Ум. Сердце. Пустота

— Ум с сердцем не в ладу. — когда-то услышал он от кого-то, пробегая по коридору. Забыл. Надолго и напрочь — в пылу детского азарта такое ему не было интересно. В погрязшей тьме ненависти — тем более. Его не интересовало ничего, кроме дракона — пока он его не обрел. Его не интересовало ничего кроме дракона и его старшей сестры. Одно ему досталось — второе, увы, было так высоко в небесах, что никакой дракон бы не донес его самого до той вершины. Рейнира его презирала — он чувствовал это собственной кожей, что разъедал её промозглый взгляд. Он ощущал это спиной, когда глаза её невзначай вгрызались в его позвонки, желая, видимо, переломать их в обломки костей, да раскрошить в белый песок, была б только её воля. Он знал это, едва она цедила скупое «Эймонд» перед их благоверным папашей, не удосужившись даже головы склонить в уважении. Он знал, а сам кивал ей, как в последний раз. Он ощущал эти глаза на собственном позвоночнике, и поворачивал голову так спешно, словно стремился сорвать шею свою с костей-подшипников — лишь бы успеть, лишь бы поймать фиолетовые радужки хотя бы на миг; хотя бы застать палитру этого родного — у него словно — цвета. Он чувствовал и подставлял взгляду её кислотному все больше и больше участков голой кожи, лишь бы жгла не переставая — он потерпит. Ему не впервой терпеть, правда? Она, сестра его старшая. Его Рейнира. Мать его ублюдских, ненавистных столь племянников. Она демонстрировала ему его слабость. Она одна учила его жизни — настоящей, без поблажек и помощи. Её дети отбирали у него все. Честь, уверенность и… Её, Рейниры, любовь. Она ненавидела. Его. И его брата. Сестру любила вроде — казалось ему так. И Хелейна раздражала. Чуть-чуть совсем. Но у Хелейны было большое, возможно, сердце. Он вспомнил все же про это. И запихал раздражение свое подальше. Вхагар. Она тоже была большой. Почему-то размер всегда имел значение — ему говорили, что большое сердце это хорошо. Ему говорили. И он, возможно, хотел вырастить свое до необъятных размеров в трепещущей грудной клетке. Но никогда он не видел этого огромного сердца воочию. Подражать было некому — Хелейна общалась то ли с богами, то ли с жуками лишь. Не знал он, как сердце это выглядит. Объяснять было некому. Направлять — тоже. Никто никогда ему с этим большим сердцем не помогал, добродушно распахнув объятия. Спустя мгновение он понял: не было у людей в этом мире сердец. Больших — тем более. А если, впрочем, и были — вряд ли грудная клетка с этим необъятным сердцем была бы разверзнута лишь для него одного. Понял, зажимая дрожащей рукой окровавленную левую сторону своего лица, с пугающим спокойствием слушая вердикт лекаря — глаза не будет. Он не унывал. Почти и совсем — мать выла драконом, которого не было у неё никогда. Мать плавила в глазах своих валирийскую сталь, идя и на Рейниру, и на Богов с кинжалом в дрогнувшей всего единожды ладони. Мать медью волос сияла в скупом блеске факелов, зеленью подсветивших платье. Мать… Единственной была, кому оказалось до него дело. И он с замершим сердцем наблюдал, как распавшаяся на два огромных осколка ещё до его рождения семья их крошится дальше. Стремительно. И необратимо. Рейнира лгала. Цинично и нагло. В лицо их лицемерному, слепому будто отцу. Рейнире плевать было на справедливость и на вину. Рейнира жгла весь их скол опальной ненавистью. Рейнира кровавые борозды прокладывала на них одним взглядом. От макушки и до пят самых. Лишь бы бастардов своих защитить. И Эймонд. Поселил взгляд свой сперва в её вымытых наспех волосах. Прошелся по коже белой-белой, первый снег словно. Упал в высокий целомудренно вырез испачканного платья. И спустился до самых пят, к подолу его, потемневшему от расползшейся пятном по полу крови. И Эймонд. Почти пожалел. Что кинжал этот мать схватила его, а не он сам. Большого сердца, о котором думал он раньше, ни у кого в комнате этой не было. Даже — показалось ему — у доброй странной его второй старшей сестры, что никогда над ним не смеялась — общалась себе с Богами или с жуками — он не знал. Сейчас сестра его отстраненно уставилась в пустоту, не выдержав все же этого пекла.  Большой была только Вхагар. А большая Вхагар сеяла большой страх. Больше сердце ему не было нужно — теперь взращивать надо было уверенность и силу, а не доброту. И сестра его старшая впервые за долгие годы предстала вновь перед ним. Все такая же. Гордая, величественная. И полная к нему чистой ядовитой ненависти. Он яд этот спустил по венам, к концам пальцев, забыв о нём через единственное мгновение. И замер, в глаза самые её воззрившись. Так, будто бы вырвал их прямо сейчас. Без колебаний. Головы не склонил — не перед кем было устраивать здесь спектакли. — Эймонд. — зато склонила сестра, пустив табун мурашек от макушки и вниз. Он не ответил. Дёрнул углом губ. И хватит с неё. Не на что ему было отвечать. Единственным достойным ответом его был бы нож в её ничтожном не большом совершенно сердце. Она не ответила тоже — растворилась вскоре в вуали вечера. Он и не заметил. — Ум с сердцем не в ладу. — услышал он вновь, не пробегая, впрочем, теперь по коридору — он шел по нему, вымотанный после тренировки; еле ставил ватные ноги перед собой. Но спину держал. Прямо и ровно. Так, будто от этого не жизнь зависела — честь и достоинство. Последнее, что осталось у него ещё нетронутым. При себе. Последнее, что не отобрала его вечно скалящая зубы Рейнира со своими бастардами. Какое дело ему было до того, о чем там болтали? Его это не касалось — точно и совершенно. Подобный бред его не интересовал никогда. Совсем. Не интересовал, пока сквозь щель меж дверью небольшую он не взглянул на собственную сестру, что облачалась в алое — кровь его словно в тот роковой день — платье, разглаживая попутно белыми ладонями волосы платиновые. И он не ушел. Не отпрянул, ошпаренный словно, от двери. Он не отвернулся. Не спрятал взгляда где угодно — на нее лишь бы не смотреть. Нет. Он впитал в себя каждое движение ее, глотая ненависть и пряча ту в самый желудок. Он глядел, пожирая лопатки её, дрогнувшие под кожей, одним взглядом. Змея скользко проползла по позвоночнику, что обычно стремился сломать взгляд той, что стояла в паре метров от него. Рубашка, мокрая от пота, прилипла к спине. И Эймонду вдруг нестерпимо захотелось. Содрать с себя и одежду, и кожу. Расслоить к чертям мясо, сточить целые ещё кости. Размозжить, может быть, голову об эту самую дверь. Сквозь щель которой он подглядывал за сестрой бесстыдно. Он сжал ладони в кулаки, вдавив короткостриженные ногти в кожу полумесяцами. Себя изничтожить ему хотелось от пресловутого желания, что ярость воспламенило иррациональную в самой душе его. И отмер. Отпрянул от двери, едва названная сестрой его вдруг дёрнулась, голову повернув — как сворачивал раньше он. Выбив к чертям подшипники-кости. Знал — не разъел он ей взглядом своим позвоночник. И не опалил огнем ненависти кожу. Перекрыл кислород бешеной похоти. Забыл о тяжести в паху. Что за… Чертовщина неземная творилась с ним. «Ум с сердцем не в ладу» — всплыло в голове, и он едва не сплюнул, впечатав в каменную стену кулак. Ум с сердцем не в ладу. Только вот, что, если сердца этого у него не было? Так твердили ему многие теперь. Сердце свое он, мол, потерял, едва обрел дракона. Так говорили. Беспочвенно пока. Из чистого желания что-либо сказать. Но Эймонд так не считал. Видел в этом Эймонд возможную правду. И не боялся. Совсем и точно. Готов он был по головам пойти, лишь бы, возможно, отомстить за обиду. Так люди с сердцем — сказали ему все те же — не поступали. Сердца в груди его, возможно, действительно и не было. Чувства не наполняли до краев его душу — все это чуждо было ему. Только вот… Сестра стояла в отдалении коридора, мрамором кожи играя в тусклом свете факелов. Эймонд остановился, вкопанный словно. Его кожа была чистый сатин. Без шрамов пока, за исключением того, что оставили ему дети старшей сестры. Тело его молодое — пылало и излучало жар самый неподдельный. И остановился он. Резко. К стене прислонившись, будто рухнуть готов был прямо здесь замертво — на потеху сестре. Рейнира стояла в метре — не меньше, возможно. Взгляд его приковывала к впадинам ключиц, да шраму тому самому на предплечье, воспоминания возвращая резко и больно. — Эймонд. — кивок резал тишину скупым шелестом волос. Играла с ним беспощадно так, бесцеремонно. Насмехалась в открытую. И не прятала она ненависти в фиолетовых глазах — наружу вываливала, искря ею, пылая совсем беззастенчиво и так, чтобы видел ясно, как луну средь небес. Так, чтобы и думать забыл. О ней — она знала точно. Разгадала в миг его, как наивного мальчишку прочитала насквозь — понял. Она ненавидела, да. Она двигалась медленно, в танце будто — смертельном и последнем в его, Эймонда, жизни. Она ладонью изящной плыла вдоль его белой — как у неё ровно — коже, пуская колючие иголки впиваться в руки и плечи. Чтобы запомнил. Чтобы не забыл. Чтобы выжег себе простым правилом, опостылелой догмой и ебанутой молитвой на теле этот уродливый бессердечный Эймонд. — Ты жалок, брат. Смеялась, нервы его почти оголяя. Презирала так явно, так беззастенчиво, так на солнце блистая. Ты жалок, брат. Он не отрицал. Галочку в мыслях ставил напротив незамысловатого пункта да и только. И сам ненавидеть начинал будто в два-три раза сильнее. Только вот… Не спасало это ни капли. Сердца у него, может, и не было. Похоть, быть может, рождалась без почвы. Провожал взглядом её до покоев, ни слова не говоря, когда руку свою легкую совсем она отрывала, исполосовывая новыми шрамами. Забирая вдруг и смысл жизни, и желание существовать. Оставляя лишь кровавые борозды да ожоги на испещренных синими венами предплечьях. Смотрел он на сползшее — невзначай будто — платье с плеча. А она не замечала словно совсем — играла с ним равнодушно так. Только вот исход игры этой был один, и для Эймонда он положительным не был. — Ты и вся твоя семейка, Эймонд. — роняла она на чистом спокойном дыхании. — Все вы канете в лету. Эймонд знал. И то, и другое. Как дважды два. Как dracarys, горящий приказом на языке. Только знал он еще, что семья «его» была ещё таковой и для Рейниры — она лишь, к сожалению его, забывала об этом. Напрочь и совсем. Они, мол, канут в лету, ибо недостойны даже жизни. А она посмеется открыто и счастливо, протанцевав на их — и Эймонда — костях. Да, возможно. Это его почти не смущало — понимал он беспочвенность глупых угроз. Эймонда бесило другое — чужой высокий вырез в чертовом платье, скрывавший так многое от его взгляда. Он пожирал. Лишь глазом единственным. Рейнира знала — задевала ладонью спину его невзначай совсем будто. Кривила следом губы в презрении, да отступала в один миг шага на три-четыре. Рейнира оголяла тело под взглядом младшего брата пуще. И Эймонд забыть не мог, ни разу не прикоснувшись. Эймонд тянул за волосы беловолосую шлюху, пряча лицо её. Так, чтоб не было видно. Шептал проклятья сквозь зубы — почти совсем молча. И стон клокочущий давил в самых ребрах. Так, чтоб не слышал никто в этом Богами забытом месте. Никто. И никогда. У Эйгона грудь воздухом забивалась. Не от тела под ним — от лица, что в воображении представало так живо. И хотелось ему ребра собственные ломать без остановки. Крошить в битое стекло. Рвать пустоту в грудной клетке, режа ее в оборванные клочья. И он ненавидел. Кажется, сильнее ещё. Кровь разносила жар по телу, но ведь сердца у Эймонда не было — в том его убеждали? Не было у него и души, мол. Так с чем же ум был у него не в ладах? Где ум его был, скажите на милость? Его бесило — он, блядь, не знал. Молчал потому. И прятался все у той же стены, из вечера в вечер смотря, как беспечная сестра его переодевалась за незакрытой дверью. Знала обо всём прекрасно. И дыхание, все же, сбивалось окончательно, путая мысли и сияя простой обреченностью в сознании. Он чувствовал, как кости ломало почти физически ощутимо. Он терпел скупую пустоту, селившуюся в душе его. Там, где раньше было что-то, чему названия он дать не мог. Не знал он, как это назвать. Не знал, потому что никто ему никогда этого не давал. Потому что сам он открывал для себя что-то новое — без объяснений и помощи. Он знал, что черствел изнутри, взгляд пряча в ногах и попытки жалкие предпринимая, дабы отмести сосущую в груди пустоту, что била под дых. Ведь чувствовал он. Ведь понимал. Что дыхание все же сбивалось безостановочно. И проигрывал он, едва глядел на Рейниру, самодовольную такую, жестокую всезнающую не его Рейниру. И ум, все же, не в ладах с пустотой был. Возможно. Только вот, что, если сердце у Эймонда все же было? Что, если сердце это пропало лишь теперь, невзначай будто изничтоженное руками его родной по крови сестры? Он готов был, быть может, разверзнуть грудь, да поучиться любить. Только вот, учить его никто не хотел.