Бога дальше нет.

Город Вальмонт спал под тяжелым августовским небом, когда в собор Святого Иеронима вошла женщина.   Она появилась внезапно — без стука, без предупреждения, как призрак из старой испанской легенды. Отец Доминик, склонившийся над древними фолиантами в своей келье, даже не услышал, как отворились массивные дубовые двери. Лишь когда по его спине пробежал холодок, он обернулся.   И увидел её. Тень от высоких витражей падала на ее лицо, играя в темных волосах, собранных в небрежный узел. Платье — черное, с кружевным воротом и корсетом поверх него, слишком откровенным для прихожанки — облегало фигуру так, что священник почувствовал, как в горле пересохло.   — Батюшка, — сказала она, и ее голос звучал как мед, стекающий с серебряной ложки. — Я пришла исповедаться. Он хотел указать на исповедальню, но она лишь усмехнулась, обнажив белые, почти хищные зубы.   — Разве Бог не вездесущ? Я хочу смотреть вам в глаза, когда буду рассказывать о своих... прегрешениях. И тогда отец Доминик понял — это не просто исповедь.   Это искушение. ***  Она назвалась Лилей.   — Не настоящее имя, конечно, — улыбнулась она, поправляя перчатку. — Но разве это важно? Он должен был остановить ее. Велеть говорить только правду. Но ее губы — алые, как спелая вишня — шептали такие грешные слова, что он лишь стиснул пальцы на спинке стула, чувствуя, как по спине бегут капли пота.   — Вчера я была в доме одного... покровителя, — рассказывала она, играя жемчужным крестиком на груди. — Он платит мне за то, что я слушаю его. За то, что смотрю на него так, будто он — единственный мужчина в мире.   Отец Доминик закрыл глаза.   — Это грех. — А разве не грех — покупать любовь? — она наклонилась вперед, и запах ее духов — жасмин и что-то запретно-сладкое — ударил ему в голову.   — Вы пришли каяться или соблазнять меня, дитя мое? — спросил он, но голос его дрогнул.  Она рассмеялась — звонко, как колокольчик, и так же грешно.   — Может быть, и то, и другое.   *** Она стала приходить каждую среду, ровно в пять.   Сначала исповедовалась в мелких грехах — сквернословии, непочтении к родителям. Потом призналась, что позировала обнаженной для художника. На прошлой неделе рассказала, как соблазнила женатого профессора.   — Вы слушаете меня с таким интересом, батюшка, — она облизнула губы. — Как будто сами мечтаете стать моим следующим грехом. Он сжал кулаки, чувствуя, как кровь стучит в висках.   — Это дьявол говорит вашими устами. — А может, просто женщина.  В ту ночь он не спал.   Стоя на коленях перед распятием, он сочинял проповедь, которую никогда не произнесет:   "Любовь моя — это пламя, опаляющее душу. Вы вошли в мой храм, как Магдалина вошла в историю — с походкой грешницы и глазами святой. Каждая Ваша исповедь — это петля на моей шее, каждое признание — нож между ребер. Я должен ненавидеть Вас, но молюсь лишь об одном — чтобы Ваши губы, произносящие такие грязные слова, однажды прошептали мое имя... Каждую ночь я лежу в лихорадочном бреду, представляя, как сорву с Вас эту проклятую корсетную броню, как мои пальцы вцепятся в Ваши кружева и разорвут их как паутину, чтобы наконец-то добраться до той сладкой плоти, что сводит меня с ума. Я хочу пригвоздить Вас к стене, сдвинуть к чертям эту юбку и вогнать в Вас свой член с такой яростью, чтоб Ваши ноги затряслись, а крики слились в один бессвязный стон. Я хочу иметь Вас в саду, где каждая икона покраснеет, видя, как Вы теряете над собой контроль, как умоляете о пощаде, но получает только новые удары моего ненасытного желания. Я буду покорять Вас на столе, заваленным книгами о Боге; на клавесине, заглушая музыку хлопающим ритмом и Вашими стонами; прямо на алтаре, где каждая свеча начнет полыхать, увидев, как Вы извиваетесь подо мной. Я заставлю Вас забыть все глупые приличия, которые Вы хотели соблюдать в этом храме, все эти «я хочу исповедаться». Ваши руки будут в моих волосах, а Ваша воля - вся в моей власти. И когда Вы уже будете на краю, дрожащая, мокрая, потерявшая стыд, я загляну Вам в глаза и спрошу: ну что, дитя моё, теперь Вы понимаете, почему и зачем Бог создал это?" *** Гроза разразилась в ту ночь, когда она в последний раз пришла в исповедальню.  Молнии освещали ее лицо сквозь резную решетку.   — Я больше не буду исповедоваться, — прошептала она. — Завтра я уезжаю. Навсегда. Он не помнил, как оказался по ту сторону перегородки.   Ее тело прижалось к нему, мокрое от дождя, горячее от желания. Гром заглушил стон, когда его губы нашли ее шею.   Он знал, что это грех.   Но в тот момент ему было все равно.   Он исполнит всё то, что сказал на исповеди. Он прекрасно это знал. И прекрасно знал, что никогда не отмолит всё то, что сделает с ней прямо здесь. В этой чёртовой исповедальне.  Доминик вцепился в алые губы Лилии, которая сладко и, Боже, так грешно начала стонать. Разум Отца был затуманен, он желал лишь одного - насладиться грехом, который осознанно делает.  Пальцы Доминика подняли низ платья и отодвинули чёрные кружевные стринги, сразу войдя двумя пальцами внутрь. Как только Лилия почувствовала, как он заполняет её, сладостный и громкий стон вылетел с её губ. Уши Доминика были в Раю. Господи, если бы Ты знал, как же ему было хорошо, когда он доставлял ей столько удовольствия.  — Войди в меня… я молю тебя… — Не нравится, когда мучаю, ведь так, дитя моё? Отец вытащил пальцы из девушки, заставляя её всхлипнуть от резкого ощущения пустоты. Но Доминик не тянул, не хотел её мучить так долго. Не только её. И себя тоже. Сквозь рясу уже проглядывал вставший член, который Отец так хотел вставить в эту грешницу.  Одежда священника была быстро снята, оставляя его в одних трусах. Сняв и их, он направил член ко входу. — Смотри на меня, грешница. Приказ был услышан. Лилия смотрела глазами прямо на Доминика. Своими бесстыдными и запретными глазами, выражавшими лишь возбуждение и желание воплотить столь желанный "грех" в жизнь.  Отец резко вошёл в девушку, сжав её бедра и прижав к своей талии. Из девушки вырвался очередной стон, такой сладостный, такой грешный, такой громкий.  Гром на улице уже никого не волновал. Его не было слышно. Всё пространство заполнялось стонами обоих.  Доминик стонал, доставляя кучу наслаждения Лилии. Низкие, хриплые стоны смешивались со звонкими стонами девушки, заставляя и смутиться, и возбудиться ещё более. Так гармонично они звучали вместе, дополняли друг друга.  Отец двигался быстро, грубо. Девушка потянулась к священнику и жадно вцепилась в его сладкие губы, которые были ей так необходимы сейчас. Ей было важно знать, что ему нравится. Что он действительно идёт на этот грех. Идёт на то, что ему запретно. И, Боже мой, как же ей нравилось понимать то, что он готов был действительно отречься от всех исповедей, что были даны им же во время богослужения ради этого греха. Сладостного, запретного, но, Господи, какого же желанного. — Боже… Вы столь грешна, так этим маните. Свóдите меня с ума… — Я знаю, Отец, я чувствую… Ощущение скорой разрядки обоих усиливали стоны, делая их ещё звонче и громче. Стены исповедальни ещё никогда не слышали столь пошлых звуков.  — Грешница, что же Вы делаете со мной… Доминик стал двигаться ещё сильнее и быстрее, приближая оргазм, которого оба так жадно хотели. — Не останавливайся… Доминик… Шёпот его грешницы только приблизил разрядку. Так он мечтал, молил, чтобы она прошептала его имя. Оргазм накрыл их двоих с головой. Тела обоих задрожали, а сильнейшие стоны означали лишь одно: грех был не зря. Столь сладким он был.  Отец вышел из девушки и всё же прошептал ей слова из исповеди. — Ну что, дитя моё, теперь Вы понимаете, зачем и почему Бог создал это? *** Утром его нашли в пустой церкви. На алтаре лежала черная роза и записка: "Твой грех прекраснее любой моей исповеди." Епископ перевел его в глухую деревню. Каждую ночь отец Доминик перечитывал ту самую проповедь, которую полностью так и не произнес. А по воскресеньям, когда вел службу, ему чудился смех за дверями храма - звонкий, как её стоны, и грешный, как поцелуй в темноте. Грешный, как его грешница, с которой в ту ночь Бога дальше не было.