Волки Богуша. Ночь на Жаворóнки

Весна — для волка это слово Священно. Нежно-неземного, Сиянья бледного полна, В ночи объявится Луна, Благословит мазком нехитрым Своей серебрянной палитры Холмы, затихшие леса — И вой разрежет небеса. Летели дни, года, недели, А стаи дикие гусей Стремились к родине своей: К чащобам, к сумрачным озёрам, Где остролист пестрел узором, Где средь болотистых окраин Вместе со свитою своей Полулюдей-полузверей Алесий Богуш тайно правил. Игрались дети на поляне, Щенками волка обратясь, Кусались, вскапывали грязь Ещё не острыми когтями. Волчицы спали на пороге У старой мельницы, и трель Нёс в чащу леса коростель. Там, неподвластная тревоге, Сомкнув зелёные глаза, Дремала вешняя краса. Весна... Да много ли им надо, Чтоб жизнь казалась хороша, Чтоб беспокойная душа Не трепетала безотрадно В час полнолунья? Зычный вой Летел над стылою землёй, Не замирая, и с тоскою, Далёким вторя голосам, Задравши морды к небесам, Собаки выли над рекою. Алесий песне той не внемлил — Ну что за блажь, когда они, Свободы и Луны сыны, Вольны и смелы, на просторе Бескрайнем Бéрхольца живут, А псы всё служат, стерегут Скотину и дома, рыдая По старой воле по ночам, По древним, добрым временам, Когда их привечала стая. И Богуш, миром неприкаян, В корнях стареющей сосны Вдыхал, как все, дурман весны, Прижжённым ухом поводил И речь другую заводил, Трясин и чащ колдун-хозяин. То слово получеловечье Стелилось по равнине вниз: Что реки нынче раздались, Что зеленеют уж поля, Что дерзки стали егеря, И по законам старины Идти войной они должны На род людской под вешний праздник. У княжьих лап шалун-проказник Волчонок Йоница играл, А волчий род речам внимал. Знать не дано лесной ватаге Среди затопленных низин О том, что бывший господин В Берхольц вернулся уж с неделю, Что быстро слухи полетели, Что поднялась толпа крестьян За офицерскою рукою, И что едва ль теперь в покое Они оставят колдунов, И знака ждёт, уже готов, Отряд загонщиков задорных. Не первый думал князь Алесий О счётах давних, о делах, Укрытых в зелени, в годах, И о жестоких старых схватках. На Жаворóнки и на Святки (Велось так испокон веков) Охотой молодняк волков Пошёл. В низинах до рассвета Не слышно было их шагов, А в непролазных рощах кедра Замёрзший плакал соловей О доле проклятых земель. Вернулись поздно. Свет зари Уже блеснул, и упыри Меняли облики свои Да вычищали кровь с клыков — Недосчитались пять дружков. То было странно, но возможно, Что проводник их осторожный Вести в окружный путь решил Охоту.             — Выбились из сил! — Из сил? Смеёшься? Где их годы! Все были веселы. Природы Ни вой, ни крик не нарушал. Туман над Берхольцем лежал.

***

А до рассвета раной рваной Среди нетающих туманов Тропинка узкая вилась — Охота в ночь не задалась. На лапу слабо припадая, Спешил до первых петухов, До обращенья прийти в стаю Каспар, хитрейший из волков, Советник, близкий князя друг. Хрустел под лапой редкий сук, Не вздрогнул он тогда ни разу, Иная мысль томила разум: Что не сберёг, что не сумел Тех четверых спасти. Надел, Где без собак паслись коровы, Им преподал урок суровый. Ловушки чуют славно звери: Лишь стоило им подойти, Чтобы увидеть, как на двери, Ведущей в хлев, стоят замки, Что те коровы, что пасутся, Больны и слабы — громкий рык Пронёсся, и к земле приник Каспар, успевший увернуться. Так просвистела на излёте Засады подлая стрела, Чужую жизнь оборвала — Самого младшего в помёте. Затем песнь рога раздалась. Погоня, не таясь, зажглась. Толпа рвалась бесцеремонно Сквозь лес, овраги, валуны, От злости и обид пьяны, Все пешие да трое конных. Не защищались: нападали, Их факелы в ночи сверкали. Из пятерых волков один Остался жизни господин, А прочих выстрелы догнали... Бежать, управиться — скорее! И вплавь он реку пересёк, Жгло серебро на ране. В бок Охотник метил, и теперь Лишь бы успеть — когда ты зверь, То сил поболе, чем у смертных. Он мог бы воем упреждать Других. Но псов пришлось сбивать Со следа алого, и кровь Не окропила берегов. Оборвалась за ним охота На счастье демонов болота. Он сел, едва дойдя в лощину, Он рану сжал рукой, как мог, И у кустов уже не волк, А человек упал на спину. — Где был? Чья кровь? Что там                         стряслось? — в единый гул вокруг слилось. Но, челюсть тяжко разлепляя, Он рассказал им, не таясь, Исстáри сельские забавы, Которых чище даже грязь: Загон, капканы и отравы Известны лесу не со слов. Виновны все. Закон суров. Так говорил он. Горький крик Сжал стае горло: гонец сник.

***

Вниз по теченью, в сизой дали, В селенье стройно запевали, И в косы девушки вплетали И зверобой, и свежий хмель В ночь равноденствия. Теперь Не страшен будет лютый зверь. И у костров, смеясь, плясали. Но если путнику случится Зайти в низины той порой, Раздастся хриплый, злобный вой, И прокричит ночная птица Над окровавленной тропой.