Лицо обложки

Лёша откинулся на спинку дивана в VIP-зоне студии. Когда-то он бывал здесь каждый день — грим, неудачные дубли, интервью, поклонницы у входа. Теперь всё иначе. Осталось два интервью и фотосессия для обложки журнала, который он всё равно не откроет. Просто контракт. Просто деньги.

Он устал. Не от работы — от того, что притворяется, будто всё по-прежнему. Когда-то — звезда, лицо эпохи, «любимец миллионов». Теперь — эхо своего прошлого. Его узнают, но уже не с восторгом, а с вежливой ностальгией. Мимолетные встречи стали тише, фанаты — старше, подарки — формальнее. — Алексей, я подобрала Вам второго участника съёмки, он из мира моды, — сказала стилистка. — Это для концепта “Два лица новой эпохи”. — без глупостей, ладно? Он хотел было отказаться, но кивнул. Что угодно — лишь бы как можно быстрее закончить и свалить в апартаменты с чёрными шторами и бутылкой виски. И вот он вошёл. Александр Парадеев. Холодная внешность, будто высеченная из мрамора статуя. Рост, взгляд, походка — всё говорило о его уверенности в себе, и о том, к какой профессии он относится. Он не улыбался. Он оценивал Лёшу. Деревяшкин поймал себя на том, что в первый раз за долгое время напрягся. Он даже не понял от чего. — Здрасьте, — сказал Лёша, как будто его голос на секунду пересох. — Привет, — ответил Саша, безэмоционально. — Ты актёр? — Вроде того. — Смотрел пару сцен. Ты неплох. Как тебя там… Влад, да? Моё имя ты отнюдь не знать не можешь. — Вообще-то меня зовут… Договорить Лёше не дали. Съёмка уже началась и рот попусту открывать было некогда. Они снимались для рекламы нового нишевого парфюма — стеклянный флакон в форме изогнутого полумесяца, тяжёлый, почти агрессивный. Название — что-то французское, вычурное, с латинскими буквами и точкой в конце, будто у бренда была мания величия. Запах был специфичный. Сначала их снимали по одному. Деревяшкина — в полупрофиль, с влажным блеском на скулах, чтобы придать им акцент. Он держал флакон в руке, будто это бокал шампанского, поднося к шее. — Алексей! Что это за уставший вид? Кто купит парфюм, когда Вы сами недовольны продуктом? Лёша решил прислушаться, и постарался улыбнуться своими глазами, чтобы выглядеть жизнерадостнее. Хотя бы ради рекламы. Хотя бы ради того, чтобы ему заплатили за это хороший гонорар. Он посмотрел в правую сторону от себя. Пока ему говорили, как встать и какое сделать лицо, Парадеев не позировал вовсе — он просто стоял. И этого было достаточно для всех остальных. Главное рекламный товар в руках есть? Есть. Это ведь Александр Парадеев! Бесит. Почему это я должен выкладываться на максимум, в то время как этот ваш «достопочтенный Александр» может просто стоять с каменным лицом? — Снято! Оставьте только один экземпляр парфюма, и возьмите его вместе, это последний кадр для журнала. Без слов было принято решение оставить экземпляр, который до этого был у Лёши. Какая, собственно, разница? Саша коснулся рукой его плеча — по задумке фотографа. Но пальцы задержались. Чуть дольше, чем нужно. Чуть ниже, чем положено. — Лёша меня зовут, придурок. Алексей деревяшкин. — Лёша значит… Красивый ты, Лёш. Но я не про внешность. Ты просто странно живой. Или пытаешься быть живым. — Чего? Ты сейчас надо мной насмехаешься? Что это вообще по-твоему должно значить? Камера щелкнула в самый неудачный момент из всех возможных. На ней было видно, как Лёша смотря в сторону Парадеева был чем-то очень недоволен, пока Саша не забывая про камеры продолжал держать лицо. Агент Лёши уже на всех парах неслась в его сторону. — Деревяшкин, ну сколько можно! Я и так весь месяц старалась выбить Вам коллаборацию с Парадеевым, а Вы даже постоять без проблем не можете? Неужели это так трудно для Вас? — Извините. Не самых приятных людей вы находите мне для сотрудничества. — Главное, что он популярный. Хоть что-то Вас на плаву держать будет это время. Лёша опять посмотрел на Сашу. Он просто стоял и глупо улыбался, будто не особо понимал, что Деревяшкин сейчас ругается со своим агентом из-за него. — Продолжаем работу! Господа, вы задерживаете не только себя, но и всю съёмочную команду, — прокричал их фотограф скрывшись за камерой. Саша взял Лёшу за подбородок. Легко. Механически. Профессионально. И повернул лицо к свету. — Не думай, — сказал он. — Просто будь красивым. Это единственное, что от тебя хотят. Пока. Лёша даже не понял, в какой момент перестал злиться. То ли от того, как ровно звучал голос Саши, то ли от того, с какой лёгкостью тот перевёл всё в профессионализм. Как будто ничего не было. Ни прикосновения, ни слов. “Не думай, просто будь красивым” — будто фраза из рекламного ролика, но Лёша почувствовал, как что-то в нём сжалось. Сцена продолжалась. Они стояли рядом. Один флакон — между ними. Пальцы едва касаются. Свет падал с одного бока, подчеркивая их противоположности: Каштановые волосы и выразительные карие глаза Лёши резко контрастировали с фарфоровой кожей Саши и его безупречно осветлёнными белыми волосами. До встречи с Парадеевым, Деревяшкин считал, что в модельное общество не берут людей с крашенными волосами. Как же он ошибался. Они были сейчас как инь и ян. Камера ловила эту симметрию, игру теней, едва ощутимую химию, будто случайную. Хотя она уже ни черта не казалась случайной. — Ближе, пожалуйста, — сказал арт-директор. Саша сделал шаг. Теперь расстояние между ними было сантиметров десять. — Алексей, плечо. Уведите чуть назад. Александр, ближе к флакону, можете прям за руку взять — нам нужна фиксация. Лёша не двигался. Он смотрел Саше в глаза. Впервые за всю съёмку. Слишком открыто. Слишком прямолинейно. Ближе, — произнёс Саша. Без интонации, будто другого варианта и не было. И сам потянул его за запястье, чуть наклонившись. Тот миг, когда Лёша вдруг понял, что устал прятаться. Он играл столько ролей — романтиков, агрессоров, идеальных любовников — что почти забыл, каково это: быть просто собой, не умеющим молчать, когда его что-то бесит. Но сейчас он молчал. — Снято, — произнёс кто-то. Но Лёша продолжал смотреть. Саша убрал руку. Медленно. Будто касался чего-то слишком живого. — Ты сам не знаешь, кто ты, — сказал он уже почти шёпотом. — Запутался среди всех своих ролей, а, Лёш? — А ты будто знаешь? — Нет. Но я хотя бы не притворяюсь, что мне это интересно. Саша ушёл первым. А Лёша остался стоять, держа в руке тяжёлый, дурацкий флакон, пахнущий как чужая кожа. На следующий день он выкинул его, потому что запах напоминал Парадеева. *** — Алексей, ваше недавнее сотрудничество вызвало настоящий фурор в интернете. Это невероятно — Вы снова на слуху у людей. — Чего? Сотрудничество с кем? — С кем? С Александром Парадеевым, конечно. — И что же Вы хотите сказать этим? — Я не думала, что Вы, Деревяшкин, такой тугодум. Нам нужно ухватиться за это, я сейчас же свяжусь с агентом Александра. — Не смейте! То есть… Извините, просто, мне очень тяжело обошлась эта коллаборация с ним. — Да ну? А мне очень дорого. Прекратите вести себя как ребенок, ладно? Это хоть и была коллаборация, но Вы же понимаете, что по факту, Вы уступаете Парадееву в популярности и фан-базе. Мне пришлось доплачивать немаленькую сумму. Но я думаю в этот раз такого не будет. Александр, хоть и популярен, но именно такого взрыва в сети у него ещё не было. А Вы — ну, Вы стали катализатором. Вместе вы сработали как искра и бензин. Люди жадно пересматривают эти снимки, обсуждают каждый взгляд, каждый жест. Это не просто съёмка, Алексей. Это — химия, которую не сыграть. Лёша медленно опустился в кресло и провёл ладонью по лицу. Он устал. И всё же — почувствовал, как в груди что-то дрогнуло. Не от радости. От беспокойства. — Вы ведь понимаете, что это неправда? — глухо произнёс он. — Там не было никакой химии. Мы просто… стояли. — Может, Вы так это и видели. Но публика — публика увидела другое. И теперь она этого требует. Вы можете не любить Парадеева, можете не понимать его. Но вам придётся снова поработать вместе. Пауза. Агент наклонилась вперёд, смягчив голос: — И скажу Вам честно, Алексей… Он уже дал согласие. Сказал, что “не против повторить этот опыт”. В его стиле, конечно. Так что вопрос в Вас. Готовы ли Вы ещё раз стать частью чего-то, что влюбляет в себя миллионы? Или снова спрячетесь за свои стены? — То есть, Вы обманули меня? Вы сказали, что только собираетесь написать агенту, а на деле уже давно имеете ответ? Значит у меня даже выбора не было. — Видимо так. Не всё идет всегда так, как Вам хочется. Но это принесет огромную прибыль. Лёша долго смотрел в одну точку. А потом тихо выдохнул: — Пусть назначают дату.

***

Через три дня они снова встретились — на крыше отеля, в центре новой кампании бренда, который решил устроить “живую” фотосессию на фоне заката. На площадке был ветер. Саша пришёл первым. Он стоял у самого края, закутанный в пальто цвета мокрого асфальта, с тем же лицом, которое будто не менялось с прошлого раза. Лёша появился позже, с чашкой чёрного кофе и с синяками под глазами — неделя прошла в интервью, перелётах и непрекращающемся жужжании соцсетей. Он будто вернулся в пик своей популярности. С ним снова заговорили, снова начали звать, снова начался этот нескончаемый, липкий интерес. Он не знал, радоваться ли или бежать. — Ты опоздал, — сказал Саша, даже не обернувшись. — Я и в прошлый раз не просил об этом съёмочном браке, — буркнул Лёша, ставя чашку на край оборудования. — Но, видимо, уже поздно отступать. Саша повернулся к нему. — Выглядишь хуже чем в прошлый раз. Распереживался что-ли от встречи со мной? В этом нет ничего страшного, я не настолько знаменит. — Да ну? Спасибо большое! Я так рад это слышать. А ты не меняешься — выглядишь как труп, над которым очень старалась танатокосметолог. И нихуя я не распереживался. — Ты злишься. Значит, всё ещё думаешь, что можешь контролировать, как тебя воспринимают. Неужели тебе настолько важно то, как тебя видят люди? Зависимость от чужих взглядов — это уязвимость. Лёша молчал. Они оба молчали. ⸻ Когда съёмка началась, никто не заставлял их делать что-то конкретное — новая концепция была “наблюдать за взаимодействием”. Лёша ещё больше был раздражен. Саша подошёл близко. Опять без предупреждения. Опять этот взгляд — холодный, почти пустой, но при этом болезненно прямой. Он взял Лёшу за подбородок. Опять. — Прекрати злиться, это не профессионально, — сказал он, почти не размыкая губ. — А ты прекрати притворяться, что тебе всё равно. Щёлк. Камера поймала момент. — Я не притворяюсь, — тихо сказал Саша. — Я просто не чувствую. Уже давно. Он отпустил Лёшу и продолжил: — Зато ты чувствуешь за двоих. И люди это видят. После съёмки, когда солнце уже почти село, Лёша сел на край крыши, свесив ноги, и закурил. Агент где-то носилась, фотограф листал кадры. Саша сел рядом. Молча. Без лишних слов. Некоторое время они просто сидели. — Подай мне моё пальто, холодно пиздец — Саша послушался и без слов отдал Лёше пальто лежавшее рядом с ним. — Спасибо. Извини, я слишком вспылил сегодня. Мы никогда не сможем быть друзьями, да? — спросил Лёша. Саша посмотрел на него так, будто он сказал что-то сверхъестественное: — Мне не нужны друзья. — У тебя нет друзей? — Нет. Повторюсь специально для тебя — мне не нужны друзья. — А что ты тогда лезешь ко мне? — Ты просто интересный. — Блядь, какой же ты невероятно странный, это еще мне люди говорят, что со мной работать невозможно? Да я не верю, что я хуже тебя в этом плане! — Думаешь ты лучше меня? Я слышал, что ты однажды затеял ожесточённую драку с другим актёром. Да можно ли это дракой назвать? Неужто отец не учил тебя, что ножи в драке использовать не положено? Я своего отца в жизни не видал, да вот только мужского во мне видимо больше. — Саша ухмыльнулся. — Ты чудом отделался. Я твой единственный шанс вернуть былую репутацию в масс-медиа, не так ли? — Прекрати! Я не хочу быть зависимым от глыбы льда. От одной мысли тошно становится. Саша взял сигарету у него из пальцев, затянулся. — Я говорю только по делу. Это не значит быть глыбой льда. — Ты всегда был таким? — Каким? — Таким непробиваемым. — Мы ведь работаем в похожих сферах бизнеса. Почему ты не понимаешь? Эмоции, чувства — это все мешает работе. Ты никому не нужен, когда ты излишне эмоционален, это просто отвлекает. — И что? Теперь чтобы заработать денег нужно быть безэмоциональной машиной как ты? — Всё еще не понимаешь? Я не всегда был нужным для всех этих людей, — ответил Саша, вернув сигарету с механической торопливостью. — А теперь я нужный. Только таким… как ты меня там назвал? Людям нужна только «ледяная глыба». Чтобы добиться своих нынешних высот, я отбросил все эмоции, и всё то, что мешало моей работе. Даже с девушкой расстаться пришлось. — Саша внезапно словно вздрогнул и переменился во взгляде. В следующий момент его взгляд стал таким же пустым, каким он и был всегда. Просто показалось или он проявил эмоции? — Я просто подумал, что так лучше будет — всё время когда мы с ней виделись, я думал лишь о том, чем бы я мог заняться в это время, что помогло бы моему карьерному росту. И я начал уделять ей всё меньше внимания. Она, вроде как, даже понимающе отнеслась к моему решению о расставании. Наверное, сама уже планировала к тому времени. Я понимаю её. — Ты так спокойно об этом говоришь. Прям как будто сдал квартальный отчёт, — Лёша затянулся. — Была девушка — нет девушки. Была жизнь — теперь просто распорядок. — Это не спокойствие. Это понимание причин и следствий. — И ты правда веришь, что она ушла от тебя не потому, что ты как кусок стекла? Саша на секунду отвёл взгляд, будто что-то проверил в себе. Не ответил. — Господи, — Лёша фыркнул. — Ты даже не скучаешь. — Нет. Это просто расставление приоритетов. И кому бы я нужен был, без денег и популярности? Она бы бросила меня раньше, чем я бы добился хоть чего-то. Наверное. — Пронеслась доля сомнения в голове. — Ты, блядь, не человек. Молчание. Саша встал. Медленно. Не уходя, просто вставая — как будто не хотел терять контроль, даже в этом. — А ты скучаешь? — спросил он. — По кому-то конкретному? Лёша усмехнулся. Очень устало. — Знаешь, если бы я ответил, ты бы всё равно не понял. — Попробуй. Я удивляю чаще, чем ты думаешь. Он снова сел рядом. На этот раз ближе. Так, что плечи почти касались. — Ладно. — Лёша выдохнул сквозь зубы. — Я скучаю по прошлому себе. Тому, кто верил, что это всё — важно. — Съёмки? Карьера? — Нет, эмоции, люди — то, как всё казалось настоящим, до того как обернулось рутиной. Я помню свои первые съёмки. Мама водила меня на всевозможные кастинги. До сих пор помню свою радость, когда меня впервые куда-то взяли. Я так сгорал от нетерпения, когда пересматривал фильм и ждал, когда я появлюсь в кадре — хоть и на долю секунды. Но это было такое счастье! Одно воспоминание душу греет. Саша смотрел вдаль. Но слышал. До каждого слова. — Но знаешь, что сейчас самое паршивое? — продолжил Лёша. — Когда ты в кадре играешь чувства — и внезапно ловишь себя на мысли, что это лучшее, что ты чувствовал за день. А иногда — за неделю. — И тебе страшно, что это всё. Что ты окончательно выгорел. Что ты — фальшивка. — Чего? — Я не чувствую. Но я вижу. Вижу, когда человек играет в человека. Тишина между ними снова стала густой. Камера где-то щёлкала, но фотограф не подходил — сцена была слишком хрупкой, чтобы её ломать. — Да что я откровенничаю с пародией на человека… Думаешь ты идеальный, а? Думаешь недостатков в тебе нет? — Нет. Просто не вру себе. — Не врёшь, но и не живёшь. Классно устроился. — А хочешь я скажу, какой у тебя недостаток? Ни за что бы сам не догадался, наверное. Никому, запомни, никому не было и не будет интересно с человеком, у которого эмоциональный интеллект ниже, чем у моей собаки! Саша встал. На этот раз — окончательно. Отряхнул пальто. Посмотрел вниз, на крышу, будто проверяя, устойчиво ли стоит. — Я бы хотел чувствовать такую же злость от твоих слов, как ты злился до этого — сказал он. — Но я просто не умею. Я разучился. — А я умею. И именно поэтому ненавижу такие разговоры. Саша кивнул — будто подтверждая честность. — Тогда вот, последнее. — Он остановился уже на уходе. — Ты думаешь, я не чувствую. А правда в том, что я не даю себе чувствовать. Потому что если начну — не остановлюсь. Лёша не сразу понял, что сказать. Потом только выдавил: — Страшно? — Нет. Хуже. Опасно. И он ушёл. А Лёша опять остался один. С лицом человека, который только что услышал исповедь, но не знает, что с ней делать. И почему все их разговоры заканчиваются на такой ноте?

***

Гримёрка была пустой, тускло освещённой. Остатки света с крыши почти не доходили сюда. Только лампы вокруг зеркала, и их было достаточно, чтобы видеть себя — слишком чётко. Лёша сидел, пальто на коленях, глаза в зеркало, но взгляд сквозь него. Он был выжат как лимон — разговоры с Сашей всегда ощущаются так, будто бы на него давят чем-то тяжелым. Он был на грани — той самой, где всё ещё держишься, но уже точно знаешь, что долго не выдержишь. Дверь скрипнула. Он не обернулся. Узнал по шагам. — Ты что, теперь меня преследуешь? — хрипло. Саша закрыл за собой дверь. Спокойно. Без слов. Встал сбоку. Не перед ним — сбоку. Зона слепого угла. Неудобно. Непредсказуемо. — Все уже разъехались, — сказал он. — Остался ты. И я. — Ага. Романтика. Не хватало только свечей и бокала шампанского. — Лёша даже не пытался скрыть раздражение. — Уходи, Парадеев. — Почему ты всегда злишься, когда остаёмся наедине? — Может, потому что ты невыносим? И специально всё время выводишь меня на эмоции? — Нет. — Саша облокотился на стену. — Я не вывожу тебя на эмоции. Просто ты настоящий со мной. Потому что рядом со мной у тебя не выходит играть роль. — О, блядь, началось. Психолог года. — Ты смотришь на меня, как на угрозу. — Потому что ты ей и являешься. — Я просто зеркала не боюсь, Лёша. А ты — весь в трещинах, и каждый мой взгляд — как удар. Лёша резко поднялся. Стул отъехал назад, скрипнув по полу. — Да кто ты вообще такой, чтобы раздавать тут диагнозы? — Тот, кто не боится, что его раскроют. Потому что в обществе с людьми я не выдавливаю ненатуральные эмоции. А ты — дрожишь, как будто держишься за свою маску из последних сил. И это у меня еще эмоциональный интеллект ниже, чем у твоей собаки? — Закрой рот! — голос сорвался. Настолько резко, что даже эхо прокатилось по стенам. Пауза. Саша стоял спокойно. Почти лениво. И это бесило сильнее всего. — Почему ты это делаешь? — прошипел Лёша. — Зачем ты меня цепляешь? Наслаждаешься, когда я выхожу из себя? — Нет. — Тихо. Спокойно. Почти нежно. — Просто, когда ты злишься… ты искренний. Мне нравится, что только со мной ты такой настоящий. Секунда — и Лёша оказался перед ним. Близко. Настолько, что вдохи стали общими. Настолько, что любой жест — уже вторжение. Он поднял руку. Всё внутри кричало ударь его. За всё. За взгляд. За спокойствие. За то, что вывел наружу то, что он сам себе не признавал. — Ну давай, — прошептал Саша. — Ударь. Сделай хоть что-то, доказывающее, что ты живёшь, а не существуешь. Лёша замер. Рука зависла. Дрожащая. Сжатая. Не решающаяся. — Ты думаешь, это искренность, да? — прошипел он. — Давить на людей, пока они не треснут? — Нет. Это просто реальный ты. Я — лишь катализатор. Он не ударил. Вместо этого — резко отступил, будто от обрыва. — Знаешь… — Лёша провёл руками по лицу. — Я встречал много людей, но ты — худший из них. Ты не ледяная глыба. Ты блядское отродье, выводящее людей только на негативные эмоции. — Потому что видишь в моих глазах себя, а не актёра? Без грима? Без излюбленного образа? Без всего? — Нет. — Лёша посмотрел на него. Глаза были влажными. Не от слёз — от ярости, усталости, и какого-то дикого, рвущегося наружу чувства, которому не было имени. — Потому что ты всё время прав. А мне это невыносимо. Он схватил пальто и вышел, хлопнув дверью так, что загудело в стеклах. Саша остался Молчал. В зеркале напротив — всё ещё отражался Лёша. Даже когда его уже не было.

***

Деревяшкин не выходил из своей квартиры уже 3 недели — он боялся опять пересечься с Сашей. Он не хотел опять эти дебильные диалоги, где его морально прощупывают насквозь. Всё что нужно было — заказывал доставкой. Храни, Господь, курьеров. Лёша давно так не пропадал со всех радаров, а к нему так никто и не пришел, не поинтересовавшись, что с ним. Состояние такое, что даже музыку слушать не хочется. Всё, что он слушал последние дни — только то, как гудит холодильник. Везде были пластмассовые упаковки от еды из доставок, бутылки от спиртных напитков, пустые пачки сигарет и рядом с ними окурки. В квартире воняло перегаром. Он сидел на полу, облокотившись спиной о диван, и тупо смотрел в одну точку — туда, где белая стена слегка пожелтела от времени. На этой стене когда-то висел постер с Ramones, но он давно сорвался и валялся за шкафом. Сейчас же там была просто голая, унылая поверхность, как и всё вокруг. Иногда он заходил в ванную, чтобы умыться холодной водой. Иногда не заходил. Иногда вспоминал, какой сегодня день недели, но чаще — нет. Телефон лежал с разряженной батареей, хотя он и не отключал его специально. Просто не было сил воткнуть зарядку. Что там, в этом телефоне, могло его ждать? Он вставал ночью, чтобы налить себе немного виски — прямой глоток из бутылки, без льда, без понтов. Иногда, напившись, подходил к зеркалу в прихожей и подолгу смотрел в своё лицо. Оно казалось ему чужим. Немного опухшее, немного усталое, немного пустое. И от этого становилось страшно — будто в этом теле остался кто-то другой, не он. Резкий глухой стук в дверь, не громкий, но без пауз, как метроном. Лёша вздохнул: — Курьер опять? Я же всё забрал… Стуки в дверь повторялись, начали раздражать слух. — Кто? — Лёша, открой. Парадеев?.. Откуда у него мой адрес?.. Я же никому его не давал. Не давал же? Он отступил на шаг, как будто даже воздух стал гуще. — Блядь… зачем он пришёл? Зачем?.. Опять свою шарманку начнёт? Стуки прекратились. — Лёша, я знаю, что ты стоишь у двери. Открой. Не трать моё время зря. — По звукам, Саша словно присел, положив голову на дверь. — Ты знаешь, что у меня занятой график. Твоя агент связалась с моим и попросила меня приехать. Делать мне больше нечего. Так вот значит как. Уже успел подумать, что Саша переживает за него. Наивный. — Я устал повторять, Алексей. Нравится гнить в своей конуре? Это последний раз, как я стучу, а потом я ухожу. Открой дверь. Лёша открыл дверь, и сразу же схватил его за волосы. — Сука, что ты от меня хочешь? Я блядь не понимаю. Я таких неоднозначных людей в своей жизни еще никогда не встречал. Ты меня каждой встречей доводишь! — Что я хочу? Передать слова твоего агента. Бедная Анна, устала за тобой бегать как за малым ребенком. Попросила сказать, чтобы ты телефон свой зарядил, дурень. У тебя только карьера вернулась в былое положение и ты всё портишь. И зачем? Деньги не бесконечные, Лёш, рано ещё уходить тебе на отставку. Так трудно продолжать сотрудничество со мной ради своей же карьеры? И нас с тобой связывает контракт, если твоя агент и об этом умолчала. Видимо — ты такой безответственный, что только я и в курсе обо всём. Я бы твоим агентом точно быть не захотел — представляю, как Анне было тяжело вытаскивать тебя из тюряги. За что ты так того актёришку? Вроде второго плана был в том фильме… А! Ты испугался, что он заберет все внимание на себя? Что заберет твою главную роль? Это даже звучит смешно, Лёшенька. Лёша не дал ему продолжить. Удар в челюсть. Резко, сильно. Щёлкает кость. Голова отлетает вбок, и Саша падает на одно колено. Он не успевает подняться — Лёша уже рядом. Пинок в живот — воздух сдавливается в груди. Саша оседает на пол. — Нахрена…ты вообще лезешь в ситуацию, о которой ты ничего не знаешь…Ты, блядь, ничего не знаешь об этой ситуации! Ты понял меня? Я…я не виноват в той ситуации, ясно? Он провоцировал меня ровно так же, как сейчас это делаешь ты! И я потом виноват? Виноват, когда вы сами все напрашиваетесь. Знаешь, что мне говорил тот придурок, которого я убил? Что я не заслужил свою карьеру. Что мне просто повезло! Вы, наверное, даже не знаете, что такое расти в бедности, да? Ебанные сыновья мажоров. Его отец пытался пропихнуть его на главную роль вместо меня, да только играл он хуже чем дети в школьных спектаклях. — Я прекрасно знаю, что значит жить в бедности — Саша схватился за челюсть, видимо ныла, но на внешний признак всё выглядело хорошо. — Меня из этой пропасти спасла мой нынешний агент. А теперь я пытаюсь спасти тебя. Что тебя не устраивает? Я правда не понимаю. Ты скоро все деньги пропьешь, и на что ты жить собрался в дальнейшем? Именно ты ведь должен понимать ценность этих денег, правда? — Да почему ты всегда прав… Это уже не справедливо. Почему люди относятся к такой деревянной кукле как ты, лучше чем ко мне? Я стараюсь, я очень стараюсь угодить всем, неужели правда легче просто молчать и быть красивым? Я стараюсь смешить людей, я стараюсь дать им понять их значимость — только вот, видимо, никому это видимо не нужно! — Лёша всхлипывал. — Лёш. Чего ты сейчас хочешь? — Чего я хочу? Я хочу убить тебя. Я хочу избить тебя до смерти. Я хочу услышать твой последний вздох. Но перед этим… я хочу тебя поцеловать. Я хочу погладить твои кудри. Я хочу посчитать твои веснушки на лице. — Вот оно как. — Саша помолчал, обдумывал. — Я согласен. Я рад слышать такие твои намерения. Я заработал достаточно за всю свою сознательную жизнь, чтобы обеспечить свою семью деньгами. Мне больше делать нечего в жизни. Но ты хочешь так просто разом проститься со своей карьерой? Тебя уже ни что не отмажет от.. от второго убийства. — Сань, ты употребляешь вещества? Или ты уже совсем с ума рухнул? Честно говоря, я уже перестаю удивляться твоим выходкам. А чего хочешь ты? — Хочу чтобы ты чувствовал себя живым. Но если у тебя желания жить нет — зачем мне продолжать свое существование? Лёша резко взял подбородок Саши, прям как он в их первую встречу. Потом вдруг потянулся и начал целовать его, так жадно и резко, будто крича «я делаю всё искренне». У Саши перехватило дыхание. Он не знал, что делать. Он не готовился к этому, не планировал. А потом просто сдался — закрыл глаза и отдался поцелую. Не умел, не знал, но чувствовал. Это был не поцелуй между друзьями, не между врагами. Это был поцелуй между двумя людьми, которых всю жизнь разрывало изнутри. Они отстранились почти одновременно. На грани выдоха. Саша тихо усмехнулся, но в глазах блестело. — Кажется, ты сделал всё то, что хотел. Добей меня, Лёш. Лёша не ответил сразу. Его руки всё ещё лежали на Сашиных плечах. Губы слегка подрагивали, будто он хотел сказать что-то, но не мог подобрать слов. Или не верил, что всё действительно дошло до этой точки. — Заткнись, — сказал он наконец. Глухо. — Просто… заткнись. Я уже не понимаю, что я к тебе чувствую. Он медленно прижал лоб к Сашиному. Дышал неровно. — Я не должен был целовать тебя. Не должен был вообще тебя пустить. — Но ты впустил, — тихо сказал Саша. Долгая тишина. Их дыхание — единственный звук в комнате. — Ты правда хочешь умереть? — спросил Лёша, почти шёпотом. Саша кивнул. — Правда хочу. Лёша выпрямился. Его лицо было как камень. Пустое. Только в глазах — то, что не проговаривается. Он достал пистолет. Медленно. Почти механически. Саша не дрогнул. — Только сделай это нормально. Просто… по-человечески. Лёша кивнул. — По-человечески. Он поднял руку. Пальцы дрожали. Он выдохнул, будто пытался себя уговорить. Саша смотрел прямо в него. И вдруг — улыбнулся. Едва-едва. — Я рад, что ты мой палач. Я бы никогда не решился на суицид. Спасибо, что заставил меня прочувствовать все эмоции, как в первый раз. Выстрел. Один. В сердце. Саша рухнул в Лёшины руки, как будто просто обмяк. Без слов. Без звука. Лёша стоял, прижимая его к себе, пока тело не стало совсем тяжёлым. Он опускается на колени. Медленно. Не дыша. Рядом с лицом — кровь пахнет железом, смертью, чем-то почти сладким. Лёша тянется ближе. Кончиком пальца проводит по нижней губе Саши. Пальцем по холодной коже. А потом — наклоняется. Слишком близко. Настолько, что их лбы почти касаются. Он касается губ Саши своими. Мягко. Почти бережно. Он вбирал губами чужую смерть. Язык касается внутренней стороны губы — тёплой, но уже безжизненной. Он задерживается там на миг, будто ждёт отклика. Никакого. Он целует глубже, будто хочет вдохнуть обратно жизнь — или оставить в нём свою. Дышит через нос, прерывисто. Всё тихо. Только хруст его колен на полу, да глухой удар капли крови о бетон. Это не страсть. Это — излом. Отвращение и желание в одном действии. Он целует мёртвого так глубоко, как не решался целовать живого. Долго. Медленно. Густо. Он смотрит на него. Глаза сухие. Пустые. Как у куклы. — Красивый, — шепчет он. — Даже мёртвый. — Может правду ты говорил? О том, что без эмоций было бы легче? Я этого уже никогда не узнаю. Деревяшкин рукой прикрыл глаза Саши. — Надеюсь я заставил тебя почувствовать хоть что-нибудь. Ты ведь хотел чувствовать, правда? Теперь… теперь нет обязательств, нет этих вынужденных мер, заставляющих отречься от всего. Теперь нет ничего. Он прошёл в ванную. Открыл воду. Не мылся — просто слушал, как она течёт. Смотрел в зеркало. Под глазами — синеватые тени. Губы опухли. Достал из кармана штанов тот же пистолет, которым он убил Сашу. — Долго смотрел на него. — Решил, что не будет убивать и себя им же. Не хотел пятнать то, что касалось уже мертвого Парадеева. Он пошёл на кухню. Нашёл нож. Не кухонный — охотничий. Острый, чистый. Положил на стол. Сел рядом. Тишина стояла такая, что звенело в ушах. Он достал сигарету. Закурил. Глубоко, не торопясь. Дым в лёгких был первым тёплым ощущением за весь вечер. Достал второй телефон из кармана, заряженный. Судорожно начал искать в галерее фото с самого последнего показа Саши. Любовался. Потом взял нож. Без пафоса. Просто развернул ладонь и провёл лезвием поперёк запястья. Быстро, точно. Артерию — сразу. Кровь брызнула на стол. Он положил руку так, чтобы не мешала течь. Вторая — так же. Быстро. Без дрожи. Он облокотился лбом о стол. Дышал тяжело. Но спокойно. На полу, в другой комнате, лежал Саша. Лицом вверх. Лёша впервые почувствовал себя живым за долгое время, благодаря Саше. И так же быстро потерял это чувство. Не решился схватиться за мгновение. А зачем продолжать проживать рутину до последнего? Без источника эмоций. Без того, кто позволяет почувствовать эмоции за двоих. Лёша закрыл глаза.