Сake and cunnilingus day

Сквозь тряпичные шторы, выбеленные временем до цвета разлитого молока, просачивался утренний свет. Кухня была устроена наискось. Ничего в ней не стояло под прямым углом — ни стол, с вытертым лаком по центру, ни керамическая раковина, под которой вечно пахло уксусом, ни тяжёлый, шершавый холодильник с магнитами откуда-то из далёкого прошлого: «Судак 97», круглый отель в Сочи и деревянный кленовый лист, облупленный так, что теперь больше напоминал печень. На подоконнике — две стеклянные банки с базиликом и геранью, а между ними лежала ложка. Иван чуть боком стояла у плиты, нога небрежно опёрта о край нижнего шкафа, на ней была мятая тёмно-серая рубашка, с одним рукавом, закатанным выше локтя. Волосы небрежно собраны в узел с выбившейся прядью, которая цеплялась за щёку. — Лука, — сказала она, не поворачивая головы. — А ты знаешь, что сегодня за день? — Вторник, — лениво ответила та, сидя за столом, обняв кружку с обеими руками. — Или ты имеешь в виду что-то из твоих этих тёмных календарей? Лука была укутана в плед, как в одеяло, с ногами на табурете. На ней была старая чёрная футболка с надписью "Washed up like driftwood", и ни один из них уже не знал, откуда они достали это футболку и каким образом. На столе были несколько пятен от кружек, и крошка, которая осталась от вчерашних "воздушных" печенек, на которых Иван пускала слюни, до того момента, пока не попробовала. Она явно не знакома с словосочетанием "маркетинговый ход". — Сегодня просто двенадцатое апреля, — ответила Иван, поднимая крышку с турки. — Но через два дня праздник. Очень важный и чрезмерно культурный. — Так... Сейчас ты снова скажешь что-то вроде «день левой ступни» или «международный день сосков». Я не уверена, что хочу это слушать до кофеина. — Лука, пожалуйста...Я образованный человек и говорю сейчас на полном серьёзе. Праздник называется "cake and cunnilingus day". Пауза. Кофе в чашке замер, будто сам в шоке от услышанного. Лука прикрыла глаза, наклонив голову на бок, и тяжело выдохнула. — Блядь. — Научный термин, кстати, — подхватила Иван с совершенно невинным лицом. — В народе прижилось. — И ты сейчас мне скажешь, что это твоя гражданская обязанность? — Лука, я либеральная, сексуально активная женщина в стабильной климатической зоне. Уважать традиции — это часть культурной идентичности. Она подошла ближе, поставила перед Лукой чашку и наклонилась ровно настолько, чтобы волосы скользнули вниз, запахнув её лицо перед которым Лука была бессильна. — Я просто предлагаю обсудить это как интеллигентные люди, — произнесла она почти шёпотом, усевшись напротив и подперев щёку рукой. — Но скажи честно... ты же сейчас представила, как я приношу торт? — Представила, как ты на коленях с тортом в руках и в шапочке кондитера. — Кондитерская шапочка будет, но только если ты будешь в чулках и лавандовом фартуке. — У меня только зелёный, и на нём пятна от борща. — Тогда праздник отменяется. — А вот и нет. Я согласна. Только ты готовишь крем. Иван тихо улыбнулась, закинула ногу на ногу и поцеловала свою любимую жёнушку в щеку. — Знаешь, — медленно сказала она, — в этом доме только ты способна устраивать такие ментальные оргии по утрам. Иван приподняла бровь. — Устрою и буквальную если моя любовь захочет, но сначала — кофе. ____ Кухня была освещена только двумя источниками — тусклой лампой над плитой и узкой свечой в старом подсвечнике, который Иван когда-то купила на развале вместе с книгой по фехтованию. Ни то, ни другое не использовалось по назначению. Плита потрескивала, а в духовке стоял уже почти готовый бисквит. Иван следила за бисквитом босиком, в свободной хлопковой майке и старых спортивных штанах, которые давно вытянулись на коленях. Её волосы были затянуты в строгий пучок, губы поджаты, а на лице — сосредоточенная мина. Перед ней стояли миски, яйца, мешочек с мукой и жирное пятно сливочного масла на столешнице. На полке над плитой стояли банки с крупами: рис, чечевица, макароны, старая фасоль, которую никто не варил, но выбросить было жалко. Между ними стояли фигурка зайца из глины и корзина с фруктами. Руки двигались быстро, ловко, с чёткой механикой: повернула, добавила, взбила и проверила. Не смотря на это в каждом движении чувствовалась нежность. За столом сидела Лука. Её ноутбук был покрыт отпечатками пальцев и старым стикером с цитатой, которую уже никто не читал (Да и к тому же, текст уже сложно разобрать). Правая нога была поджата, а левая скользила по холодной плитке. Пальцы её стучали по клавишам с тем звуком, который странным образом не раздражал, а успокаивал. Иногда она прикусывала губу, иногда теребила кольцо на пальце — обручальное, чуть поцарапанное, с тонкой гравировкой внутри, которую видно только под лупой. Они не говорили, но не смотря на это всё было прекрасно. Между ними уже давно не было нужды в заполняющих тишину фразах. Они научились быть рядом, делить воздух и просто чувствовать присутствие друг друга. Иван открыла духовку, и пар выдохнул ей в лицо, от чего она чуть отшатнулась, но тут же вернулась и в последний раз проверила зубочисткой на готовность. Движения были бесшумны, только локти блестели от тепла, и на ключице проступила капля пота. — У тебя мука на подбородке, — сказала Лука, не поднимая глаз от экрана. — Спасибо, любимая. Очень ценю, что ты заботишься обо мне даже когда занята работой, — отозвалась Иван, вытирая лицо запястьем. — Сколько лет ты уже меня терпишь? — Три года как женаты, шесть лет как терплю и ещё год до этого как готовилась морально к совместной жизни с тобой. Лука откинулась на спинку стула, растянула шею, зевнула и посмотрела на Иван с ленивым интересом. — Ты правда так серьёзно относишься к этому торту? — Я серьёзно отношусь ко всему, что связано с кремом и тобой. Особенно, если они будут в одной плоскости. Лука усмехнулась, повернулась боком к ней. — Ты прямо как маэстро. Суровая, сосредоточенная, красивая и в муке с головы до пят. — Тебе повезло, что я не только красивая, а ещё и сексуально инициативная. — Это, конечно, помогает выносить твой характер. Бисквит стоял на деревянной подставке и медленно выпускал пар. Он был золотистый, с тонкой, хрупкой корочкой и неровным, но гордо приподнявшимся краем. Иван слегка провела по нему пальцем. В холодильнике дремал крем, взбитый вручную. Иван вытерла руки о тканевое полотенце с вышивкой «Сделай сам, если хочешь идеально», усмехнулась и подошла к столу. Лука не отрывала глаз от экрана, но чувствовала её приближение. Иван медленно опустилась рядом, посидела секунду молча, глядя в экран, где была открыта таблица с какой-то неясной статистикой и полем для комментариев, в котором Лука набрала слово "стабильность" и не закончила. Иван повернулась к ней как будто собиралась что-то шепнуть, но вместо этого склонилась и коснулась губами её щеки. Лука чуть усмехнулась, не отвлекаясь. — Если ты так благодаришь меня за терпение, то я ожидаю премию в конце. — Это была только авансом, — тихо сказала Иван, и, развернув её за подбородок, поцеловала снова — теперь прямо в губы. Поцелуй был коротким, но насыщенным. Лука ответила едва, позволив губам чуть раскрыться, прежде чем отстраниться и кивнуть в сторону кухни: — Там ничего не горит? — Только я, — хрипло произнесла Иван. — И, если быть точной, я сделала всё, чтобы моя жена насладилась этим по полной. Этот торт будет неприлично хорош. Почти как я. Лука фыркнула, прикрыв глаза, потом щёлкнула по тачпаду и захлопнула ноутбук. — Сомневаюсь, что ты лучше торта, но давай, удиви меня. — Торт не держит за руку во сне. — Иван подняла бровь. — И не гладит между лопаток, когда тебе снятся бабули, лезущие в окно. — Я же один раз сказала... — пробормотала Лука, отворачиваясь со смехом. — Один раз... А ты уже сотый раз это вспоминаешь. — Потому что я люблю тебя, твои кошмары и твои странности. — Иван нежно провела пальцами по её руке. Они сидели в полутени, а за окнами кто-то хлопал калиткой, из ванной тянуло тёплым мылом, и капля воды с крана падала раз в три секунды и сердце у этих двоих билось с бешеной скоростью при виде друг друга будто в первый раз. — У нас есть клубника? — вдруг спросила Иван. — В морозилке. — Идеально. Значит, всё получится. Она встала, легко, с чуть заметным скрипом стула, и снова направилась в сторону холодильника, откинула дверцу, покопалась в недрах и достала плотно завёрнутый контейнер — белый, с покосившимся краем. Иван повернулась к Луке, всё ещё стоя с открытым холодильником, и посмотрела. По этому взгляду все было понятно. Обычный помоги-мне-сделать-это-вместе взгляд Ивана. Лука, конечно, поняла. Она закрыла ноутбук, прошла мимо стола, касаясь пальцами его края и встала рядом. — Ну, давай, гениальный кондитер. Где у нас шпатель? — Я тебе доверю нож. — Иван передала его торжественно, как кинжал в старом фильме. — Только не жди, что я сделаю из этого “Париж-Брест”, — пробормотала Лука, открывая пачку пергамента и доставая замёрзшие ягоды. — Нет, но ты хотя бы разложи их, как будто ты меня любишь. — Я ж твоя жена. Всё, что я делаю, я делаю с любовью. Иван просто улыбнулась и лопатой плавно нанесла первый слой крема. Сначала в одну сторону, а после в другую. Лука положила ягоды рядом — по кругу. Иван держала основу, Лука украшала. Слой за слоем, ягода за ягодой. В какой-то момент Иван наклонилась ближе, чтобы выровнять край, и плечом задела Лукино — тепло передалось так резко, что Лука чуть не уронила ложку. Клубника кончалась и крем тоже почти закончился. Торт уже почти был готов. Иван провела пальцем по краю миски, попробовала на вкус, прищурилась. — Ты думаешь, он сладкий как надо? — Я думаю, он уже лучше большинства наших старых тортов — ответила Лука, беря последнюю ягоду и направляя в сторону Ивана. Та с радостью приняла этот "маленький дар" от своей любимой жёнушки и на последок поцеловала ее руки. После, она подошла ближе, обняла за талию и прижалась щекой к Лукиной. ____ Воздух пах выпечкой и чем-то утренним — сухими листьями, прохладным мылом, следами духов, которые задержались в дверном проёме. Иван стояла возле стола, одетая в тонкий лонгслив и пижамные брюки с небрежно завязанным бантом, который постоянно развязывался. Ее волосы были распущены. Перед ней возвышался их совместный с Лукой торт. Он успел пропитаться: клубника слегка осела в креме, крем немного подтаял, а корж стал влажным, мягким и почти теплым от своей плотности. Пусть он и не был идеальным, Иван была уверена, что он намного вкуснее всех тортов, приготовленных профессиональными кондитерами, ведь к нему прикоснулись руки ее любимой жены. Она взяла нож и аккуратно разрезала его. Лезвие встретило сопротивление крема, оставив на нем белую полосу. Медленно и бережно она переложила кусочек на маленькую фарфоровую тарелку с золотой каймой. Торт, чуть покачнувшись от собственной тяжести, замер на ней в радиальном узоре. В этот момент послышался щелчок — дверь в ванной открылась. Лука вышла. Тонкий халат, почти дымчатый, держался на её плечах, слегка просвечивал, и в нём она казалась неразделимой с этим домом. Этот халат выбирала она. Иван помнила текстуру, помнила, как провела пальцами по ткани в магазине, подумав: "в этом она будет похожа на сон". В любом случае, Лука прекрасна. В любом виде прекрасна. Ее любимая супруга... Лука прошла босиком по дому и подошла к своей жене. Волосы были ещё влажные, а на ключице капали капли привлекая внимание девушки. Иван поставила нож, вытерла руки, и без слов подошла к Лука, обняв за талию. Пальцы улеглись на ткани, сквозь неё — к коже. Лука чуть вздрогнула — не от неожиданности, а от того, как естественно это было. Иван подтянула её к себе, уперлась лбом в висок и провела губами по щеке. Потом — медленно, почти как бы про себя — коснулась губ. — Ты точно хочешь этого? — прошептала она, не отстраняясь, только чуть отступив дыханием. — Если что-то покажется некомфортным... скажи. Или если просто стыдно — тоже. Лука не ответила сразу. Сначала глубоко вдохнула, а потом уткнулась лбом в шею и вздохнула снова. — Мне с тобой не бывает стыдно, — наконец сказала она, поглаживая Иван по волосам, потом — очень медленно — взяла тарелку с тортом. — Ладно, — сказала Иван, отступив на шаг и прищурившись, как будто оценивала вес, — я тебя понесу как полагается. — Только не урони меня и торт, — Лука вытянула вперёд тарелку, как реликвию. — Если я обмажусь кремом — ты отлижешь всё до последней капли. — Звучит как угроза, но мне почему-то нравится. Не давая ей опомниться, Иван подхватила Луку одной рукой под колени, другой — под спину, прижимая к себе. Они прошли по коридору. Свет был уже приглушён, вечер окончательно лёг в стены. Сквозь открытые двери шёл запах ванили и немного клубники. Лука держала тарелку аккуратно, а губы у неё чуть дрожали от сдержанного смеха. Иван так по-особенному относится ко всему этому... Это очень мило. Плед на кровати был заранее расправлен, а лампа у изголовья включена на слабый режим. В углу стоял их ночной стул — тот, на который сбрасывают одежду, книги, всё подряд, но сейчас он был пуст. Иван аккуратно опустила Луку на кровать. — Так... — выдохнула она, встав на колени у её ног. — Мне, кажется, обещали праздник. Начнём с упаковки? — Ты про халат? — Лука подняла бровь, приподнимаясь на локтях. — А про что ещё? — пробормотала Иван, целуя её лодыжку через ткань, потом выше, где халат уже расходился. Её пальцы не торопясь потянулись к поясу халата. Узелок развязался сам собой, а ткань мягко раскрылась. Халат сполз, оставляя кожу открытой, тёплой и покрасневшей после ванной. Свет обнял плечи, скользнул по ключицам до живота. — С ума можно сойти. Она снова поднялась, мягко положив ладони по бокам, наклонилась и поцеловала Луку — уже не игриво, а скорее трепетно. Губы двигались медленно, но с жадностью и с безграничной любовью. — Если что-то не так... — шепнула Иван на паузе, облизав её нижнюю губу. — Я сразу остановлюсь. — Всё так. Просто не говори больше и действуй. Торт остался где-то сбоку, на прикроватной тумбе. Лука пока что не съела ни кусочка. Сейчас важнее было другое: прикосновение, совпадение дыхания, то, как их тела ложатся друг на друга. — Ты у меня как священный десерт, — сказала Иван, целуя внутреннюю сторону бедра. — Только я ни с кем не делюсь. Лука хрипло засмеялась, протянула руку, вплела пальцы в волосы Ивана и чуть потянула на себя. Лука не спешила. Она поднялась на локтях, взяла десертную тарелку с прикроватной тумбы, держа её довольно аккуратно, чтобы случайно не уронить. Свет от лампы скользнул по её щеке, по ключице, и зацепился за изгиб груди. Иван — внизу. Губы её неспеша двигались по внутренней стороне бедра. Каждый поцелуй ощущался как маленькое прикосновение к оголенному нерву, как будто она умела находить там, под кожей, точки, где хранилась вся усталость. Лука судорожно вздыхая взяла ложку и срезала небольшой кусочек — чуть клубники, чуть крема и коржа. Пробовала, не отводя жадного взгляда от Ивана. Вкус смешивался с тяжёлым дыханием и с каждым движением Ивана внутри и ниже. Воздух, пропитанный клубникой, чуть влажным телом и запахом только что вымытой кожи, стал тяжелее и гуще. Он будто приникал к коже, обнимал, не давал вдохнуть слишком глубоко. Лука лежала на спине, распластанная, как под солнцем. Веки её были полуопущены, пальцы впились в простыню, будто только она могла удержать её в этом мире. Иван совсем не спешила. Она словно забыла про время, про торт, про то, кем была до этого момента. Она поцеловала внутреннюю сторону бедра — не раз и не два, а много, чередуя: то горячо и смело, то почти призрачными касаниями. То, как она вела губами вверх, вдоль пульсирующей жилке, было больше, чем ласка. Лука уже не могла сдерживаться. Её дыхание сорвалось. Оно стало хриплым, рвущимся. Грудь то поднималась, то замирала. Иван чувствовала это всем телом. Она не поднимала глаз, не задавала вопросов, а просто отдавалась действию. Она касалась губами, языком — едва, поначалу — как будто дразня, расплетая узлы напряжения, а потом — чуть плотнее. Медленно, с осторожной целеустремлённостью, она скользила между чувствительными складками, не теряя ни ритма, ни тепла. С каждым движением Лука всё больше растворялась, ускользала из себя и теряла границы. Каждый отклик Луки был как обратная волна. Её спина выгибалась, ноги дрожали, пальцы судорожно хватали простыню, потом плечо Иван, потом снова простыню. Иногда она шептала слова — неразборчиво. Иногда просто стонала — так, будто выдыхала всё, что не могла сказать месяцами. Иван ловила каждое это движение как дирижёр чувств. Она знала, когда замедлиться, когда отступить, когда, наоборот, быть смелее, глубже, решительнее. Но всё-всё, что она делала — было об обожании. И когда всё почти дошло до края — Иван остановилась на секунду, подняла глаза и встретилась с её взглядом. “Ещё?” Лука не ответила. Только медленно кивнула. Одна слеза скользнула по щеке оттого, что в ней не осталось ничего, кроме этой женщины, этого тела, этих губ, этой любви. Лука, ещё не отдышавшись до конца, потянулась к тумбочке с дрожащей рукой. Десертная тарелка качнулась и кусок торта — обсыпанный крошками, пропитанный влажным кремом, чуть раздавленным от предыдущего ножа — сорвался, коснулся пальцев, соскользнул на простыню. Небольшое пятно крема легло у бедра, а ещё немного — ближе к животу. Иван подняла глаза — оттуда, из своей точки на уровне бедра. — Это мне, что ли? — её голос был тёплым, с ноткой удовольствия. Сдержанная насмешка в нём не мешала глазам быть голодными. Она наклонилась и не торопясь провела языком по коже, туда, где растёкся крем, потом коснулась уголка упавшего торта. Её язык скользнул по маслу, по крошке, по телу — смешивая вкусы, запахи, приятные чувства. Она выпрямилась ненадолго, облизала губы, чуть повернула голову и выдохнула в живот Луки: — Явно стоит второго куска. После, вновь опустилась и губы её снова начали двигаться. Тело Луки дрожало, а внутри нарастала волна удовольствия. Руки её разъехались по простыне, пальцы сцепились, как будто ища опору. В тот момент, когда тело Луки уже начало сжиматься, почти стягиваться к центру, Иван прижалась губами крепче, плотнее, и осталась с ней до самого пика. Оргазм накрыл Луку, от чего её дыхание сбилось, лицо залила волна тепла, грудь поднялась высоко и замерла на долю секунды, прежде чем дрожь прокатилась по всему телу. Потом, когда всё внутри замерло на вершине и начало медленно отпускать, она приподнялась и устремила свой взгляд вниз. Иван всё ещё там. Волосы её растрёпаны, а лицо — влажное. — Господи, — прошептала Лука, голосом, почти не своим. — У тебя лицо в… — она махнула рукой. — о боже мой. Иван усмехнулась, провела большим пальцем по нижней губе, потом демонстративно облизнула его. Не дожидаясь реакции, она приблизилась к своей жене и опустилась рядом, обнимая её за талию. — Не думала, что когда-нибудь буду так гордиться тем, что вся в тебе. — её голос прозвучал почти шепотом. Лука усмехнулась, уже натягивая простыню на ноги, и прошептала: — Это отвратительно романтично. Не прекращай. — Никогда, — ответила Иван, её в шею. — Никогда, если ты не попросишь.