Между нами один шаг

Глава 8. Ю а зе дэнджа

«Я знаю, что ты меня ждёшь»

Пятьдесят семь. Пятьдесят восемь. Отжимания помогали сменить фокус лучше медитации. Тело концентрировалось на физическом напряжении и наконец отключало мысленный фон, который в повседневной жизни Игоря не оставлял. Гром предпочёл бы совсем иные упражнения, с которыми не сравнились бы и подтягивания, но судьба-злодейка распорядилась иначе. Сладостное освобождение ему лишь снилось, в самом что ни на есть натуральном смысле. Приходилось метаться ночи напролёт, сбивая простыни во влажную кучу, а поутру заставлять себя вставать с постели. Мысли об Ане не покидали днём и сопровождали Игоря каждую минуту отключки. Он не жаловался – он хотел длить своё безумие вечно и превратить его в ощутимую реальность вместо пустых фантазий и одиноких ночей. Он работал над этим. Медленно, но неотвратимо, и даже каждое движение вниз и вверх приближало его к успеху – отдаляло от Пчёлкиной, отбирало у неё возможность транслировать рефрен логики и здравомыслия. – Ты же любила, Юлька. – И чем всё закончилось? – Твоё поведение не кажется тебе бесчеловечным? – Скажи ещё, что своим поведением я унижаю саму себя. Это не твои слова, Игорёк, – это слова девки, которая хочет использовать тебя ради забавы. Твои же слова мы оба слышали, когда принимали условия нашей сделки. – Мне не пятнадцать, чтобы я вёлся на манипуляции при помощи короткой юбки. – Ты – мужчина, и этим всё сказано. Каждым своим действием, каждым словом Пчёлкина отвращала его от себя, и Грому становилось бесконечно жаль, ведь он уважал её, ценил, как верного и хорошего друга, с которым они прошли большой и тяжёлый путь, пережили страх, боль и поворотные моменты. И контры с Юлей не проходили бесследно. Димка не позволял себе высказываться напрямую, но с каждым днём выглядел всё взволнованнее, спрашивал, не хочет ли Игорь поговорить, но он и так уже наговорился. «Сынок, на тебе лица нет, – испуганно и практически кротко замечал Фёдор Иванович. – Ладно уж, мы, старики, своё отжили, а у вас – дело молодое. Не губи себя, если так уж хочешь с ней быть. Будь, сынок, и будь счастлив». Прокопенко не удержал язык за зубами и всё растрепал супруге. Ожидаемой воспитательной беседы, укоров и осуждений не последовало. Игорь сам удивился своим предположениям – в этой семье его никогда не судили и не обозначали планку, выше которой ему следовало бы прыгнуть. Тётя Лена твёрдо решила, что вся беда в Хазиной, которая по избалованности не понимала своего счастья. Более того, тётя Лена собиралась идти в наступление и «Анечку переубеждать». Единственное, за что журила – за Юлю: «Не играй с её чувствами, отпусти». Игорь и рад бы. Он выставлял её вон, открывая дверь каждый божий день, наглея, выпроваживая, прямо заявляя, что не держит её и не собирается. А она, не гордая, возвращалась снова и снова. Внешне между ними как будто ничего и не изменилось. Всё те же спокойные беседы текли мирно и бессмысленно. И если раньше обсуждать с Юлей новые дела казалось забавным, то теперь Гром утратил запал. Прежде его развлекало, что она всегда вступала с ним в конфронтацию, выставляла свою позицию ему супротив. Они ругались, спорили на повышенных тонах и заканчивали в постели. Конфликт замещал огонь, которого не хватало в их химических процессах в отношении друг друга. Теперь же регулярные склоки раздражали. С Аней складывалось иначе: она слушала, вбрасывала аргумент, на который у Игоря находилось два дополнительных, она развивала – и так, шаг за шагом, они приходили к общему видению и плану действий. Нередко Хазина демонстрировала упрямство, но если не могла доказать позицию, легко отступала. Физически – в том числе. Оборачивалась вокруг себя на носках новеньких кроссов, делала шаг к Грому и хлопала по плечу: «Ну и душнила ты, дядь. Гоу – проветримся?». Слова для увещевания Юли заканчивались. Запоздало Игорь понимал, что Аня оказалась права. Он не блистал эмоциональным интеллектом, но поражался, как не сложил два и два раньше, не увидел откровенную Юлину готовность сжечь мосты. Пчёлкина так сильно хотела выскоблить из себя все следы Разумовского, что прыгнула с обрыва в омут новых отношений – глупой, бессмысленной связи, которая имела форму, но не содержание. Союз двух существ ради выживания и покоя казался комфортным, логичным и правильным. Будь они оба роботами, всё сработало бы. В целом, пару лет назад Игорь свято верил, что от него не осталось ничего человеческого, что он – только машина, которая выполняет функцию. Он жил по накатанной, выполнял, что должен, и тайком мечтал об уголке тишины, мира и спокойствия. Мирок с отсутствием в нём чувств обещал ту самую тихую гавань. Роковая ошибка, которую Игорь признал, и за которую покаялся. Сперва следовало записаться на лоботомию к доктору Рубинштейну, тогда, может, имелся бы какой-то шанс. Или если бы Аня всё-таки умерла той ночью в московской подворотне… Но Хазина выжила. Чтобы улыбаться широко и безумно, блестеть глазами с алчущим в них взглядом, пахнуть Килианом из хрустального флакона-бокала. Выжила, чтобы ждать. Ждать, когда другая девица наконец отступится и позволит им с Игорем жить по-настоящему. Семьдесят восемь. Игорь опустился грудью к полу и повалился на спину, с сожалением сознавая, что мысли вновь его победили. И всё же передышка на семьдесят восемь тактов придала сил для борьбы. Опять вести беседы с Юлей, уговаривать, урезонивать. Он уже устал на неё злиться. Она смотрела непроницаемо и не желала ничего понимать, а он постепенно терял природную вежливость и такт, взращённый в нём отцом. Как-то раз Гром стоял у дивана и смотрел выпуск новостей: презентовали какую-то Архипову, которая метила высоко, но Игорь не особенно интересовался политикой, поэтому прежде про предприимчивую мадам не слышал. Юля, как будто привычно, подошла и прильнула. Он повернул к ней голову, и Пчёлкина поцеловала, как ни в чём не бывало. Внутри что-то щёлкнуло, будто механизм нарушился, застопорился о камень. Игорь, движимый инстинктом, оттолкнул Юлю отнюдь не бережно. Она так сильно взбесила его, что он испугался. В тот миг он узнал в себе Аню, с которой проводил времени много больше, чем следовало в их ситуации. Повадки Хазиной отразились в нём: её эмоциональность, гневливость и жестокость. Она никогда не признавалась, но Игорь видел и чувствовал, как нравилось Ане смотреть на разрушения, которые Гром оставлял за собой на пути к правосудию – за что Юля всегда и открыто его осуждала. Игорь едва сдержался, чтобы не наорать, вытряхнуть из Пчёлкиной дурь упёртости, хотя постепенно терял нить – зачем. Зачем остановился. Может, Пчёлкина всё же заслужила безобразного отношения за своё упорство. Может, грубость сработала бы и пробудила в Юле чувство сопротивления. Но всё было одно: «Ты дурак, – говорила она, – ты одумаешься. Рано или поздно. Я подожду». Однако такой мысли Гром не допускал. После многих лет он чувствовал себя правильно и не был юнцом, чтобы не отличить блажь от реальности. От истинного желания остановить бег рядом с одной-единственной женщиной. С ней он хотел семью. Её в грёзах видел в своей постели. Представлял, как будет замирать на пороге её мастерской и любоваться на прямую спину и обнажённую короткой стрижкой тонкую шею. Слушать смех и громкую раздражённую ругань из-за очередной беды, не имеющей реального значения. Ведь их будет двое, они будут вместе – а остальное пройдёт. Лишь слово. Слово удерживало Игоря, и он был вот-вот готов спятить. Когда всё начинается слишком просто – быть беде, так уж Грому написали на роду. С Юлей они сошлись без церемоний. Один губительный разговор, и кандалы обязательства отрезали Игоря от счастья. Он всё чаще фантазировал, как развернулась бы ситуация, выйди завтра Разумовский на свободу: Юля и дальше хранила бы слово, неужели, она в самом деле вычеркнула рыжего клоуна из сердца и намертво заткнула дыру им, Игорем? Он не верил, что так легко можно отказаться. Даже собственные принципы не позволили бы ему теперь отпустить Аню. Он поползёт за ней на пузе, тенью последует за ней, лишь бы не потерять снова. «Своди Юлю разок в мягкие палаты Рубинштейна и погляди, что случится», – нашёптывало изнутри что-то злое голосом Хазиной, которая, по правде, ни разу его не попрекнула. Хотя Игорь знал, что это типичная женская уловка, маленькая хитрость «быть доброй любовницей при злой жене», он был благодарен. Может, потому что чувствовал: Ане реально плевать – она не из тех, кто пилит, она просто встаёт и уходит, когда ей надоедает. И Гром чуял, что уже очень близко подошёл к её границам невозврата. – Прохлаждаешься, босс? Игорь накрыл лицо локтем, чтобы избежать нападения неуёмной болтовни. В юные годы кто-нибудь регулярно просился в дом, и Гром переживал, что, разрешая остаться, рискует показать слабину и никогда не избавиться от непрошеных гостей. Однако люди уходили, приходили новые, и все они благодарили за помощь верностью. Спустя годы, убежища искали немногие, зато все верные и благодарные, сговорились и украдкой, по очереди, являлись к Игорю за двумя вещами: всегда быть у него под рукой и присматривать за его безопасностью. Повзрослев, он перестал злиться на них, но Джама... Бакаев слыл синонимом мигрени. – Ну-ну, босс, не вздыхай. Как тебе удалось выгнать свою благоверную сегодня? Я всё жду, когда она прикуёт себя к батарее наручниками и проглотит ключ. Джамал сбежал из Казани, крутился в Москве, заимел бизнес: бизнес-леди и психологическую школу. Роман протекал жарко и драматично, любовь казалась головокружительной, дело близилось к свадьбе, но кровь кочевника в Джаме победила, и он дал дёру в Питер – от влюблённой красотки и от фанатов его психологического подхода по соблазнению, не подкреплённого академической базой. Как ни крути, Джама оказался полезным: его язык без костей открывал замочную скважину в любое, даже самое закрытое, общество. Игорь сел и вытер со лба пот, швырнул полотенцем в Джаму. Тот увернулся и со смехом уселся на деревянную скамейку, прибитую к стене. – Юля не приходила. У её матери сегодня день рождения, и они устроили пышный светский приём. Джама поцокал языком: – А тебя списали, как болезного? Бакаев многозначительно обвёл жестом взмокшего от физической нагрузки Игоря. Запертый на несколько мучительных дней в больничной палате, Гром свято полагал, что спятит с минуты на минуту, но Фёдор Иванович тщательно забаррикадировал ему любые пути к побегу. – Как видишь, я в порядке. – Да уж вижу... – Что нужно? – прервал Игорь и вылил из бутылки воды себе на загривок, растёр по плечам и груди. Сквозняк из приоткрытого окна сразу остудил кожу. Не теряя неизменной улыбки, Джамал завистливо сморщился и помахал в воздухе тонким корпусом телефона в приметном серебристом чехле. В подреберье кольнуло. Зря метался по залу сразу после госпитализации. – Если Юлёк на тусе, то это чьё? Валялся у подъезда разблокированный. Не знаю, как долго лежал, но я потапал, чтобы экран не погас. Дрогнувшей рукой Гром взял айфон со сколотым углом на чехле. Тайм-аут Аниного экрана стоял на тридцать минут – дурная привычка, из-за которой бестолковый «америкашка» быстро разряжался, но горящий экран Хазину успокаивал. «Работает – значит, могу позвонить и вызвать на помощь». До последнего Игорь надеялся не увидеть знакомый фон главного экрана: себя, стоящего вполоборота в тусклом свете фонаря под козырьком управления в ожидании, сам не помнил чего. – Кто это у тебя? – спросил он у Хазиной, заметив на экране фото. Как будто и так не было понятно. – О, знаешь, у меня не очень с фантазией, поэтому вечерами я ложусь на кровать и трахаю себя пальцами, глядя на фотку. Представляю, что это он меня... – она подёргала бровями. – Какой-то ирландский актёр, не помню имя. – Из порно? – максимально спокойным тоном уточнил Гром. Аня тогда вздрогнула, загнанно глянув в ответ. Вообразила своей «не очень фантазией»: видеоролик, обнажённого Игоря, стоны и звуки движения тел. – Ещё чего, дядь. Он улыбнулся ей и закашлялся, когда она мстительно и совсем не играючи двинула ему в бок. Между ними установились крайне простые и вполне справедливые правила игры: Хазиной разрешалось дразнить и заигрывать, Игорю – нет. И теперь он без всяких сомнений мог сказать, что держал в руках Анин телефон. – Во дворе стоит чёрный БМВ? Джама задумчиво выпятил губы, повёл плечами. – Чей? Цыпа же вроде укатил в Сочи со своей цыпочкой. Хотя... Но Игорь уже отошёл к брошенным в раздевалке вещам и набирал номер со своего мобильного. Коля подтвердил, что у дома припаркован автомобиль с госномерами А777ХУ, и удивился, когда ему очень громко приказали немедленно поднять записи с камер. Никто постоянно их не мониторил, ведь не было повода: все знали, что соваться к Грому – небезопасно. Кто же мог предугадать, что некоторым недорога их жизнь. Впервые за многие и многие годы Игорь словил паническую атаку. В груди будто сломали пару-тройку рёбер. Ему пришлось сесть и отложить свой и чужой телефоны – тело тряслось, как от тысячевольтного разряда током. Гром интуитивно опустил голову ниже колен, но желудок стиснуло, и стало только хуже, тогда Игорь наоборот откинулся назад и прижался к прохладной стене. В проёме двери появился перепуганный Джама и разговаривал-разговаривал. Губы смешно двигались, блямкали друг о дружку, но Гром не слышал ни слова, пока Бакаев не хлестнул его по роже ладонью. Вспышка боли отрезвила моментально. Игорь машинально встал и принялся выполнять, что дóлжно, приказал себе не думать – чтобы не чувствовать страх. Не прикидывать, сколько времени осталось, чтобы найти Аню живой. Записи с камер наблюдения ответили на все вопросы. В свою банду Кока отобрал отпетых негодяев, одного из которых Игорь легко узнал. Тот и не скрывался: показал паршивые зубы прямо в глазок записывающего устройства и встряхнул Хазину, как куклу, удержав её голову за волосы, чтобы показать и Анино лицо, что, в общем-то, не имело смысла. Ведь она металась у парадной минут пятнадцать, потом минут десять топталась у домофона. Игорь узнал бы её силуэт и будучи пьяным, и в темноте. Считал бы её движения, шаг, поворот головы. Ростов погряз в пороке, и нынче Кока хотел улицы Санкт-Петербурга – заполонить их, подчинить и отравить. Поначалу он вежливо договаривался, сулил небо в алмазах и дороги, мощённые золотом, – добытые через другие, дороги белой пыли, забивающие носоглотку. Игорь так же вежливо попросил покинуть город. Кока развёл руками. И исчез. Хлебников подтверждал, что гостя в Питере нет, видели его под Краснодаром. А людей своих он, значит, оставил. – Организуй мне ствол, – бросил Игорь, натягивая первые попавшиеся под руку вещи. – И набери Бустеру, пусть захватит своих ребят. – Босс... Джамал везде ходил попятам: из спортзала в мониторную, оттуда – осмотреть машину Хазиной, дальше – в гардеробную. Бакаев вставлял глупые комментарии, которые помогали не погрузиться в отчаяние, но ему хватало мозгов не спрашивать, кого Игорь планирует спасать. А главное – почему его так сильно размотало. Игорь приходил кому-нибудь на помощь не просто часто, но регулярно, однако никогда не терял самообладание и тем более не хватался за пушку. Забрав ТТ, Гром распорядился, что поехать нужно на разных машинах. В ту секунду он допустил в голову тлетворную мысль, что опоздает, а тогда Аня не захотела бы, чтобы чужие люди её видели и находились с ней в такой момент. Садясь в Мерс, Игорь гнал от себя возможные варианты развития событий. До падения Грома на строительные леса Юля буквально умоляла пойти с ней на торжественный приём матери и отметала любые доводы о недопустимости. А значит, этой ночью он не узнал бы, что Аня пришла к нему, и что её забрали… А значит… Казалось, дорога не заканчивается. Ночь расступалась, разрезаемая фарами. Игорь знал каждый закоулок своего города наизусть и отсчитывал дворы, переулки, проспекты. Ещё немного, ещё чуть-чуть, но метры, словно вхолостую, проворачивались под шинами, накатывались вязким болотом и не давали подобраться к цели. Если бы не две машины сопровождения, Гром решил бы, что варится в температурном бреду, а не мчится, нарушая правила, чтобы спасти любимую женщину. Заброшенный завод, где Кока обустроил склад, показался через целую вечность. На той неделе Бармен с командой зачистил локацию от чужого товара, двери так и стояли нараспашку, позволяя не создавать лишнего шума. Первые пацаны Бустера, старого верного друга, уже подтягивались на точку. Прямо на пороге в ангар Игорь заставил себя остановиться и подал знак остальным. Якобы прислушивался к звукам внутри, но по факту брал себя в руки. Хирурги не оперируют близких, и Грому не следовало пытаться вытащить Аню. У него тряслись все мышцы в теле, в голове мутнело, тошнило. Будто Игорь снова шкет, стоит в костюме на два размера больше на кладбище возле свежей могилы отца. «Соберись. Думай», – буквально умолял себя Гром. Он чувствовал себя ужасно, вынужденный напоминать себе, что он больше не ребёнок, и не может переложить ответственность за Аню на других. Долго и небезопасно. Игорь двинул ладонью, и они ввалились на завод своей компашкой из шести человек. Бармен двигался первым, потому что после зачистки лучше остальных знал территорию. По правую руку, держась на шаг позади, следовал Коля. Однако две широкие спины не помешали Игорю увидеть то, что лишило его остатков самообладания. Растрёпанный Боров лежал поверх женского тела. Широкие штанины задрались, обнажая тонкие белые ноги, обутые в новенькие белоснежные кроссовки. Кроссовки Хазиной. Её тело билось на месте, почти полностью обездвиженное чужой тяжестью и верёвкой, сковавшей руки. Друзья Борова заметили вмешательство, и всё пришло в движение. Гром не запомнил, как оказался рядом с Нютой. Он слышал выстрелы и вопли, краем глаза видел перемещение сил на поле боя. Просторное – много места, но мало предметов, за которыми можно скрыться. Закричал Бармен, предупреждая, но Игорь уже достиг цели. Ему не потребовалось оружие. Он вообще больше не чувствовал ничего: ни дрожи, ни неуверенности, ни страха. Инстинкт превозмог чувства. С кряком туша оторвалась от пола и по инерции навалилась Игорю на грудь, что ему только помогло из-за разницы в росте. Пальцы легли на лопоухие множество раз переломанные вареники со слабыми хрящами внутри. Поворот. Хруст. ТТ не пригодился. Отпихнув тело, Игорь принял упор лёжа, чтобы уйти с линии огня и укрыть собой Анино тело от потенциальной угрозы. – У меня букет, слышишь? Гондон ты штопанный. Развлечёшься сейчас – у венеролога поселишься. Тронь меня, и я тебя загрызу. Хазина прорычала последнее и замолчала, поняв, что только что рискнула своими зубами и парой памятных лет в ретейнерах. Из-под маски на глазах текли слёзы. – Анечка, – Гром подцепил край чёрного пластика, понимая, что она сразу не сможет увидеть его. Он склонился к её уху вплотную и зашептал слова песни, одной из тех, которые она врубала в машине вперемешку с рэпчиком, не запоминавшимся совсем: – Ты не ангел, но для меня ты стала святой. Хазина всхлипнула и замерла, её тело обмякло на грязном полу. – Ты в безопасности. Всё хорошо, сейчас я поверну тебя и развяжу руки. Она даже не стала кивать, перетекла в объятия Игоря и вцепилась в плечи, как только он её освободил. Коля встал над ними, пока Бармен добивал последнего. Подоспевший с дежурства Хлебников возле одинокого станка перевязывал раненое бедро. – Где болит? Давай, Нюта, помоги мне. Убедившись, что угрозы нет, Игорь усадил Аню. Она метнулась взглядом по помещению, пока не застопорилась на Громе. Не слабее Джамала она хлестнула Игоря по лицу и толкнула в плечи, опрокинув на спину и навалившись сверху. Он не сопротивлялся. Не попытался оттолкнуть, когда руки сомкнулись на шее, только смотрел. Визуально Хазина была более-менее в порядке, да и на ощупь – тоже. Её руки сжимались с ощутимой силой. Окровавленная чёлка упала на лоб, но глаза и губы не пострадали. Верхняя вздёрнулась в оскале – крови на зубах не было. Одежда хоть и испачкалась, но не была порвана, штаны плотно сидели на бёдрах – не сдёрнуты. «Аня цела», – сказал Игорь себе и только тогда почувствовал нехватку кислорода. В тот же момент над ними навис Бармен. Он подхватил Хазину под мышки и поднял в воздух, за что она зарядила ему кроссовкой по голени. – Дай, блядь, я покажу, что о нём думаю. Она походила на маленького котёнка с помойки: маленькая, взъерошенная, грязная с головы до ног, но готовая себя защищать своими маленькими зубками и коготками. – Отпусти, Славка, – велел Гром, поднимаясь. Однако, оказавшись на земле, Аня не кинулась на Игоря снова, а неловко переступила труп Борова, едва его не потоптав, и направилась к выходу. – Куда ты, ради бога?! Игорь рявкнул, не выдержав. Охренительно давно он не нервничал так сильно. Что ему судьба города – каждый день в опасности, но вынести угрозу любимой женщине вдруг оказалось не так-то просто. Она, любимая женщина, развернулась всего на миг, чтобы зло процедить: – Подальше, сука, от тебя, – на пороге завода она качнулась, но поймала рукой створ двери и выпрямилась. – Хочу домой. – Пешком? Следуя за Хазиной, Игорь заставил себя говорить спокойно и не обращать внимания на желание взять Аню за волосы, прижать к пошарпанной стене и выебать, чтобы перестала разговаривать, а только скулила. Своим безобразным поведением Хазина превращала его в животное. Он не знал, как и зачем до сих пор стоически терпел. Тем более, когда её тёмный взгляд изо дня в день повторял ему: «Хватит. Сделай уже, и посмотрим, как весь мир рухнет нам на головы». – Отъебись, Гром. По трассе дошкандыбаю. В сгустившихся сумерках она двигалась удивительно ловко, разве что то и дело спотыкалась, материлась и постепенно сбавляла темп. Как раз возле припаркованной поодаль машины запал Ани сошёл на нет, и она тяжело привалилась к Мерсу, словно уже знала, чей он. – Брось, Нюта, садись, я тебя отвезу. – Куда? Игорь открыл перед ней дверь, и Аня ничем не выдала удивления, будто теперь готова была мириться с чем угодно. Она скользнула в салон и не сдержала вздох облегчения. По привычке, без лишних напоминаний пристегнулась, хорошая девочка. Игорь чувствовал, что сейчас сдохнет от щемящего чувства умиления и теплоты в подреберье. Ублюдской силой воли он заставил себя усесться на водительское кресло и завести машину. Он знал, что распоряжения его людям не требуются, они всё уладят, но всё равно трусливо подумывал свернуть назад, попросить Хазину подождать – а там всё решится как-нибудь само. – Где у тебя болит? – Он головой меня ёбнул парочку раз, а так норм. Знаешь, когда ты симпатичная тёлка, привыкаешь, что тебя все хотят натянуть на член, и радуешься, когда им это не удаётся. На секунду Игорь устыдился собственных мыслей каких-нибудь пятьсот метров назад, но... Он – не кто-то ещё. Аня принадлежала ему, и он знал, как о ней позаботиться. Считала ли она так же? Они ехали по ночной трассе, в боковых окнах мелькали деревья, дома. Молчание затягивалось. Придумать, какой вопрос правильно бы задать, оказалось одной из самых сложных задач за последнее время. Гром крутил и так, и эдак, но получалось убого. «Боров тебе что-нибудь рассказал?». Наверняка. «Что тебе натрепал Боров?». О чём именно? «Что ты теперь обо мне думаешь?». «Между нами что-то изменилось?». И он даже знал, что она ответила бы на последнее: «А между нами что-то было, чтобы меняться?». Однако Хазина избавила его от метаний. Она мазнула пальцами по кнопке, стекло со скрипом уползло вниз, ветер ворвался в салон. Аня выгнулась на сиденье и из глубокого кармана брюк достала вусмерть помятую пачку сигарет, вытряхнула одну на ладонь и вздохнула, долго рассматривая. Наконец одним коротким взмахом руки вышвырнула всё наружу, на обочину, которая сразу же уползла прочь вместе с табачной добычей. – Пчёлкина знает? Червячок сомнений уговаривал прикинуться дурачком, оттянуть момент: «О чём?». Но Игорь слишком Хазину уважал, чтобы юлить, прикидываться, будто он ничегошеньки не понимает, и даже если что-то узнала – это мираж, её ведь били по голове. – Нет. Аня засмеялась, высунула кисть наружу, трогая прохладный поток воздуха. – А Дубин? – Нет. – Хочешь спрятать что-то – положи это у других под носом. Дима так сильно в тебя верит, что и представить не может, а Пчёлкина… Боже, она наверняка должна была почувствовать, но так сильно не хотела признать очередную ошибку, что позволяет тебе продолжать. Твои футболки от Зилли, Игорь… Парфюм от Ниило? Я заказала пробник, брызнула себе на запястье и сравнила. И блядь, это был он. – Перед нападением на стройке. – Перед ним. Игорь вспомнил, что она вдруг ни с того ни с сего обняла его посреди коридора, сказала, что ей грустно, наклонила голову: чтобы вдохнуть запах с ворота футболки, а затем с собственной руки. Маленькая хитрая сучка, которую Игорь обожал. Он не мог избавиться от чувства, что она видит и понимает. Ощущение опасности сопровождало каждый их шаг бок о бок – и Гром не ошибся в ней. Она выжидала, выслеживала его, чтобы… Чтобы – что? – Ты не боишься, что твоя безумная тёлка тебя сдаст? – она не спросила: «Ты не боишься, что я тебя сдам?», – и это могло означать что угодно. Что сама она точно с ним покончит или что не станет делать ничего. – Видел бы ты своё лицо, родной. Не думала, что у наследственных главарей ОПГ такие бывают. Вы как будто всегда должны чувствовать себя королями мира, разве нет? Всё в ней сейчас дышало жестокостью. Игорь не выдержал и свернул на обочину. У него свело руки от желания прикоснуться к Ане – заставить её замолчать. Снова. Ему всё время хотелось заткнуть её, потому что голос проникал под толщу кожи и эмоциональных защитных барьеров. Хазина находилась у него внутри, но недостаточно – никогда не достаточно, потому что внешнее Игорю было недоступно. – Ты идиот, – тихо сказала она. Её ногти уже знакомо впивались в кожу, драли её. Гром не хотел останавливать – он хотел облизать кровавые борозды, ласкать их языком и губами, чтобы Ане становилось и больно, и сладко. – Ты слишком сильно рискуешь. Юля отдаст тебя под следствие, как только ты по-настоящему сорвёшься с крючка. Что произошло с Разумовским? То же самое? Он моральный урод, не так ли? Не слишком ею интересовался, захотел жениться, только когда почуял подставу. Всё повторится, но в этот раз за решёткой окажешься ты. И не в дурке, а на реальной зоне. Когда мы заглянули к Бустеру, я уже тогда подумала, что не мог обычный мент водиться с сидевшим чуваком, угоняющим тачки, и что у тебя все шансы повторить путь своего дружка. Боже, Гром, как сильно ты рискуешь – у меня голова лопается от нервов, как только представляю масштаб катастрофы. – Не стоит за меня переживать. Игорь не смотрел на неё, чтобы не сорваться. Её слова неумолимо близко подкрались к истине, и то, как Аня снова чувствовала его, его жизнь, как неуловимо переживала за него, обличая, – всё сводило с ума. Злобная крошечка, берёгшая подозрения недели напролёт, стала его огромной неудержимой слабостью. И каков бы ни был истинный план, кажется, теперь она жалела. Руки сжимались на руле крепче и крепче. Вот-вот – и треснет. – Ты прав, не стоит. Потому что ты вернёшься к Юленьке и не станешь её провоцировать. Всё будет классно, Гром. – А ты? На твой счёт тоже не стоит переживать? Теперь она повернулась к Игорю и стала совсем не той, кем показывала себя перед ним каждый день. Вернулась прежняя девочка, которая не боялась показаться несовершенной и бросала свою инаковость Грому в лицо. Он продолжал не смотреть, лишь подмечал краем глаза, потому что чувства подступали уже к самому горлу. – Дядь, не прикидывайся, будто не знаешь, что я толкала наркотики из хранилища ФСКН. Плохие девочки не палят плохих мальчиков – они же одной крови, – он спросил её совсем не об этом, однако ответ стал уместным. – Но ты завязала. Со всем. Аня криво усмехнулась и коснулась кончиками пальцев щетины на щеке Игоря, провела по шее и зацепилась за ворот футболки, у которого пахло дорогим парфюмом, как они оба знали. – Не говори херню. Гнида – это призвание. Если понадобится алиби, можешь на меня рассчитывать. Придумаем с тобой легенду, заучим и будем рассказывать на суде. Гром поймал руку Ани, пока не ускользнула, развернулся наконец и прижался губами к центру ладони. – Ань… Хазина сразу отстранилась, вжалась спиной в дверцу со своей стороны и покачала головой. – Больше неактуально. Просто отвези меня домой, и забудем, ладно? Типа… – Из-за того, кто я? – Из-за того, что ты дебил, который связался с бывшей подружкой психопата! Блядь, Гром, – Аня накрыла лицо руками, и Гром снова ощутил себя нездоровым, одержимым, пьяным от чувств. Она не отказывалась от него притом, что отказывалась. – Просто отъебись, окей? И мы оба будем в порядке. – Да, но сейчас я о тебе позабочусь, договорились? – сквозь пальцы она с подозрением посмотрела, как он потянулся вперёд и открыл бардачок. – Я всё время попадаю в истории. Один знакомый поставляет мне лекарство, его используют военные спецотрядов при тяжёлых травмах. На случай, если у тебя сотряс, это то, что нам нужно. Хазина странно хмыкнула, но приняла руку и позволила усадить себя ровно. Ничего не сказала, когда Игорь натянул ворот её худи и провёл по шее, прежде чем вскрыть упаковку со шприцем. – Надеюсь, это яд или героин? – Лучше, гораздо лучше, – ответил Игорь, отводя кресло и укладывая бессознательную Аню удобнее.