸

      Они не собирались съезжаться так быстро. Вообще, их отношения с самого начала развивались вопреки всем планам — случайные поцелуи у лифта превращались в часовые, совместные завтраки в пижамах становились ежедневным ритуалом, а ночные разговоры растягивались до рассвета, пока голоса не становились хриплыми от усталости и смеха. Но сейчас Тэхён лежал один, впитывая тишину пустующей половины кровати. Он провёл пальцами по простыне, всё ещё хранящей едва уловимый след чужого тепла, и понял: больше не может так. Он хочет видеть Чонгука каждое утро. Не иногда, не когда повезёт, а всегда. Хочет чувствовать его дыхание на своей груди, ловить его сонное бормотание, смешанное с недовольным ворчанием, когда тот не хочет просыпаться. Хочет, чтобы их вещи перемешались в шкафу, а зубные щётки стояли в одном стакане. Больше не в силах терпеть, Тэхён схватил телефон и набрал номер, который знал наизусть. — Переезжай ко мне. — вырвалось у него прежде, чем Чонгук успел что-то сказать. Голос Тэхёна звучал хрипло, будто он задыхался от собственной решимости. — Просто возьми свои вещи и приходи… Насовсем. На другом конце провода воцарилась тишина. Затем — сдавленный вздох, лёгкий стук сердца в трубку. — Ты сейчас серьёзно? — Чонгук замер, пальцы сжали телефон так, что костяшки побелели. — Ты… точно этого хочешь? Тэхён закрыл глаза, представив его: растерянного, взволнованного, такого родного. — Я никогда не был так уверен ни в чём, — прошептал он, и в этих словах было больше обещаний, чем в тысяче клятв. — Приходи. Дом там, где ты. Переезд занял два дня. Чонгук появился на пороге с большим чемоданом и рюкзаком, волосы слегка растрёпаны от спешки, а в глазах — смесь надежды и нерешительности. Тэхён, не говоря ни слова, выхватил у него вещи и втянул внутрь, прижав к себе так крепко, что у того перехватило дыхание. — Теперь ты здесь… — прошептал Тэхён в его волосы, и это звучало как заклинание, как граница, за которой начиналось что-то новое. — дома. Первые дни были странными. Они то и дело натыкались друг на друга в коридоре, смеялись над тем, как их вещи, разбросанные впопыхах, образовывали абсурдные комбинации. Но самое неожиданное — тишина между ними больше не была неловкой. Она стала тёплой, живой, наполненной общим дыханием. А однажды Тэхён случайно обнаружил плюшевого зайца — потрёпанного, с одним пришитым глазом и потёртым ухом, когда перестилал постель. Чонгук, застигнутый врасплох, бросился вперёд с горящими ушами, но Тэхён лишь бережно поправил оторванное ухо и положил игрушку на место. — Он красивый. — просто сказал Ким, и в его голосе не было ни капли насмешки, только тёплая, почти нежная серьёзность. На следующий день в их постели появился второй заяц — чуть крупнее, с глупой банданой на шее и вышитой надписью «Лучший друг» на лапке. — Чтобы твоему зайцу не было одиноко. — пробормотал Тэхён, нарочито разглядывая потолок, пока Чонгук сжимал в руках нового плюшевого жильца. И в тот момент, когда их пальцы случайно соприкоснулись над мягкой игрушечной шерстью, Чонгук вдруг понял — это не просто переезд. Это не временное «пока не надоест». Это то самое «навсегда», о котором он боялся даже мечтать.

𓇢𓆸

      Прошёл ровно год с того дня, когда Чонгук переступил порог их общего дома с сумкой в руках и надеждой в глазах. Год, за который случайное «может быть» превратилось в твёрдое «навсегда». Год совместных утренних кофе, споров о том, чья очередь мыть посуду, и ночей, когда они засыпали, переплетаясь пальцами под одеялом. Но Тэхёну хотелось чего-то большего. Особенного. Такого, что заставит сердце Чонгука биться чаще, как в первые дни их знакомства. Он знал, как его возлюбленный обожает море — его бескрайнюю синеву, шум прибоя, солёный ветер, запутывающийся в волосах. Поэтому Тэхён тщательно спланировал всё: арендовал уютный домик с видом на море в родном для Чонгука Пусане, договорился о приватности на маленьком пляже, и под предлогом «просто нужно» привёз туда ничего не подозревающего Чонгука. Тот вечер был идеален. Они сидели на тёплом песке, завернувшись в одно мягкое шерстяное одеяло, под мерный аккомпанемент волн. В воздухе витал лёгкий запах йода и жасмина, растущего неподалёку. — Смотри, какая луна сегодня… — прошептал Чон, запрокидывая голову. Лунный свет скользил по его скулам, делая кожу фарфоровой, а глаза — ещё глубже и таинственнее. Тэхён почувствовал, как в кармане его джинс лежит маленькая бархатная коробочка. Сердце бешено колотилось, но в то же время наступила странная, почти медитативная ясность. — Чонгук-а… — он осторожно освободился из-под одеяла и встал перед любимым на одно колено. — Я хочу, чтобы ты смотрел на эту луну, на солнце, на все звёзды только со мной. Всегда. Дрожащими пальцами он достал кольцо — изящное серебряное, с небольшим сапфиром, который переливался точно так же, как глаза Чонгука, когда он смеётся. — Ты выйдешь за меня? Ты… Время будто остановилось. Чонгук замер, его губы слегка приоткрылись, а по щекам уже катились слёзы, отражая лунный свет. — Да… — выдохнул он, прежде чем Тэхён успел закончить свою речь. — Тысячу раз да! Они смеялись и плакали одновременно, когда Тэхён надевал кольцо на его палец. А потом долго целовались под лучной. И когда фейерверки осветлили ночное небо, а шампанское зашипело в бокалах, Тэхён понял — это только начало их самой главной истории.

Та, что со слезами.

Та, где «навсегда» оказалось хрупким.

𓇢𓆸

      Одним утром Тэхён проснулся от странного ощущения — будто его тело провалилось в бездну, а сознание медленно всплывало на поверхность сквозь толщу мутной воды. Глаза открылись, но мир перед ними плыл, как размытый акварельный рисунок. Очертания комнаты расплывались, сливаясь в сероватые пятна, и лишь спустя несколько секунд он смог различить знакомые силуэты мебели, слабо освещённые солнцем за окном. Потолок над кроватью колебался, и Тэхёну пришлось крепко ухватиться за простыню, чтобы не потерять опору. В висках стучало, а в горле стоял металлический привкус. «Опять…» Рядом, под тёплым одеялом, спал Чонгук. Его дыхание было ровным, губы слегка приоткрыты, а рука бессознательно тянулась к Тэхёну, как будто даже во сне искала контакта. Ким замер, боясь пошевелиться. Последнее, чего он хотел — чтобы Чонгук проснулся и увидел его вот таким: бледным, с трясущимися руками, с каплями пота на висках. Осторожно, чтобы не скрипнули пружины матраса, он приподнялся на локте и глубоко вдохнул. Головокружение отступило, но в груди осталась тяжесть, будто кто-то положил туда холодный камень. «Это просто переутомление», — убеждал он себя, сжимая пальцами переносицу. Последние недели в агентстве недвижимости были адскими — клиенты, бумаги, бесконечные осмотры квартир. И подготовка к свадьбе, которая отнимала последние силы. Казалось, жизнь превратилась в бесконечный марафон, где финишная черта всё время отодвигалась. «Всё наладится», — подумал он, глядя на Чонгука. Но на следующее утро, когда он уронил чашку с кофе, потому что пальцы вдруг перестали слушаться, Тэхён понял — что-то не так. Стекло разбилось о пол, разлетевшись на сотни мелких осколков, а горячая жидкость брызнула на его босые ноги. Он даже не почувствовал ожога — только онемение, будто его конечности на секунду отключились. — Всё в порядке? — раздался встревоженный голос Чонгука из-за спины. Тэхён быстро наклонился, чтобы собрать осколки, но рука снова дрогнула, и острый край стекла впился в ладонь. — Чёрт! — вырвалось у него, прежде чем он успел сдержаться. Чонгук тут же оказался рядом, схватив его за запястье. — Тэхён, что происходит? — его голос звучал резко, почти испуганно. — Ничего, просто я сегодня какой-то неловкий, рассеянный… Но Чонгук уже разглядывал его лицо, и Тэхён видел, как его глаза темнеют от тревоги. — Ты бледный. И дрожишь. Тэхён хотел отшутиться, сказать, что это всё из-за недосыпа, но слова застряли в горле. Потому что он и сам знал — это не просто усталость.

Что-то было не так.

𓇢𓆸

      Белые стены. Слишком белые — ослепляющие, стерильные, безжалостные. Они впитывали каждый звук, оставляя только тиканье часов — механическое, равнодушное, как отсчёт последних секунд. Резкий запах антисептика резал ноздри, смешиваясь со сладковатым ароматом лаванды от саше в углу — жалкая попытка сделать это место хоть немного человечным. Врач — мужчина лет пятидесяти с усталыми глазами и желтоватым оттенком кожи — долго молчал. Его пальцы с коротко подстриженными ногтями перебирали бумаги, выравнивали уже идеально ровный край папки. Затянувшаяся пауза была красноречивее любых слов. — Мистер Ким, ваши анализы… — он сделал ещё одну паузу, проглотил комок в горле. — они требуют дополнительного изучения. Тэхён сидел, стиснув кулаки до боли. Ладони были влажными, но холодными — будто кровь уже не хотела течь по венам. — Просто говорите прямо. Врач вздохнул, снял очки, протёр их краем белого халата. — Предполагаю у вас синдром Вейер-Лансдона. Чрезвычайно редкое генетическое заболевание. Оно поражает нервную систему — сначала слабость, потом потеря чувствительности в конечностях, затем… — Затем? — Тэхён услышал собственный голос как будто со стороны — ровный, почти бесстрастный. — Паралич. И в конечной стадии… отказ органов дыхания. Тишина. Тэхён почувствовал, как комната сузилась до размера спичечного коробка. Как воздух стал густым, тягучим. Как часы на стене за его спиной вдруг затикали громче — тик-так, тик-так, отсчитывая последние круги. — Сколько у меня есть? Врач перевёл взгляд на монитор компьютера, хотя там не было ответа. — Примерно год. Возможно, чуть больше, если терапия замедлит прогрессирование. Он протянул рецепт — маленький белый листок, который должен был спасти то, что уже нельзя спасти. Тэхён вышел из кабинета. Коридор казался бесконечным. Яркий свет ламп, смех медсестры из-за угла, плач ребенка в регистратуре — мир продолжал жить, как ни в чем не бывало. Он остановился у окна. За стеклом — обычный день. Люди спешили по своим делам, машины сигналили в пробке, где-то продавали кофе и свежую выпечку. Тэхён сжал рецепт в руке, чувствуя, как бумага мнется, рвётся под пальцами. Где-то там, за этими стенами, был Чонгук. Чонгук, который сегодня утром, поцеловав его в губы, шептал о планах на лето. Чонгук, который вчера показывал билеты на концерт, до которого он теперь вероятно не доживёт. Тэхён стоял посреди этого мира и чувствовал, как трещина — тонкая, почти невидимая, но необратимая — рассекает его будущее пополам. «До» и «После». «Жизнь» и «то, что будет вместо неё». Он глубоко вдохнул, сунул измятый листок в карман и сделал шаг. Первый шаг в свою новую реальность.

Короткую.

Безжалостную.

Последнюю.

𓇢𓆸

      Тишину квартиры нарушал лишь тихий плеск воды в раковине — Чонгук, видимо, только что помыл посуду. Он встретил Тэхёна у двери, сияющий, словно само солнце решило поселиться в его улыбке. — Тэхён-и! — потянулся к нему, едва дождавшись, пока тот снимет обувь. В глазах — тот самый неподдельный восторг, от которого у Тэхёна каждый раз сжималось сердце. — Я приготовил тот суп, который ты любишь! Тэхён заставил себя улыбнуться. В груди защемило — остро, будто осколком. — Пахнет потрясающе. Он обнял Чонгука, прижавшись к нему так крепко, будто мог впитать его тепло навсегда. Вдохнул его запах — теплый, с нотками цитрусового геля для душа и чего-то неуловимого, что было просто… им. Прикоснулся губами к его виску, задержавшись на секунду дольше обычного. «Я не могу сказать ему», — пронеслось в голове Тэхёна. «Не сейчас. Не когда он так счастлив…» За ужином Чонгук болтал без умолку — о свадьбе, о том, как он хочет съездить в Японию и посмотреть на цветение сакуры именно там, о новых обоях для спальни. — Ты же любишь этот оттенок синего, да? — спрашивал он, тыча пальцем в экран телефона, где был открыт каталог. Тэхён кивал, поддакивал, а сам смотрел на его руки — живые, сильные, ловко орудующие палочками для еды — и думал о том, что скоро его собственные перестанут слушаться. Он уже не сможет держать вилку так же крепко, как раньше. Перед сном Чонгук притянул его к себе, обвив руками, и прошептал в темноте: — Ты сегодня какой-то далекий. Всё хорошо? — Просто устал. — Тогда спи. — Чонгук поцеловал его в щёку. — Сладких снов. — Доброй ночи, Чонгук-а. Тэхён закрыл глаза. За окном шелестел дождь, а тени от уличного фонаря дрожали на стене, сливаясь в размытые очертания — будто песок в часах, который вот-вот закончится.

Осталось совсем немного.

𓇢𓆸

      «Если это мой последний год… я хочу, чтобы Чонгук запомнился ему как самое прекрасное время.»

Тэхён вернулся домой на два часа раньше обычного. Его пальцы непроизвольно дрожали — не от волнения, нет. Отчего-то другого. Но сегодня он не позволит этому испортить момент. Чонгук, как всегда, встретил его крепкими объятиями и поцелуем, сладким, как летний персик. — Какой-то ты довольный больно, — засмеялся он, наблюдая, как Тэхён снимает обувь. — что, на работе премию дали? — Лучше. Тэхён сделал паузу, наслаждаясь моментом. Его руки уже не могли держать тяжести, но эти билеты он нёс как самое драгоценное сокровище. — И что же тогда? — Чонгук склонил голову набок, и в его глазах загорелись озорные искорки. — У меня для тебя подарок. Он вытащил из внутреннего кармана пиджака два билета, слегка помятых от того, как часто он перебирал их по дороге. — Та-да! Чонгук взял их в руки, глаза пробежали по строчкам — и вдруг расширились. — Билеты до… Японии? Тэхён кивнул, и его улыбка стала ещё шире, когда он увидел, как лицо Чонгука озарилось, словно тысячей фонариков. — В эту субботу. Цветение сакуры в самом разгаре. — Боже… — Чонгук буквально налетел на него, обвивая руками так крепко, что Тэхён на мгновение потерял дыхание. — Ты потрясающий! Я думал, мы полетим только после свадьбы… — Наша свадьба ещё не скоро, — мягко ответил Тэхён, пряча лицо в его шее. — а сакура цветёт сейчас. Он не добавил: «А я, неизвестно, доживу ли до нашей свадьбы?». Чонгук отстранился, держа его за руки, и его взгляд стал тёплым, почти невесомым. — Ты точно уверен? Может, лучше отложим? Вдруг… — Нет. — Тэхён переплёл их пальцы. — Я хочу, чтобы это было сейчас. Потому что завтра его руки, возможно, уже не смогут так крепко держать Чонгука.

𓇢𓆸

      Тэхён сжимал кулак в кармане пальто, пока безымянный палец предательски подрагивал, будто натянутая струна. За стеклом такси мелькали неоновые вывески Токио, окрашивая профиль Чонгука в переливающиеся оттенки — то розовые, как рассвет, то синие, как глубокая ночь. Его глаза, широко распахнутые, отражали весь этот городской калейдоскоп, словно он боялся упустить даже мгновение их совместного счастья. — Ты точно уверен, что всё в порядке? — Чонгук внезапно разорвал тишину, повернувшись всем корпусом. Его пальцы непроизвольно сжали колено Тэхёна. — Ты последние дни выглядишь… уставшим. В салоне такси стало душно. Тэхён почувствовал, как холодная игла страха прошлась по его позвоночнику. Его улыбка дрогнула, став такой же непрочной, как первый иней на стекле. — Просто много нервничал перед поездкой, — он сделал глоток воздуха, стараясь, чтобы голос не дрогнул, и переплёл свои пальцы с Чонгуковыми. Их ладони встретились — одна теплая и уверенная, другая… чуть более холодная, чем должна быть. — хотел, чтобы всё было идеально. Чонгук рассмеялся, и этот звук — такой домашний, такой родной — заполнил пространство между ними, как горячий чай в промозглый вечер. — С тобой всё всегда идеально. — он притянул руку Тэхёна к своей груди, туда, где под тонкой тканью свитера ровно стучало живое, горячее сердце. Тэхён закрыл глаза. Этот ритм он знал наизусть — каждое биение, каждый перебой. Своё же сердце теперь напоминало тихий метроном, отсчитывающий последние такты. Такси свернуло на узкую улочку, где ветер кружил лепестки сакуры в причудливом танце. Один из них прилип к стеклу, задержавшись на мгновение, прежде чем сорваться в темноту. — Смотри, — прошептал Чонгук, прижимаясь лбом к холодному стеклу. — как будто весь город устилают розовым снегом. Ты же помнишь, как мы мечтали об этом? Тэхён кивнул, сжимая его пальцы чуть сильнее. Он помнил. Помнил каждую их мечту, каждое «когда-нибудь». Только теперь это «когда-нибудь» превращалось в «успеть бы». — Завтра пойдем в тот парк Синдзюку? — спросил Чонгук. — Конечно. — ответил Тэхён, надеясь, что завтра тело всё также будут слушаться его. Ну, а сегодня… Сегодня он подарит ему этот момент — чистый, светлый, без тени грусти. За окном мелькнула яркая вывеска кафе — «Мечта сакуры». Чонгук тут же оживился: — О, смотри! Может, завтра заглянем? Говорят, у них потрясающий чизкейк с лепестками… Его голос растворился в гуле города, а Тэхён мысленно добавлял каждое его слово в копилку «надо успеть». Успеть посмотреть, успеть попробовать, успеть… любить. Машина остановилась у отеля. Чонгук, переполненный эмоциями, выскочил первым, даже не заметив, как Тэхён на секунду задержался, преодолевая внезапную слабость в ногах. — Бежим! — крикнул он, протягивая руку. И Тэхён побежал — пока мог, пока тело еще слушалось, пока время не вынесло окончательный приговор. Впереди их ждала целая ночь и два дня в Токио, а в кармане у Тэхёна тихо позванивали флакончики с таблетками.

𓇢𓆸

      Парк Синдзюку. Розовые облака сакуры плыли над головой, такие густые и плотные, что казалось — стоишь не под деревьями, а внутри живого розового облака. Воздух был наполнен едва уловимым сладковатым ароматом, смешанным с запахом свежей земли после утреннего дождя. Тэхён стоял, опираясь ладонью о шершавую кору старого дерева. Его пальцы впивались в древесину чуть сильнее, чем нужно — этот якорь помогал ему оставаться вертикальным. Впереди Чонгук бежал по аллее, его тёмные волосы вздымались с каждым шагом, а пальто развевалось, словно крылья. Он запрокинул голову, и Тэхён видел, как лепестки сакуры падают прямо на его лицо, словно природа сама благословляет эту чистую, искреннюю радость. — Тэхён, давай сюда! — Чонгук внезапно развернулся, расставив руки в стороны. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь цветущие ветви, рисовали на его лице живые узоры света и тени, а в глазах вспыхивали золотые искорки. — Ты что, заснул там? Тэхён сделал шаг. Потом ещё один. Каждый шаг давался с трудом — ноги будто наливались свинцом, мышцы отказывались слушаться. Он мысленно считал: раз-два, вдох-выдох, как научил его физиотерапевт. Главное — не споткнуться. Главное — чтобы Чонгук не заметил. — Поймай! Внезапно перед лицом Тэхёна взметнулся розовый вихрь — Чонгук подбросил горсть лепестков. Они закружились в воздухе, как бабочки в последнем танце, прилипли к его ресницам, застряли в уголках губ. Один особенно настойчивый лепесток упал прямо на нос. — Вот же ты… — Тэхён поймал запястье Чонгука. Его пальцы сомкнулись не так крепко, как раньше, но всё ещё достаточно уверенно. Он притянул его к себе, чувствуя, как под ладонью бьется быстрый пульс. Их губы встретились в поцелуе, сладком от карамели, которую Чонгук ел утром, и горьковатом от осознания, что таких поцелуев осталось не так много. Тэхён чувствовал, как лепестки сакуры застревают между их губами, словно сама весна пытается сохранить этот момент. — Ты сегодня особенно нежный. — прошептал Чонгук, их лбы соприкоснулись. Его пальцы осторожно убрали лепестки с волос Тэхёна. — Или это я просто так соскучился? Тэхён прикрыл глаза, вдыхая его запах — теплый, с нотами карамели, весенней зелени и чего-то неуловимого, что было просто Чонгуком. — Просто хочу запомнить каждую секунду. — ответил он, и это была чистая правда. Каждый вздох. Каждую улыбку. Каждую морщинку у глаз, когда он смеется. Чонгук засмеялся, но в этот раз смех звучал чуть тише, будто где-то в глубине души уже зарождалось смутное беспокойство. — Тогда смотри! — внезапно воскликнул он и, резко наклонившись, собрал полные ладони лепестков. — Это тебе на память! Он подбросил их вверх, создавая розовую метель вокруг них обоих. В этот момент ветер внезапно усилился, и лепестки подхватило настоящим вихрем, словно сама природа решила подарить им этот миг совершенной красоты. Тэхён засмеялся — искренне, по-настоящему, забыв на мгновение о тяжести в ногах и дрожи в пальцах. Он протянул руку, ловя падающие лепестки, и вдруг почувствовал, как Чонгук берёт его другую руку и вкладывает в ладонь что-то маленькое и твёрдое. — А это — на вечную память. — тихо сказал Чонгук. Тэхён разжал пальцы. На ладони лежал крошечный флакончик с застывшей в смоле веточкой сакуры — точь-в-точь как те, что продавались у входа в парк. — Чтобы… чтобы даже когда лепестки опадут, у тебя осталась своя весна. — объяснил Чонгук, и в его голосе вдруг прозвучала какая-то невинная, едва уловимая грусть. Тэхён сжал флакончик в ладони. Он не знал, что сказать. В горле встал ком, и он лишь кивнул, боясь, что голос выдаст его. — Пойдем. — Чонгук снова взял его за руку, на этот раз очень осторожно, как будто чувствуя, что нужно быть нежнее. — Я хочу показать тебе самое красивое дерево в парке. Говорят, если загадать желание под ним… Он не договорил, потянув Тэхёна за собой. Они шли по аллее, утонувшей в розовом покрывале, и Тэхён думал о том, что его единственное желание уже невозможно. Но пока Чонгук держит его за руку, пока они идут вместе под этим дождём из лепестков — он может притворяться, что времени ещё много.

𓇢𓆸

      Ночной онсэн при отеле. Пар клубился над чёрной водой, густой и плотный, как молочный туман. Тэхён сидел на краю, сжимая кулаки на коленях, чувствуя, как горячие струйки пота смешиваются с каплями воды на висках. Боль — тупая, ноющая — скручивала мышцы спины в тугой узел, но он стиснул зубы, не позволяя себе ни звука. Где-то рядом плескался Чонгук. Его смех, громкий и раскатистый, эхом отражался от старых кедровых стен, наполняя пространство между ними теплом, которому не могла противостоять даже прохлада апрельской ночи. — Ты чего там замер? — донесся его голос сквозь пар. Тэхён закрыл глаза. «Я не хочу, чтобы он видел, как мне больно. Не сейчас. Не в этот момент.» — Просто наслаждаюсь моментом. — ответил он, разжимая пальцы и заставляя плечи опуститься, будто и правда расслабляясь. Вода обожгла кожу, когда он, наконец, зашёл в неё. Казалось, миллионы игл впиваются в ноги, но через секунду тело начало неметь, и это было почти облегчением. Чонгук тут же прилип к его груди спиной, его мокрая кожа скользкая и горячая, как солнечный камень. — Когда мы вернёмся, давай выберем обои с сакурой? — прошептал он, запрокидывая голову назад, так что его дыхание коснулось щеки Тэхёна. — Чтобы каждый день было как сегодня. Тэхён прижал губы к его мокрому плечу, вкус соли и минеральной воды на языке. — Хорошая идея. — сказал он, зная, что никогда не увидит эти обои на своих стенах. Над ними раскачивались ветви старой сосны, и в просветах между ветками мерцали звёзды — холодные, далёкие, равнодушные. Чонгук внезапно перевернулся, водоворот волн расходился от его движения, и теперь они сидели лицом к лицу. Его пальцы скользнули по ребрам Тэхёна, ощупывая каждую кость, каждый изгиб, будто впервые. — Ты похудел. — прошептал он, и в его глазах мелькнуло что-то острое, тревожное. Тэхён поймал его руку прежде, чем та коснулась впадины под ключицей. — Просто много работал перед поездкой. — улыбнулся он, прикрывая ложь поцелуем в ладонь. Где-то вдали послышалась цикада, и её стрекот заполнил паузу, слишком долгую, слишком прозрачную. Чонгук не отвёл взгляда. — Тэхён… Но Тэхён уже потянул его ближе, захлёбываясь паром, болью и любовью, и прошептал прямо в губы: — Просто будь со мной. Сейчас. Вот так. И Чонгук, всегда такой упрямый, всегда такой проницательный, на этот раз позволил себя обмануть. Он обнял его, крепко, до боли, как будто мог защитить от всего в этом мире. А Тэхён зажмурился, чтобы не показать слёз, и думал о том, что онсэн — идеальное место — здесь никто не увидит, как горячая вода растворяет в себе солёные капли. Потому что в конце концов, всё смоет. И боль. И ложь. И даже память. Но не сейчас. Чонгук прижал лоб к его плечу, и Тэхён почувствовал, как дрожь проходит по его телу — не от холода, а от чего-то другого, чего он не решался назвать. — Тэхён, — начал Чонгук, голос приглушенный, словно боялся, что его унесёт ветром, — я люблю тебя Тэхён улыбнулся. — Я тоже люблю тебя, Чонгук-а. Тэхён взглянул вверх. Звёзды мерцали, словно смеясь над их тщетной попыткой остановить время. — Давай немного посидим так. — прошептал он. И они сидели, обнявшись, в воде, которая уже не жгла, а лишь обволакивала, как последнее утешение. Тэхён думал о том, что, может быть, счастье — это не вечность. А просто момент.

Тихий.

Теплый.

И такой хрупкий, что дух захватывает.

𓇢𓆸

      На часах 01:37. Номер отеля утопал в синеватом полумраке, где свет уличных фонарей, пробиваясь сквозь щели в шторах, рисовал на стенах призрачные узоры. Воздух был насыщен запахом сосновых брёвен и едва уловимым ароматом минеральной воды, всё ещё испаряющейся с их кожи. Тэхён лежал неподвижно, чувствуя, как остаточное тепло онсэна постепенно уступает место знакомой ледяной тяжести, медленно заползающей в кости, в мышцы, в каждую клеточку тела. Чонгук раскинулся на своей половине кровати, его расслабленная рука лежала на Тэхёне — тёплая, тяжёлая, удерживающая. Даже во сне его пальцы слегка сжимали ткань футболки Тэхёна, будто опасаясь, что тот исчезнет, если ослабить хватку. Тэхён смотрел в потолок, где играли световые блики. Боль в ногах, сначала тупая и фоновоя, теперь резала остро, как раскалённая проволока, впивающаяся в мышцы. Он стиснул зубы, стараясь дышать ровно, но его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти впиваясь в ладони. Ещё немного. Просто перетерпеть ещё немного. Он повернулся к Чонгуку, осторожно коснувшись его щеки. Кожа под пальцами была теплой, живой, такой настоящей. — Чонгук-а… — его голос прозвучал хрипло, тише шёпота. Тот заворочался, нахмурив брови: — Ммм… что? — Слушай, — Тэхён сделал паузу, собираясь с духом. — ты будешь со мной, если меня парализует? Чонгук приоткрыл один глаз, затем внезапно обнял его, прижимаясь носом к шее. Его дыхание обжигало кожу, пахло мятой зубной пасты и чем-то неуловимо родным. — Что за глупый вопрос… Конечно, буду. — Даже если я стану обузой? — Тэхён почувствовал, как ком подкатывает к горлу. Чонгук резко приподнялся, протирая глаза. Теперь его взгляд был ясным, несмотря на сонную муть: — Ты что, совсем? Я ведь люблю тебя. Тэхён улыбнулся, но внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Любишь. Но любовь — это не волшебство. Она не лечит. Не останавливает то, что уже началось. Не воскрешает мёртвые нервные клетки. — Я счастлив, что встретил тебя, Чонгук-а, — прошептал он, и голос предательски дрогнул. — наверно, я мир спас в прошлой жизни, раз в этой меня наградили тобой. Чонгук фыркнул и повалил его на подушки, прижимаясь всем телом, как будто мог защитить от всех бед одним лишь объятием: — Засыпай, романтик. Завтра ещё целый день сакуры. А Тэхён, слушая его ровное дыхание, думал о том, сколько лепестков ещё успеет упасть до конца весны. За окном, в темноте, ветер шевелил ветви, и где-то вдали, за горами, уже занималась заря. Первые птицы начали перекликаться в предрассветной тишине. Но он закрыл глаза и притворился, что не замечает. Потому что иногда ложь — единственное, что остаётся.

И если уж врать, то до конца.

𓇢𓆸

      Сеул. Два месяца спустя. Утро начиналось как обычно. Солнечный луч, тонкий и настойчивый, пробивался сквозь щель в шторах, рассекая полумрак комнаты золотой полосой. Она медленно ползла по одеялу, пока не коснулась лица Тэхёна. Он открыл глаза. Первое, что он почувствовал — странную пустоту там, где всегда было лёгкое покалывание в кончиках пальцев ног по утрам. Он замер, сосредоточившись, и попытался пошевелить ими. Ничего. «Может, просто затекло?» — слабая надежда теплилась где-то глубоко внутри, но сердце уже бешено колотилось, предчувствуя правду. Медленно, словно боясь подтвердить свои догадки, он приподнялся на локтях. Тэхён откинул одеяло, обнажая бледные ноги — внешне совершенно обычные. Он закусил губу и попытался перекинуть правую ногу через край кровати. Мышцы не ответили. Совсем. В ушах застучала кровь, такой громкой казалась эта тишина собственного тела. Он схватил себя за бёдра, сжал кожу до боли — пальцы чувствовали давление, но сами ноги оставались безжизненными, чужими. «Нет! Нет-нет-нет, не сейчас, я не готов!» Горло сжалось, а в глазах заструилось тепло. Он упал на спину, обратно накрыв ноги, и уставился в потолок, пока горячие капли скатывались по вискам, впитываясь в подушку. «Я больше не могу ходить.» — мысль звучала в голове с пугающей чёткостью, но произнести её вслух было равносильно признанию поражения. — Тэхён? Рядом пошевелился Чонгук. Его голос был хриплым от сна, пальцы потянулись к Тэхёну, привычно ища тепла. — У тебя сегодня выходной? — он прильнул к его груди, как делал это каждое утро. Тэхён почувствовал, как воздух застрял в лёгких. — Я… — голос Кима предательски дрогнул. Чонгук приподнялся, и в его глазах мгновенно проступила тревога. — Что случилось? Тэхён закрыл глаза. Если не смотреть — может, это окажется сном? — Я не могу встать. Тишина повисла между ними, густая и тягучая. Потом Чонгук резко дедёрнул одеяло, обнажив его ноги — те самые, что ещё вчера носили его по квартире, а сегодня стали просто куском плоти. — Что… Тэхён, что происходит? — его пальцы впились в кожу, сжимая, тряся, будто силой воли можно было заставить их работать. Тэхён сделал глубокий вдох. — Я… я болен. — Что? Чем? — Чонгук выглядел так, словно готов был услышать что угодно — простуду, переутомление, даже перелом. Лишь бы это можно было исправить. Тэхён впервые за месяц посмотрел ему прямо в глаза и разбил их обоих одним предложением: — У меня синдром Вейер-Лансдона… — Это… что это? — голос Чонгука дрогнул, пальцы разжали хватку, но не отпустили. — Прогрессирующее нервно-мышечное заболевание, — Тэхён говорил монотонно, словно зачитывал из учебника. — неизлечимое. — Но… как? Когда? — Чонгук тряс головой, глаза бегали по его лицу в поисках хоть какой-то надежды. — Почему ты ничего не сказал? — Потому что хотел, чтобы у нас осталось хоть немного нормального времени, — Тэхён сжал его руку. — до этого. Чонгук резко встал, прошёлся по комнате, схватился за волосы. — Нет, нет, нет… — он бормотал, задыхаясь. — Должно быть лечение, терапия, что угодно… — Есть только поддерживающая терапия, — Тэхён смотрел, как солнечный луч теперь освещает его неподвижные ноги. — она замедляет. Немного. Чонгук рухнул на колени возле кровати, его плечи тряслись. — Я не верю! — голос сорвался. — Я не… Тэхён протянул руку, коснулся его мокрого от слёз лица. — Прости, Чонгук-а. И Чонгук разрыдался — по-настоящему, впервые за все годы, сдавленно и горько, как ребёнок.

𓇢𓆸

      Коридор растянулся перед Чонгуком бесконечной белой полосой. Он шагал из угла в угол, сжимая и разжимая кулаки, пока где-то за закрытой дверью врачи копались в теле Тэхёна — тыкали, смотрели, шептались. Каждый их взгляд, каждое движение приборов казалось Чонгуку ножом, медленно вскрывающим их жизнь на «до» и «после». Дверь открылась. — Мистер Чон, — врач вышел, протирая очки. Лицо его было профессионально бесстрастным, но в уголках глаз пряталось то, от чего у Чонгука похолодело внутри. — болезнь очень редкая и она прогрессирует. Мне жаль, но лечения, к сожалению, не существует. — Но… — Чонгук сделал шаг вперёд, голос предательски дрогнул. — должно же быть хоть что-то? Экспериментальное лечение? Заграничные клиники? Врач покачал головой, и в этом движении было больше правды, чем во всех медицинских справочниках. — Только поддерживающая терапия, но это временно. Вам стоит готовитсья к худшему. Мир сузился до точки. Чонгук не услышал, что врач говорил дальше — что-то про «качество жизни», «адаптацию», «подготовку». Эти слова пролетели мимо, как пули, не задев главного — его Тэхёна больше не спасти. Дверь палаты скрипнула под его ладонью. Тэхён лежал на койке, неестественно прямой под больничным одеялом. Солнечный свет из окна падал на него косыми полосами, и в этом освещении Чонгук впервые действительно увидел его: Кожа — прозрачная, с синеватыми прожилками на запястьях. Синяки под глазами — глубокие, как трещины. Губы — обкусанные, с засохшими каплями крови в уголках. «Как я мог не заметить?» Мысль ударила с такой силой, что Чонгук схватился за дверной косяк. Он вспомнил, как Тэхён в последние недели чаще сидел, чем стоял. Как по утрам дольше задерживался в ванной. Как смеялся чуть тише, обнимал чуть слабее. — Ну что, доктор сказал тебе всю правду? — голос Тэхёна был спокойным, только пальцы теребили край простыни. Чонгук подошёл к кровати, опустился на рядом стоящий стул и прижался лбом к его холодной ладони. — Мы справимся, — прошептал он в его кожу, в кости, в невидимые разрушения внутри. — вот увидишь. Тэхён медленно провёл пальцами по его щеке, собирая то, что Чонгук даже не почувствовал — собственные слезы. — Знаешь, что самое страшное? — Тэхён улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли света. — Я даже не успел увидеть тебя у алтаря в красивом белоснежном костюме. Голос его сорвался на последних словах, и он быстро отвернулся к окну, где за стеклом безразличный город продолжал жить своей жизнью. И тогда Чонгук понял — отныне в их словаре не будет «когда-нибудь», «после» или «в будущем». Только хрупкое, драгоценное «сейчас». Только эти секунды, которые нужно ловить, пока болезнь не отняла и их. — Ты должен был сказать мне сразу. — прошипел Чонгук, сжимая его руку так, что пальцы побелели. Голос дрожал от ярости и беспомощности. Тэхён продолжал смотреть в окно, за которым резко начался дождь. Погода словно описывала внутреннее состояние обоих. — Я не хотел портить нам последние месяцы. — Это наша жизнь! — Чонгук вскочил так резко, что стул с грохотом опрокинулся. — Ты не имел права решать за меня! Разве я не заслуживаю правды? Тэхён медленно повернул голову. В его глазах стояла такая тоска, что Чонгук почувствовал, как у него перехватывает дыхание. — Я видел, как ты сохраняешь в закладках свадебные локации, — прошептал он. — как говоришь о нашем доме через десять лет… Я не смог бы смотреть, как с каждым днём в твоих глазах будет угасать эта надежда. Чонгук замер. Затем резко развернулся и со всей силы ударил кулаком в стену. Боль в костяшках была слабой по сравнению с тем, что разрывало его грудь. — Всё равно должен был сказать. — прохрипел он, прижимая руки к груди. Тишина. — Уходи. — вдруг прошептал Тэхён. — Что? — Я не хочу, чтобы ты видел, как это будет происходить. Уходи, пока… пока ещё можешь. Чонгук резко наклонился, схватив его лицо в ладони. Его глаза горели. — Ты идиот. Если у нас остался год — я заберу каждую секунду. Если месяц — буду считать с тобой каждую звезду. Если день — то я не отойду от тебя ни на шаг. А если останется только один вздох… Его голос сорвался. Горячие слёзы капали на лицо Тэхёна, смешиваясь с его собственными. — …то он будет моим.

𓇢𓆸

      Последний месяц Тэхён больше не мог поднять руки. Говорить стало тяжелее — слова застревали где-то в горле, превращаясь в едва слышные хрипы. Его пальцы, когда-то такие живые и тёплые, теперь лежали неподвижно, холодные и чужие на белоснежной простыне. Чонгук научился читать в его глазах целые истории — по дрожи ресниц, по тени в глубине зрачков, по едва заметному движению сухих губ. Он брил его лицо с болезненной аккуратностью, боясь оставить даже малейшую царапину на этой хрупкой коже. Подносил ложку с бульоном к потрескавшимся губам, терпеливо ждал, пока Тэхён сделает крошечный глоток. Читал вслух их любимые книги — те самые, что Тэхён теперь не мог комментировать своим язвительным смешком, лишь слабо мыча в ответ на знакомые строки. Иногда, в редкие моменты, когда боль отступала, Тэхён снова становился собой — тем самым язвительным, невыносимым, любимым человеком. — Ты... ужасно читаешь... вслух. — однажды прошептал он, и Чонгук замер, не веря своим ушам. — Что? — Говорю… ты читаешь… как робот. — каждое слово давалось с трудом, но в глазах Тэхёна светился знакомый огонёк. Чонгук рассмеялся — смех вырвался неожиданно, громко, почти истерично. — Ну конечно, даже сейчас ты не можешь просто промолчать! Тэхён слабо улыбнулся. — Зато… теперь ты… не забудешь… мой голос… И Чонгук понял — он запомнит. Запомнит каждую шутку, каждый взгляд, каждый вздох. Даже когда всё остальное исчезнет, это останется с ним. Но самое страшное приходило ночью. Когда тьма за окном становилась гуще, а дыхание Тэхёна — прерывистее. Когда его тело, преданное собственными нервами, внезапно вздрагивало в слепой, животной попытке вдохнуть. Чонгук вскакивал с кресла, хватал его за руку — такую тонкую теперь, что кости проступали под кожей — и прижимал ладонь к его груди, чувствуя, как под рёбрами сердце бьётся бешено, неровно, отчаянно. — Я здесь, — шептал он, проводя пальцами по его мокрым от пота вискам. — я с тобой. Дыши, просто дыши, хорошо? А потом бежал. Бежал за кислородной маской, которая уже не помогала так, как раньше. За шприцами с лекарством, которое лишь ненадолго притупляло боль. Каждый раз, возвращаясь к кровати, он ловил себя на мысли, что надежда теперь — это не ремиссия, не чудо, не лишний год.

А просто ещё один рассвет.

Ещё одна минута.

Ещё один вздох.

𓇢𓆸

      Чонгук проснулся от тишины. Не той привычной, наполненной шорохами ночи, а абсолютной, звенящей. За долгие месяцы его тело научилось просыпаться от каждого хрипа, каждого прерывистого вдоха, каждого подавленного стона. Но сейчас… Тишина. Густая, тяжёлая, словно вакуум, высасывающий воздух из лёгких. Он резко поднялся с матраса, лежавшего на полу, и мгновение стоял неподвижно, боясь сделать шаг. Потом медленно, будто через силу, подошёл к кровати. — Тэхён? Пальцы дрожали, когда он коснулся щеки. Холодной. Безжизненной. Как мрамор. — Тэхён? Он встряхнул его за плечо — сначала легко, потом отчаянно, грубо, бессмысленно. Тело безвольно поддалось движению, голова беспомощно откинулась назад. — Тэхён, перестань! Просыпайся! — его крик разорвал тишину, отражённое эхо вернулось к нему многоголосым воплем. Ладонь прижалась к груди — ни удара, ни трепета. Только рёбра под истончившейся кожей. — Нет. Нет, нет, нет, Тэхён, пожалуйста… — слова рассыпались в бессвязный шёпот, в мольбу. Пальцы скользили по экрану телефона, не попадая по цифрам. 119. Вызов. — Скорая! Срочно! — он орал в трубку, не узнавая собственный голос. — Мой… мой жених… он не… он не дышит! Взгляд упал на лицо. Спокойное. Наконец-то свободное от боли. Телефон со стуком упал на пол. И тогда Чонгук понял — скорую можно не ждать. Он осторожно обнял его, как боялся делать последние недели — нежно, но крепко, не опасаясь причинить боль. Прижал к груди так близко, что мог слышать тиканье своих собственных часов на фоне абсолютной тишины Тэхёна. Вдохнул запах его волос — ещё теплых, ещё хранящих аромат его шампуня, его духов, его самого. Этот знакомый запах, который теперь будет существовать только в памяти. — Я же обещал… — прошептал он, касаясь губами висков. — До последнего вздоха… Его слова повисли в воздухе, не найдя ответа. За окном взошло солнце. Яркое. Безжалостное. Оно заливало комнату светом, который теперь казался Чонгуку кощунственным. Мир продолжал жить с прежней беспечностью, будто ничего не произошло. Первое утро без него. Чонгук не заметил, как прошло время. Стук в дверь заставил его вздрогнуть. Он медленно поднялся, ноги будто стали чужими, и открыл дверь, сразу же вернувшись к кровати. Когда медики вошли, их профессионально-сочувствующие лица говорили обо всём. Они всегда знают. — Мистер Чон… — начал медработник мягким тоном, но Чонгук резко перебил: — Уйдите. — Но нам необходимо… — Уйдите! — его голос, хриплый от слёз и бессонных ночей, разорвал тишину комнаты. — Дайте мне… дайте мне ещё немного времени. Медработники обменялись понимающими взглядами и молча удалились, оставив дверь приоткрытой. Чонгук снова опустился рядом с кроватью. Его пальцы дрожали, когда он прикоснулся к щеке Тэхёна в последней, тщетной надежде ощутить остатки тепла. Но знал — это последний раз, когда он может обнять его. Последний раз, когда мир ещё хоть как-то имеет смысл. За окном беззаботно пели птицы, где-то проехала машина, раздался смех прохожих. Жизнь продолжалась. Но для Чонгука время остановилось здесь, в этой комнате, где навсегда застыли стрелки его счастья.

𓇢𓆸

      Густая тишина, давящая, как вата, набитая в уши, заглушающая даже стук собственного сердца. Будто весь мир обернулся звуконепроницаемым стеклом, за которым больше ничего не существует. Гроб, тонущий в море белых хризантем — холодных, безжизненных, точно иней на могильном камне. Они лежали тяжелыми гроздьями, их восковая текстура казалась неестественной, словно эти цветы никогда не росли, а были вылеплены из фарфора специально для этого момента. Чонгук стоял, костяшками пальцев вжимаясь в полированную древесину, будто пытаясь пробиться сквозь неё. Каждая прожилка на дереве отпечатывалась на его коже, оставляя красные следы, но он не чувствовал боли. Перед ним лежало то, что когда-то было Тэхёном. Лицо — знакомое до боли, но теперь чужое. Бледное. Вырезанное из мрамора. Не человек, а слепок, кукла, пародия на жизнь. Глядя на сомкнутые ресницы, на губы, застывшие в бесстрастной линии, Чонгук ловил себя на мысли: «Он просто спит. Сейчас вздохнёт, сморщит нос, как всегда, когда свет бьёт в глаза, и буркнет сквозь сон: "Чонгук-а, выключи лампу, мешает…"». Тишина. Лишь шёпот за спиной, обрывки фраз, будто доносящиеся из другого мира: «Такой молодой…» «Какая трагедия…» «Держись…» Держись? Он держался. Все эти дни, недели, месяцы. Когда подписывал бумаги, когда выбирал гроб, когда слушал, как священник бормочет о «лучшем мире», в котором ему не было места. Когда врачи говорили «необратимо», когда друзья шептали «отпусти», когда зеркало отражало его собственное лицо — пустое, как эта комната теперь. А сейчас… В висках стучало, в груди рвалось: Тэхён. Тэхён, запрокидывающий голову со смехом, ловящий солнце в своих карих глазах, будто янтарь, залитый светом. Тэхён, щиплющий его за бок с ворчливым: «Я же говорил — выключи свет!» — но уже через мгновение прилипающий к нему, мурлыкающий что-то невнятное ему в шею. Тэхён, целующий его висок, пока он жарил яичницу, и этот шёпот, тёплый, как само утро: «Я люблю тебя». Теперь всё это — под шёлковой подкладкой, под крышкой гроба.

Под никогда.

𓇢𓆸

      Ночь. Темнота была густой, как смола, липкой и всепоглощающей. Она заползала в лёгкие, смешивалась с кровью, превращала воздух в тягучий сироп. Чонгук не включал свет. Боялся. Боялся, что привычка окажется сильнее разума — обернется, протянет руку к пустому месту рядом и скажет: «Тэхён-а, выключишь?». А в ответ — только щелчок выключателя и тишина, такая громкая, что от неё звенит в ушах. Он сидел на полу, спиной к их кровати — его кровати теперь — и сжимал в руках подушку. Ту самую, которую Тэхён всегда обнимал во сне, прижимая к груди, как ребенка. Ткань уже почти не пахла им — лишь слабый отголосок запаха, призрак воспоминания. Сколько ещё? Сколько дней должно пройти, чтобы перестать искать его отражение в зеркале по утрам? Сколько ночей нужно пережить, чтобы забыть, как его смех звучал в полутьме? Сколько времени должно превратиться в песок, утекающий сквозь пальцы, чтобы наконец перестало болеть? Чонгук прижал ладони к глазам, но слёзы находили путь между пальцами — горячие, солёные, бесконечные. — Вернись. Голос разбился о стены пустой комнаты, упал на пол, рассыпался осколками. — Хотя бы… на минуту. Но даже эхо не соблаговолило ответить. Только тиканье часов — методичное, безжалостное. Только собственное дыхание — прерывистое, чуждое. Только никогда, растянувшееся вперёд, как бесконечная чёрная лента, как дорога без фонарей, как жизнь… без него. Где-то за окном шумел город, жил, двигался, существовал. А здесь, в этой комнате, время остановилось.

Навсегда.

𓇢𓆸

      Прошло 2 года. Квартира всё та же — та же планировка, те же стены, те же солнечные зайчики на полу по утрам. Но она уже другая. Постепенно, день за днём, вещи Тэхёна исчезали. Сначала родственники забрали самое ценное — семейные реликвии, документы, памятные подарки. Потом друзья осторожно предложили разобрать одежду. Осталось немногое: любимая кружка с отколотой ручкой, потрёпанный экземпляр «Маленького принца» с пометками на полях, одна подушка, с которой теперь он спит. В памяти он всё ещё жив — смеётся, но в реальности… Сегодня годовщина смерти. Колумбарий встретил его прохладной тишиной. Чонгук принёс свежие пионы — Тэхён всегда говорил, что они похожи на розы, но скромнее. Поставил в вазу, поправил фото — там Тэхён запечатлён в момент счастья, с прищуренными от смеха глазами, с ямочкой на щеке. От этого на глазах Чона невольно наворачиваются слёзы, но он держится, чтобы не разрыдаться окончательно. Он всё ещё учится жить без него. — Ваш муж? Голос за спиной заставил его вздрогнуть. Неподалёку стоял мужчина лет тридцати, в строгом пальто, его взгляд был направлен на соседнюю урну. — Нет, жених. — ответил Чонгук тише, чем планировал. — Не дошло до свадьбы значит. Соболезную. — Не успели. — кивнул Чонгук и мельком взглянул на фото напротив — молодой мужчина в свадебном, белоснежном костюме. — А у вас? — Муж. — мужчина наконец повернулся к нему лицом. — Погиб в аварии два года назад. — Приношу свои соболезнования. — Всё в порядке…уже в порядке. — мужчина вздохнул и сунул руки в карманы классических брюк. — Боль не уходит, но ты учишься с ней жить. — Согласен с вами. — Чонгук перевёл взгляд на фото своего покойного жениха. — Знаете, я давно не был здесь, точнее с похорон. Но сегодня, что-то потянуло меня сюда. — мужчина неожиданно улыбнулся, и в этой улыбке было что-то неуловимо знакомое. — Наверное, он меня позвал. Тишина повисла между ними, неловкая и в то же время полная понимания. — Меня зовут Пак Соджун. — мужчина протянул руку Чонгуку. — Чон Чонгук. — представился в ответ он, пожимая руку нового знакомого. Пак Соджун слегка наклонил голову, всматриваясь в лицо Чонгука. — У вашего жениха определённо был хороший вкус. Чонгук слабо улыбнулся в ответ. Они ещё немного постояли в тишине, каждый погружённый в свои воспоминания. Затем Соджун предложил: — Может, выпьем кофе? Здесь неподалёку есть неплохая кофейня. Чонгук колебался. Ему хотелось побыть наедине со своей болью, но в то же время, в присутствии Соджуна было что-то успокаивающее, что-то, что говорило: «Ты не один». — Почему бы и нет. — согласился он. Кофейня оказалась уютной, с приглушенным светом и ароматом свежесваренного кофе. Они заказали по латте и устроились за столиком у окна. Разговор завязался легко, как будто они были знакомы целую вечность. Они говорили о своих потерях, о боли, которая никогда не уходит, но притупляется со временем. Соджун рассказывал о своем муже, о его любви к джазу и о том, как они вместе путешествовали по миру. Чонгук говорил о Тэхёне, о его заразительном смехе и о мечтах, которые так и не успели сбыться. В тот день Соджун и Чонгук нашли не только собеседника, но и родственную душу, человека, который понимал их боль без слов. Возможно, Соджуна действительно потянуло в колумбарий не просто так. Возможно, это был знак, что жизнь продолжается, даже после самой тяжелой утраты. Когда они выходили из кафе, свет солнца ударил им в глаза, заставив на мгновение зажмуриться. Чонгук почувствовал, как лёгкий ветерок играет с его волосами — точно так же, как это любил делать Тэхён, когда они гуляли вместе. — Знаешь, — сказал Соджун, когда они шли по тратуару вдоль магазинов. — иногда кажется, что они посылают нам знаки. Просто мы не всегда умеем их разглядеть. Чонгук посмотрел вверх — в чистом голубом небе парила одинокая птица. — Да, — согласился он. — просто нужно научиться смотреть в нужном направлении. И впервые за долгое время он почувствовал, что, возможно, жизнь ещё может преподнести сюрпризы. Пусть не сегодня. Пусть не завтра. Но когда-нибудь обязательно.