Пародия на жизнь

      Густая и пышная зелёная крона дерева отбрасывала огромную тень, в которой и скрылась маленькая одинокая фигурка, отдыхая в отведенное свободное время. Она обманчиво умиротворенно лежала на траве, будто мимолётно задремав.        Рашель слишком резко открыла глаза, посмотрев на небо сквозь зелёную листву. Голубое. Ясное. Слишком яркое. Обманка. Имитация настоящего.        Грудь защемило. Жалкая пародия на небо — первое, что она увидела, когда очнулась здесь. В Анакт Гардене. Название чувствовалось чужеродным на языке.       Рашель в ужасе. Она знает, где она.       В месте, где дают музыкальное образование десяткам детей. Обнаруживают и ограняют настоящие таланты. Место, которое готовит к большой сцене.        Где готовят к смерти.       Рашель в отчаянии. Она в чужом теле. В чужой реальности, которую раньше видела лишь с экрана телефона.       Ей не приходится сомневаться в своих домыслах. Имена, которые она слышала эти дни, лица, которые она видела, не оставляют места для фантазии.        Мизи, Су А, Иван, Тилл.        Рашель не знает, что делать. Остаётся лишь бессмысленно пялиться на осточертевшее поддельное небо, бесконечно обдумывая, как здесь оказалась.        В такие моменты виски простреливает ужасающая, нечеловеческая боль и слышится тихий визг колёс. Рашель отказывается принимать новую реальность.        Реальность, где она маленькая девочка Рашель с ярко-рыжими волосами, тёпло-карими глазами и веснушками по всему телу.        У неё нет друзей — Рашель этому рада. Никто так и не узнает, что она на самом деле не Рашель. Если только назойливые здешние учителя заметят какие-то изменения в поведении. Возможно, даже обратят внимание. Рашель удивлена, что здесь уделяют внимание почти каждому воспитаннику.        Впрочем, скажет, что плохо чувствует себя в последние дни, и от неё отвяжутся.        Рашель страшно. Почему её руки такие маленькие, а ноги — короткие? Почему волосы такие длинные и такие рыжие? Почему кожа тонкая-тонкая, а щёки мягкие-мягкие?       Рашель готова расцарапать нежную детскую — не её — кожу в кровь. Останавливает её лишь боль, которая последует за этим действием. Слишком реальная для этой поддельной, ненастоящей реальности.       Сейчас она чувствует другую боль — ту, которая сильнее любой физической. Сердце звоном отдаётся в ушах. Хочется кричать-кричать-кричать. Плакать-плакать-плакать. Чтобы кто-нибудь пришёл. Чтобы кто-нибудь обнял.        Чтобы мама, как она всегда это делает, поцеловала в висок. Как умеет только она: долго, влажно. Нежно.        Чтобы сестра бросила высокомерный взгляд, вызывающий одно лишь раздражение, и фыркнула. Знакомо.       Чтобы тетя потрепала по волосам, окончательно при этом испортив её причёску, над которой она корпела несколько часов. А она бы разразилась гневной тирадой. По-родному.        Только их здесь нет. Есть только чёртова имитация неба и незнакомые дети.       Ей хочется домой.       Руки сводит судорогой от той силы, с которой она их сжала. — Суа, смотри! — слышится весёлый выкрик, который болезненно возвращает её обратно — туда, куда она возвращаться совершенно не хотела. Две знакомые девочки резвятся у такой же искусственной реки, ещё не зная, что их ждёт.        Желудок сжимается в спазме. Тошнота накатывает волнами. Недавно съеденный обед просится наружу. Корень языка ощутимо покалывает мерзкая горечь.       Она хочет домой.       Потому что здесь Рашель не ждёт ничего, кроме смерти. Даже несмотря на то, что никакая она не Рашель.