You will pay for it

      Серые тучи низко нависли над древним городом, укутав его в мягкое, приглушённое одеяло. Промозглый ветер гонял по мостовым опавшие листья, заставляя прохожих кутаться в плащи и поднимать воротники. Но даже в такую погоду сердце города билось размеренно и мощно — шумный рынок не умолкал ни на минуту. ‎ ‎      В центре площади, где сходились главные улицы, кипела жизнь. Торговцы расхваливали свой товар, перекрикивая друг друга. Воздух был пропитан ароматами свежей выпечки, пряностей и дымом костров, на которых готовили горячую похлёбку для продрогших покупателей. ‎ ‎      Повсюду сновали люди: степенные горожане в добротных одеждах, нищие бродяги, просящие милостыню, и шустрые мальчишки, предлагающие свежие булочки и горячие каштаны. Повозки с товарами то и дело застревали в людском потоке, возницы бранились, но никто не обращал на это внимания. ‎ ‎      Вдали виднелись шпили величественных соборов, чьи каменные стены хранили память о годах. Их тени ложились на мостовую, создавая причудливый узор, который оживляли редкие капли дождя, падающие с неба. ‎       ‎Здесь, в этом бурлящем котле жизни, время, можно сказать, остановилось. Каждый камень мостовой хранил память о тысячах ног, прошедших по нему, каждая стена — о тысячах историй, рассказанных под её сводами. И даже пасмурная погода не могла омрачить очарование этого места, где жизнь текла своим чередом, не спеша и не останавливаясь. ‎ ‎      На просторной площади перед собором собралась толпа зевак. В центре, на старом персидском ковре, кружилась она — юная танцовщица, чьё появление заставило умолкнуть даже самых болтливых горожан. ‎ ‎      Невысокая, но удивительно стройная, с кожей, отливающей золотом в редких лучах солнца, пробивающихся сквозь тучи. Её чёрные, как ночь, и густые, как мёд, волосы развевались в такт движениям, а большие глаза сверкали, словно два драгоценных камня. ‎ ‎       Тонкая фигурка в пёстром платье порхала, словно бабочка. Она кружилась, изгибалась молодой ивой на ветру, то взлетала в прыжке, то плавно опускалась на носки изящных башмачков. Её движения были настолько естественны и свободны, что казалось, будто она не танцует, а просто разговаривает с миром на языке танца. ‎ ‎      Её козочка, словно понимая каждое движение хозяйки, отбивала ритм копытцем, добавляя волшебства этому представлению. А когда танцовщица вдруг остановилась и запела, её голос, чистый и звонкий, словно птичья трель, заставил сердца зрителей затрепетать ещё сильнее. ‎       ‎В этот момент время остановилось. Весь мир сузился до размеров площади, где под пасмурным небом творилась магия танца, где красота и грация победили серость дня, а искусство затмило собой все прочие заботы.       ‎Клопен – барон в их таборе, подал условный знак, и Эсмеральда поняла — пора завершать представление. Но она знала, что ее братья и друзья ещё не успели далеко уйти с добычей, и нужно было удержать внимание толпы чуть дольше. Её пальцы ловко щелкали под свист флейты, а тело продолжало выписывать плавные узоры в воздухе. ‎       ‎Внезапно её взгляд упал на человека в черном, выходящего из собора. Это был тот самый священник, что называл её ведьмой, требовал арестовать. Его лицо, искажённое гневом и презрением, казалось высеченным из камня. Эсмеральда замерла на мгновение, но тут же взяла себя в руки. Нельзя было показывать страх. ‎ ‎      Она продолжила танец, но теперь каждое движение было пропитано вызовом. Её глаза встретились с глазами священника, и в этом безмолвном поединке она не собиралась уступать. Толпа, поглощённая зрелищем, не замечала этой немой дуэли. Священник стоял неподвижно, его губы шевелились, будто он читал молитву или готовил новую проповедь против «дочери сатаны». ‎       ‎Эсмеральда чувствовала, как внутри закипает ярость, но внешне оставалась спокойной. Её танец становился всё более дерзким – она хотела доказать этому человеку, что не боится его угроз. Она знала — нужно закончить выступление, пока священник не успел ничего предпринять. ‎ ‎      В её голове проносились воспоминания о прошлой встрече с этим человеком. Он появился неожиданно, словно тень, и с самого начала был уверен в том что она ведьмс. Его слова были направлены против неё, против её народа. Он обвинял её в колдовстве, в том, что она околдовывает людей своими танцами. ‎ ‎      Танец становился всё более сложным. Эсмеральда кружилась, словно вихрь, её юбка развевалась, создавая вокруг неё золотой ореол. Флейта пела мелодию, которую, казалось, слышала только она. Её козочка Джали, чувствуя настроение хозяйки, начала прыгать и танцевать вместе с ней, добавляя веселья представлению. ‎       ‎Толпа восторженно аплодировала, не замечая напряжения, повисшего в воздухе. Дети смеялись, старики качали головами в восхищении, молодые люди перешёптывались, обсуждая красоту танцовщицы. Но Эсмеральда видела только священника, стоящего в толпе, выделяяь своей черной одеждой - темным пятном на пестром фоне горожан. ‎ ‎      Она чувствовала, как его взгляд прожигает её насквозь. Он не отрывал от неё глаз, пытаясь найти доказательства своих обвинений. Его губы всё ещё шевелились, но теперь она знала — он не молится. Он планирует. Планирует, как уничтожить её, как доказать свою правоту. ‎ ‎      Внезапно воздух прорезал громкий возглас: «Квазимодо! Смотрите!» Эсмеральда не сразу поняла, что происходит. Голоса доносились со стороны, где проходил Выбор короля Дураков. Толпа, будто по команде, начала поворачиваться в ту сторону, оставляя танцовщицу в одиночестве. ‎ ‎      Сначала она не могла поверить. Все эти люди, только что восхищавшиеся её искусством, теперь спешили увидеть нечто другое. Их внимание, которое она так старательно удерживала, растворилось в мгновение ока. Эсмеральда почувствовала, как внутри поднимается волна обиды и разочарования. ‎Она остановилась, не в силах скрыть своё удивление. Её руки всё ещё были подняты в танце, а юбка, украшенная разноцветными лентами, медленно опускалась. Где-то вдалеке уже слышался смех и аплодисменты — зрители нашли новое развлечение. ‎ ‎      Глубоко вздохнув, Эсмеральда заставила себя улыбнуться. Она знала, что такова участь бродячего артиста — быть зависимым от прихоти толпы. Медленно опустившись на колени, она начала собирать монеты, которые благодарные зрители бросили к её ногам. ‎ ‎      Каждая монета казалась ей символом признания, пусть даже толпа отвернулась от неё. Она складывала их в специальный мешочек, стараясь не показывать своего разочарования. Её козочка Джали, словно понимая настроение хозяйки, подошла ближе и ткнулась мордочкой в её плечо. ‎       ‎Собрав половину монет, Эсмеральда поднялась. Её взгляд скользнул по опустевшей площади. Где-то там, в толпе, затерялись её друзья, успевшие скрыться с добычей. Она знала, что они справились — это главное.       Пока Эсмеральда собирала оставшиеся монеты, её руки слегка дрожали. Она чувствовала, как внутри нарастает тревога — что-то было не так. Внезапно из тёмного переулка, ведущего к собору, показались фигуры. Впереди шёл тот самый священник, а за ним — четверо стражников в доспехах. ‎ ‎      Сердце танцовщицы пропустило удар. Она замерла, не в силах пошевелиться. Священник шёл медленно, явно наслаждаясь моментом своего триумфа. Его лицо выражало смесь презрения и удовлетворения. ‎ ‎— Вот она, дочь дьявола! — голос священника разрезал тишину площади, словно нож. — Вот та, что околдовывает честных людей своими плясками! ‎ ‎      Эсмеральда медленно поднялась. Её пальцы всё ещё сжимали мешочек с монетами. Она знала — бежать бесполезно. Стражники окружили её, их копья были направлены в её сторону. ‎ ‎— О чем вы? — её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Я ничего не нарушила! ‎ ‎— Молчи, ведьма! — священник приблизился, его глаза горели фанатичным огнём. — Твои танцы — от Лилит. Ты околдовываешь людей, отвращаешь их от истинной веры! ‎       ‎Стражники переглянулись. Они не видели в девушке ничего опасного. Обычная танцовщица, каких в Париже сотни. ‎ ‎      Эсмеральда огляделась. Площадь была пуста. Все зрители ушли смотреть на Выбор короля Дураков. Никто не придёт ей на помощь. Её козочка Джали неожиданно пришла хозяйке на помощь и боднула священника своими рогами. Тот же отпнул козу от себя и та, жалобно блея, сбежала, возможно за подмогой. ‎ ‎— Продолжаешь уверять что не ведьма? - практически торжествуя сказал он, глядя на цыганку, — а что насчет заколдованных животных? Да еще каких - все знают что именно в виде козы является супруга сатаны - Бафомет, - он спешно перекрестился три раза. – Я повешу это животное рядом с тобой. ‎ ‎— Прошу вас, господин... Джали просто защищала меня, — Эсмеральда заломила пальцы. Ее пугала даже мысль что ее верной четвероногой подруги не станет. ‎ ‎— Защищала? Коза? Коза это не собака. Как она может защищать?... ага! Значит у козы есть ещё и способность к защите?... конечно, демоны хитры, они не сдаются просто так! Ладно, – он щелкнул пальцами, – иди за мной. Советую тебе идти самой, в противном случае пойдёшь в кандалах.       Стражник грубо ткнул копьём в спину Эсмеральды. Священник, довольный, кивнул и зашагал вперёд, сутана развевалась за ним. Девушку плотно окружили, толкая вперёд. — Шевелись, ведьма! — рыкнул один, дёрнув её за руку.       Они двигались в сторону величественного собора, чьи тёмные очертания вырисовывались на фоне серого неба. Редкие прохожие, заметив процессию, торопливо отворачивались или крестились, шепча молитвы.       Стражники молчали, но их взгляды говорили яснее слов — они не верили в виновность девушки, но долг есть долг. Священник же, напротив, громко читал молитвы, злорадно рассказывая ей что сейчас он лично получит от архидьякона распоряжение и ее отправят в Бастилию. – Знаешь, где это? – он клацнул зубами. Эсмеральда внимательно посмотрела на него. «Кто из нас еще демон?». Его глаза сверкали, на белесых глазных яблок выступили красные нити сосудов, в уголке его рта вспенилась слюна. Кажется, еще немного, и его сутану порвут черные мощные крылья, а пилеолус повиснет на рогах. – Боишься Бастилии? Это правильно. Я знаю что делают там с пленниками. Но это ничто по сравнению с тем что там делают с пленницами, особенно такими красивыми, – священник улыбнулся.       С каждым шагом собор становился всё ближе. Его тяжёлые двери, казалось, ждали свою новую пленницу, готовые поглотить её в своей вечной тьме. Эсмеральда чувствовала, как холод камня проникает сквозь одежду, сковывая её движения, словно невидимые цепи.       Когда они достигли входа, один из стражников толкнул массивную дверь. Та открылась с протяжным скрипом, будто протестуя против того, что должно было произойти внутри. Священник первым переступил порог, за ним последовали стражники, увлекая за собой беззащитную танцовщицу.       Внутри собора царил полумрак, разгоняемый лишь редкими свечами, мерцающими перед алтарём. Их трепетный свет отбрасывал причудливые тени на древние стены, создавая атмосферу таинственности и тревоги. ‎       ‎Стражники, проводив пленницу до центрального нефа, остановились. Один из них тихо перебросился парой фраз с священником, после чего вся стража, негромко переговариваясь, направилась к выходу. Их шаги эхом отражались от сводчатого потолка, пока наконец не стихли за массивной дверью. ‎ ‎      Священник шагнул ближе, нависая над хрупкой фигуркой танцовщицы. Его дыхание было тяжёлым, а глаза сверкали нездоровым блеском. ‎ ‎— Теперь, когда нас никто не слышит, я могу поговорить с тобой по душам, — прошептал он, наклонившись к самому её уху. — Ты думаешь, что твои танцы и чары могут защитить тебя? О, как же ты ошибаешься, дочь тьмы… ‎       ‎Его рука потянулась к её шее, словно пытаясь нащупать пульс, но Эсмеральда отпрянула, прижавшись к холодной стене собора. Камень казался единственным надёжным укрытием в этом кошмаре. ‎ ‎— Я не понимаю, чего вы хотите от меня, — её голос дрожал, но она старалась не показывать страха. — Я всего лишь танцую, чтобы заработать на хлеб. ‎ ‎      Священник рассмеялся, и смех его эхом отразился от каменных стен. ‎ ‎— О, ты прекрасно знаешь, – прошелестел он, оглядев ее с головы до ног. ‎ ‎      Внезапно Эсмеральду поразила догадка... Её мешок! Мешок с монетками. Она помнила как однажды, на ее глазах, когда часть цыган из их табора задержала стража, Клопен отвел старшего в малолюдное место, что-то прошептал на ухо и протянул ему в руку мешочек с чем-то звенящим внутри. Стражник глупо улыбнулся, но отпустил пленников, шутливо погрозив им пальцем. ‎       ‎«Наверное он хочет именно этого» – пронеслось в голове у Эсмеральды. Конечно, жаль монеты, за которые она целый день плясала, да и Клопен наверняка будет недоволен, но монет будет еще много, Клопен тоже рано или поздно перестанет обижаться. А вот жизнь у нее одна.       Эсмеральда медленно оторвалась от стены, её взгляд стал более расчётливым. Она сделала шаг навстречу священнику, стараясь говорить как можно мягче: ‎ ‎— Послушайте… Я знаю, что вы можете помочь мне. У меня есть кое-что… ценное. То, что может облегчить ваше бремя. ‎ ‎      Её голос звучал почти умоляюще, но в глазах промелькнул хитрый огонёк. Она незаметно коснулась пояса, где раньше висел мешочек, и сделала вид, что что-то ищет. ‎ ‎      Священник замер, его глаза жадно блеснули. ‎ ‎– И что же это, грешница? – он сказал это голосом, словно у него резко пересох рот. ‎       ‎Эсмеральда отступила к боковой капелле, где было темнее, кже отстегнув мешок: ‎ ‎— Сюда… Там, где нас никто не увидит. Я покажу вам… то, что у меня есть. ‎ ‎      Когда они оказались в полутёмном углу, Эсмеральда повернулась к нему, делая вид, что колеблется: ‎ ‎— Только обещайте, что отпустите меня… ‎       ‎В её глазах читалась такая мольба, что священник окончательно уверился в своих предположениях. Он шагнул ближе, протягивая руку: ‎ ‎– Не здесь. Иди со мной. ‎ ‎      Пока они пробирались через полутёмные коридоры собора, Эсмеральда заметила что-то странное в походке священника. Он двигался как-то неловко, словно его что-то стесняло. Девушка не могла понять, что именно — она никогда не сталкивалась с подобным. Да, она не раз потягивала ногу, из-за чего она приховэамывала, но он идет так, словно ему... что-то мешает? ‎ ‎      Когда они наконец оказались в капеллле, священник навис над ней, тяжело дыша. Его лицо раскраснелось, а глаза горели нездоровым огнём. Эсмеральда инстинктивно отпрянула, прижавшись к холодной стене. ‎ – Что ты хочешь мне показать? — прошипел он, наклоняясь к её лицу. От него почему-то пахло яблоками и сеном. Его голос звучал хрипло и угрожающе. Эсмеральда поняла, что ситуация становится опасной, но всё ещё не могла понять причину его странного поведения. ‎       ‎Капелла погрузилась в зыбкий полумрак, и только дрожащий свет свечи выхватывал из тьмы его фигуру — высокую, напряжённую, словно тетива лука перед выстрелом. Эсмеральда почувствовала, как камень стены впивается ей в спину. ‎ ‎— Что ты хочешь мне показать? — он повторил и его шёпот был обжигающим, как пар от кипящего котла. ‎ ‎      Она не успела ответить. Его пальцы вцепились в ремешки сутаны, расстегивая их один за другим, и, внезапно, ткань, чёрная, как смоль, с шорохом поползла вниз. Он сбросил её одним резким движением, будто сдирал с себя кожу. Кроме сутаны он сорвал с себя тунику, оставаясь перед ней полностью обнажённым. ‎ ‎      Перед ней стоял не священник. Не человек. А нечто голое, дрожащее, пугающее. ‎       ‎Его тело было бледным, почти синюшным в этом свете, с резкими тенями между рёбер, с животом, подрагивающим от частого дыхания. Но ниже… ‎       ‎Эсмеральда видела обнаженных снизу мужчин. Видела, как они справляют нужду у стен домов во Дворе Чудес — равнодушные, шутливые, иногда пьяные. Видела детскую наготу мальчишек, купающихся в Сене. Но это… ‎ ‎       Это было другим - тёмно-красное, набухшее, неестественно живое, будто отдельное существо, пульсирующее в такт его тяжёлому дыханию. Оно казалось чужеродным — не частью тела, а чем-то прилепленным, паразитирующим на нём. ‎ ‎      Сердце её бешено заколотилось. Инстинктивно она рванулась к выходу, но Филипп был быстрее. Его рука схватила её за запястье, сжимая так сильно, что боль пронзила кожу. ‎ ‎— Куда? — прошипел он, притягивая её к себе. ‎ ‎      Она попыталась вырваться, но его хватка была как железные тиски. Его тело, горячее и липкое от пота, прижалось к ней, и она почувствовала его возбуждение — жесткое, навязчивое, отталкивающее. ‎ ‎— Отпусти! — вырвалось у неё, но голос дрожал, выдавая страх. ‎       ‎Он не отвечал. Его дыхание стало ещё чаще, а пальцы впились в её руки, не давая ей сдвинуться ни на шаг. Она метнула взгляд к двери — так близко, но так недостижимо. ‎ ‎— Ты не уйдёшь, — прошептал он, и в его голосе звучало что-то жуткое, почти безумное. ‎ ‎      Эсмеральда поняла, что он не шутит. И впервые за долгое время почувствовала настоящий, леденящий ужас.       Темнота капеллы сгущалась, и лишь тусклый свет свечи выхватывал из мрака их фигуры — его, обнажённого, жадного, и её, застывшую в ужасе. Монах тяжело дышал, его пальцы впились в ткань её котты, резко дёрнув вниз. Грубый холст затрещал по швам, обнажая тонкую рубаху под ней.  ‎ ‎— Нет! — вырвалось у Эсмеральды, но её голос был больше похож на стон.  ‎ ‎      Он не слушал. Его руки скользнули вверх, под край ткани, цепляясь за пояс, срывая его одним резким движением. Юбка сползла, шурша по бёдрам, и холодный воздух коснулся её обнажённых ног. Она попыталась прикрыться, но он схватил её запястья, прижал к стене так, что костяшки вдавились в камень.  ‎       ‎Его губы — влажные, жадные — прилипли к её шее, ползли вниз к ключицам, оставляя липкие, отвратительные следы. Она чувствовала его зубы, его слюну, его прерывистое хрипение прямо в ухо.  ‎ ‎— Перестаньте, молю… — её шёпот дрожал, но он лишь сильнее впился в неё, одной рукой заламывая её руки за спину, а другой рвя тонкую рубаху у горла.  ‎ ‎      Ткань порвалась с тихим треском. Священник ощущал каждый удар собственного сердца – гулкий, неистовый, будто готовый разорвать монашескую сутану, уже сброшенную к его ногам. Его ладони, привыкшие к четкам и пергаментам, теперь дрожали, срывая с Эсмеральды одежду с какой-то животной неловкостью.  ‎       ‎Когда котта упала на каменные плиты, он замер.  ‎ ‎      Перед ним было то, о чем он читал в запретных трактатах, что проклинал в ночных молитвах – женское тело. Настоящее. Живое.  ‎ ‎      Белая кожа, мерцающая в свете свечи, как пергамент запретной книги. Изгибы, о которых он лишь смутно догадывался – округлость бедер, впадина живота, эти… эти груди с выступающими пуговками сосков, поднимающиеся в такт ее частому, испуганному дыханию.  ‎ ‎– Господи... – вырвалось у него хрипло.  ‎ ‎      Его пальцы протянулись, коснулись ее плеча – горячего, бархатистого. Такого разного. Не как у мужчин в бане, не как его собственное. Мягкого.  ‎       ‎Эсмеральда рванулась, но он прижал ее сильнее, ощущая под ладонью все: дрожь ее кожи, выступающие ребра, то, как сосок напрягся от страха и холода.  ‎ ‎– Ты… ты совсем другая… – прошептал он, и голос его звучал дико, почти детски-изумленно.  ‎ ‎      Он знал, чем женщина отличается. Знал теорию. Но теперь его тело знало правду – жгучую, пугающую, от которой кровь стучала в висках, а внизу так заныло, что он готов был взвыть.  ‎ ‎      Монах действовал с той неистовой силой, что рождается на стыке страха и желания. Его пальцы, привыкшие перебирать четки, теперь рвали ткань с непристойной жадностью. ‎       ‎Последний слой - тонкую льняную рубаху - он сорвал одним резким движением. Ткань затрещала по швам, обнажая то, что никто, кроме матери при рождении, не должен был видеть. ‎ ‎      Эсмеральда стояла перед ним совершенно нагая, ее тело, обычно скрытое пестрыми цыганскими одеждами, теперь мерцало в дрожащем свете свечи. Монах замер, пораженный. ‎       ‎Её кожа была темнее чем его - золотистая, словно полированный орех. Тонкие ребра вздымались учащенно, а на животе дрожали тени от пламени. Но больше всего его поразило то, что находилось между ее бедер - этот странный, незнакомый изгиб, скрывавший тайну, ради которой столько монахов ломали копья в теологических спорах. ‎ ‎      Он протянул дрожащую руку, но Эсмеральда резко отпрянула, прикрывая себя. ‎ ‎— Нет! - она вскричала в последний раз. ‎ ‎      Но монах уже не слышал. Его пальцы впились в ее бедра, раздвигая их с силой, о которой он сам не подозревал. Он должен был увидеть. Должен был узнать. Должен был... ‎       ‎Определённо, это было неудобно стоя, а потому священник аккуратно уложил ее на пол, игнорируя ее попытки освободиться, сжимая ее крепче. Когда Эсмеральда наконец легла на спину, он прижал ее к полу своими руками. ‎ ‎— Можешь кричать. Тебя никто не услышит в любом случае, - сухо произнес он, не пугая, а просто констатируя факт. ‎ ‎      Грубые пальцы впились в челюсть Эсмеральды, пригвоздив ее голову к холодному камню. Его ладонь, пахнущая потом и воском, намертво зажала ее крик. ‎ ‎— Ты сама... ты сама этого хотела, - его шепот больше походил на хрип, горячий и липкий, как смола. Каждое слово обжигало ухо. — Своими плясками... своими взглядами... ‎       ‎Она дернулась, но его тело - внезапно сильное, незнакомо-мускулистое под монашеской худобой - придавило ее полностью. Колени раздвинулись с жестокой решимостью. Что-то твердое и горячее уперлось в дрожащее бедро. ‎ ‎      Боль пришла внезапно - белая, ослепляющая. Эсмеральда закатила глаза, но крик застрял в горле, превратившись в хриплый стон. Филипп вошел одним резким толчком, разрывая нежную плоть. Теплая струйка крови скользнула по внутренней стороне бедра. ‎ ‎— Грех... это грех..., - бормотал он, но его бедра уже двигались с животной ритмичностью. Каждый толчок вгонял ее лопатки в каменную стену. В полумраке мелькало его лицо - искаженное, чужое, с пульсирующей веной на виске и безумными, закатившимися глазами. ‎ ‎      Эсмеральда больше не боролась. Ее сознание отплывало куда-то вверх, к потолку капеллы, где в последний раз мелькнуло лицо Богоматери на фреске.       ‎Последний раз пытаясь освободиться , хотя уже было ясно что ничего не выйдет, Эсмеральда впилась зубами в его ладонь, пока плоть не заполнила рот солоноватым теплом. Кровь – его кровь – хлынула по подбородку, смешиваясь со слезами.        ‎Монах взвыл от боли, но не отпустил. Наоборот – его пальцы вцепились в её волосы, дернув голову назад, обнажая шею.  ‎ ‎— Сука! – его голос сорвался в хрип.  ‎       ‎Он не остановился. Не замедлился.  Каждый его толчок теперь был местью. Грубее. Глубже.  ‎       ‎Её тело содрогалось, пытаясь сопротивляться, но он вошёл полностью, раздвигая её насильно, игнорируя её сжатые кулаки, её царапающиеся ногти. ‎ ‎      Монах держал её с такой силой, что на её бёдрах уже проступали синяки — тёмные, как чернильные пятна на пергаменте. Его движения стали резкими, неритмичными, животными. Он больше не бормотал молитвы, не шептал оправданий. Только тяжёлое, хриплое дыхание, прерываемое сдавленными стонами. ‎ ‎      Эсмеральда перестала сопротивляться. Её тело больше не слушалось, мышцы онемели, а сознание отделилось, будто наблюдая за всем со стороны. Она чувствовала только боль — глухую, разлитую, как будто её разрывали изнутри. ‎       ‎А потом он вдруг замер - глубоко, напряженно, болезненно, крепко прижавшись. ‎ ‎      Его пальцы впились в её бёдра так, что кожа побелела под давлением. Губы разомкнулись в беззвучном крике. ‎ ‎      И она почувствовала. Горячее. Липкое. Внутри себя. ‎ ‎      Он затрясся, толчками вгоняя в неё всё глубже, будто пытался оставить отметку, знак, который уже никогда не смоется. Его живот прижимался к ней, судорожно дёргаясь, а по спине струился пот, смешиваясь с её слезами. ‎ ‎      Когда он наконец отстранился, его член выскользнул из неё, оставив после себя тёплую, тягучую влагу. Она тут же потекла по её внутренней стороне бедра, смешиваясь с кровью. ‎ ‎      Он опустил глаза на нее – на ее сведенные от холода и шока плечи, на дрожащие колени, на темные подтеки между бедер. Его подтеки. ‎ ‎— Ты никогда... — голос его сорвался, и он резко перевел дух, — ...никому не скажешь. ‎ ‎      Это не было вопросом. Это был приговор. Эсмеральда не ответила. Она лишь медленно сползла по стене, обхватив колени руками, стараясь стать меньше, незаметнее, исчезнуть. ‎       ‎Мужчина наклонился, поднял с пола свою сутану. Ткань была мятой, запачканной – как и он сам. Он набросил ее на плечи, но она уже не скрывала ничего. ‎ ‎— Если расскажешь... — он резко схватил ее за подбородок, заставив поднять глаза. — Кто поверит цыганке? ‎       ‎Монах стоял в тени арочного прохода, скрестив руки на груди. Его сутана теперь лежала на нём ровно, как будто ничего не случилось — только бледное лицо и слишком яркий румянец на скулах выдавали пережитое. ‎       ‎Эсмеральда застегнула последнюю застёжку на порванной котте, руки её дрожали так, что ткань никак не слушалась. Она не смотрела на него. ‎ ‎— Иди. ‎       ‎Он схватил её за плечо и резко толкнул к выходу со двора собора. Она споткнулась, но не упала — инстинкт самосохранения заставил её найти равновесие. ‎ ‎— Если я ещё раз увижу тебя танцующей на паперти… ‎       ‎Его голос стал тише, но от этого только страшнее. ‎ ‎— Ты узнаешь, что значит настоящая исповедь. ‎ ‎      Он отшвырнул её от себя — так, что она едва удержалась на ногах. Последнее, что она увидела, прежде чем скрыться в переулке — его руку, сжатую в кулак, и глаза… ‎ ‎      Глаза, в которых не осталось ничего человеческого.