smile like her

В школе из 10-Б был Минхо. Все знали его — не просто знали, а как будто чувствовали его присутствие, едва он входил в класс или пересекал коридор. Высокий, с неприлично красивыми чертами лица, спокойный, будто оторванный от всей суеты школьной жизни. Он казался старше остальных — даже не по возрасту, а по какому-то внутреннему свету. Минхо играл на пианино. И не просто играл — он растворялся в музыке, превращался в музыку. Он мог сесть в пустом актовом зале, провести пальцами по клавишам — и вдруг коридор, в котором случайно оказался Хан, затихал. А сердце Хана начинало стучать громче. Хан знал его. То есть... не так, чтобы близко. Просто они были знакомы. Иногда обменивались парой слов на переменах, иногда пересекались в школьных мероприятиях. Минхо мог кивнуть ему в коридоре, а Хан потом не мог нормально дышать весь оставшийся день. Они дружили — в тех странных рамках, когда ты вроде бы знаком с человеком, вроде бы даже общаешься, но между вами лежит целый океан. Минхо был интересным. Он никогда не говорил лишнего, не сплетничал, не пытался нравиться в этом-то и было всё его обаяние. Он просто был собой. Чистым, как утренний рояльный аккорд. Смешным по-своему. Серьёзным когда нужно. Таким, каким не становятся в семнадцать лет. А Хан… Хан был влюблён. До безумия. До болезненного покалывания в пальцах, когда случайно касался руки Минхо. До тревожных вечеров, когда прокручивал в голове их мельчайшие диалоги, пытаясь найти в них хоть намёк на что-то большее. Но намёка не было. Минхо не был геем. Он смотрел на девочек, смущался, когда однажды девочка из 10-А подарила ему конфеты. А Хан стоял тогда за дверью, слышал, как она хихикает, и как Минхо вежливо, по-своему тепло благодарит её. Он хотел бы забыть. Быть свободным. Но каждый раз, когда рояль звучал на школьном празднике, когда Минхо входил в класс в расстёгнутой рубашке и с чуть растрёпанными волосами, Хан снова и снова падал. Внутри себя. Глубоко. И всё равно продолжал любить. Тихо. Молча. До дрожи. В той же школе, где учились Минхо и Хан, в середине учебного года появилась Сьюзи. Она приехала из Америки, но говорила на корейском почти без акцента — благодаря отцу-корейцу. С первого же дня Сьюзи стала настоящей сенсацией. В школьной группе сразу появилось её фото: белоснежная рубашка, длинные распущенные волосы, лёгкая улыбка, и этот особый свет, который словно следовал за ней. Сьюзи была действительно красива. Не только лицо, но и осанка, манеры, даже голос — всё притягивало. Её фигура вызывала шепотки в коридоре, и даже самые уверенные в себе девчонки ощущали странное напряжение, когда Сьюзи проходила мимо. Она не старалась быть популярной. Это было тем самым редким случаем, когда кто-то рождается будто из другой лиги — и школьный мир тихо капитулирует. Минхо, конечно, заметил её. А как иначе? — Ты видел, как она улыбается? — однажды сказал он Хану, вытягивая ноги под партой. — Ну прям... будто из фильма. Не то чтобы я в неё влюблён, просто… она как картина. Вот честно. Хан молчал, глядя в пустую страницу тетради, будто пытаясь вспомнить, зачем вообще он открыл её. Он не знал, что сказать. Хотел бы сказать, что Сьюзи ему безразлична. Хотел бы сказать, что «она не в твоём вкусе» или «слишком пафосная». Но язык словно прилип к нёбу. Он завидовал. Так, как раньше не завидовал никому. Завидовал ей за то, что Минхо говорил о ней. За то, что смотрел на неё так, как никогда не смотрел на Хана. За то, что теперь в разговорах появилась она, чужая, сияющая, и будто стерла всё, что было до. А Хан снова молчал. И кивал. И будто соглашался. Хотя внутри всё кричало. У Хана дома была полка, которая почти не бросалась в глаза. Узкая, аккуратная, в углу его комнаты, чуть выше уровня глаз — словно она не для гостей, а только для него. Там стояли книги, старые фигурки из детства, пара засушенных билетов с концертов… и рамки. Несколько рамок с фотографиями. Почти на всех был Минхо. Где-то они стояли вместе в школьной форме фото с какого-то осеннего фестиваля, где Хан, случайно оказавшийся рядом с Минхо, успел подстроиться в кадр. Где-то они сидели в актовом зале, в полумраке, и, кажется, даже смеялись. Была одна чёрно-белая фотография, которую распечатал сам Хан Минхо сидел у рояля, пальцы только коснулись клавиш, а лицо было таким сосредоточенным и в то же время таким красивым, что Хан, когда впервые напечатал её на глянцевой бумаге, сжал её дрожащими руками и долго не мог вставить в рамку, просто смотрел и не мог дышать. Он часто сидел напротив этой полки, будто не специально. Просто так совпадало. Домашку делал и взгляд сам собой поднимался на фотографии. Ложился на кровать, и боковым зрением снова видел рамки. Даже когда закрывал глаза, ему казалось, что образ Минхо всё равно остается где-то рядом. Мягкий, тёплый, будто живой. Он улыбался, когда смотрел на них. Невольно, даже когда не хотел. Потому что на этих снимках было зафиксировано то, что не поддавалось объяснению: его любовь, его восхищение, его безмолвное, безответное «я весь твой». Иногда он говорил с фотографиями. Шёпотом, в ночной тишине. Спрашивал: «Ты когда-нибудь смотрел на меня так же, как на Сьюзи?» или «Почему не я?». Иногда злился на себя. Иногда жалел. Жалел что родился не девушкой, а парнем. Но больше всего Хана мучила мысль, которая приходила снова и снова, словно клятва судьбы, написанная на внутренней стороне его грудной клетки: я никогда не стану тем, кого любит Минхо. Потому что Минхо не один из них. Он не смотрел на парней. Он не краснел, когда Хан случайно касался его руки. Он не понимал, как это — держать в себе бурю, глядя на того, кто рядом, но бесконечно далёк. Минхо нравились девушки. Он мог говорить о Сьюзи, о той девочке из 10-А, о старшекласснице с длинными ресницами. Его влечение было простым, понятным, социально приемлемым. А любовь Хана была похожа на закрытую комнату — красивую, полную света и музыки, но с окнами, заклеенными изнутри. Он не мог выйти. Он даже не знал, должен ли. Иногда он представлял, как всё было бы, если бы Минхо чувствовал то же самое. Если бы он однажды повернулся, посмотрел бы не мимо, а прямо в глаза и сказал бы: «А знаешь… мне с тобой хорошо». Если бы он взял его за руку, не чтобы передать ручку или опереться на плече, а чтобы держать — по-настоящему. До конца. До бесконечности. Но это было только в его голове. Только в фантазиях, которые растворялись, как только за окном тускнел день. В реальности же Хан оставался просто другом. Иногда просто знакомым. Просто тем, кто смеётся рядом, а потом идёт домой — и часами смотрит в глаза с фотографии. Он не мог перестать любить. Не хотел. Но с каждым днём всё больше осознавал: он может быть рядом с Минхо, может слышать его голос, смотреть, как тот улыбается, может даже чувствовать, как сжимается его сердце от любви… Но никогда не станет тем, кого Минхо будет любить в ответ. В столовой было шумно, как всегда в это время — в коридорах звенели голоса, кто-то смеялся слишком громко, кто-то пытался успеть до окончания перемены, держа в одной руке поднос, а в другой — учебник, чтобы одновременно и есть, и готовиться. Воздух был насыщен запахами риса, специй и чего-то жареного, а столы были почти все заняты. Минхо сидел напротив Хана, упираясь локтями в стол и что-то рассказывая — кажется, про игру, в которую он играл накануне. Он говорил быстро, живо, руками показывая траекторию мячей или, может быть, движения в бою. Хан кивал, делая вид, что слушает, хотя на самом деле половину слов просто пропускал мимо. Он смотрел на лицо Минхо, на его губы, на глаза, на то, как у него красиво ложится свет на скулы, и только это имело смысл. — …и я почти добрался до финального босса, но этот идиот Чанбин закричал в голосовом чате, и всё — я отвлёкся, — закончил Минхо, откинувшись на спинку стула и фыркнув. — Ага, — отозвался Хан, уставившись в свою тарелку с кимчи. Он не успел выдавить что-то ещё, потому что в следующий момент рядом появилась она. Сьюзи. Как всегда — с безупречной осанкой, блестящими волосами и такой лёгкой походкой, будто она не шла по школьной столовой, а ступала по красной дорожке. В руках у неё был аккуратный поднос с салатом и соком, и в глазах её вечная полуулыбка, будто она знала что-то, чего не знали другие. — Можно к вам? спросила она, чуть наклонившись к столу. Минхо тут же улыбнулся и отодвинулся немного, давая ей место. — Конечно, садись, сказал он, и даже голос у него изменился. Стал мягче. Сьюзи села напротив Хана, рядом с Минхо, аккуратно разложила приборы, а потом посмотрела на Минхо и сказала что-то о том, как он вчера играл на пианино в актовом зале. Минхо засмеялся, поблагодарил, начал что-то рассказывать про музыку, про то, как он подбирал аккорды и они втянулись в беседу так легко, так естественно, будто были давно знакомы, будто между ними не было ни капли неловкости. А Хан просто ел. Он ковырялся в своей еде, жевал не чувствуя вкуса, и молчал. Словно его выключили из этой сцены. Он чувствовал себя третьим. Нет, даже не третьим лишним. Воздух будто сгущался вокруг него, и каждый смех Минхо на слова Сьюзи, каждый их пересекающийся взгляд, каждый поворот головы с её стороны был как маленький укол под кожу. Он даже не пытался вмешаться. Он понимал это не его поле. Не его война. Минхо светился таким он редко был в их с Ханом разговорах. А Сьюзи, красивая, уверенная, умеющая слушать и говорить, как будто знала, какие темы ему интересны. И всё это происходило прямо перед ним. Хан чувствовал, как сжимается горло. Он попытался сосредоточиться на тарелке, но вилкой почти не попадал в рис. Мысли путались. Он не злился на Минхо. Не злился на Сьюзи. Он злился на себя. За то, что сидит здесь. За то, что всё ещё надеется. За то, что до сих пор не может перестать чувствовать. «Пожалуйста… пусть уже прозвенит», думал он, не поднимая взгляда. — «Пусть мы просто пойдём на этот чертов урок, пусть всё закончится, хоть на время». Он хотел исчезнуть. Стать невидимым. Стать стеной. Всё, что угодно лишь бы не чувствовать это горькое, выматывающее одиночество, сидя в одном ряду с тем, кого он любит, и с той, кто, возможно, теперь будет рядом с ним всё чаще. К счастью, через семь долгих, мучительно тянущихся минут, по школе наконец-то раздался звонок. Резкий, спасительный, как будто сам воздух в столовой вздохнул с облегчением. Хан тут же отодвинул поднос, даже не доев, встал чуть быстрее, чем было нужно, — так, чтобы скрыть, как сильно ему хотелось сбежать. Минхо тоже поднялся, весело потянувшись, и Сьюзи, поправив ремешок своей сумки, легко улыбнулась. — Спасибо, ребята. Было приятно пообедать, — сказала она, бросая быстрый взгляд на Хана, а потом чуть дольше — на Минхо. — Нам тоже, — ответил Минхо с той самой легкой полуулыбкой, которую он почему-то берег только для особенных случаев. А потом она сделала то, что Хан почувствовал кожей — не глазами, не слухом, а чем-то глубже. Сьюзи протянула телефон, а Минхо с усмешкой, будто не веря до конца, ввёл в него свой номер. Когда они распрощались, и она ушла так же легко, как и пришла, — Минхо хмыкнул и глянул на Хана с искренне поражённым видом. — Она правда дала мне свой номер. Свой номер, ты представляешь? Хан не ответил. Он кивнул. Чуть натянуто. Словно ему нужно было усилие, чтобы держать лицо неподвижным. Внутри всё кипело, будто из него вынули воздух и вместо этого влили кипящую воду. Они пошли вместе на урок биологии, и каждый шаг казался Хану лишним. Ему хотелось просто уйти не на биологию, не в класс, а куда угодно, лишь бы не слышать… не видеть… не быть рядом сейчас. Но он пошёл. Как всегда. Минхо всю дорогу до кабинета рассказывал, как она смотрела, как красиво держала вилку, как у неё был «такой голос, просто киношный» и как будто он всё это услышал впервые в жизни. Он даже пытался поделиться своими мыслями с Ханом, будто между ними всё как обычно: — А ты заметил, как у неё голос понижается, когда она говорит серьёзно? Ну вот прям… не знаю. Странное чувство. Интересное. Хан только снова кивнул. Он чувствовал, как напряжён подбородок, как внутри что-то дрожит, как всё его тело будто держит себя, чтобы не надломиться. А на уроке было ещё хуже. Учительница рассказывала про строение сосудистой системы растений, а Минхо, не особо скрываясь, сидел с локтём на парте и тихо комментировал: — Интересно, она часто вот так делает? Или это я первый раз так заметил?.. и усмехался сам себе, будто его только что пригласили в мир, где всё в первый раз. — Думаешь, если я ей напишу, это не будет выглядеть слишком навязчиво? Хотя, может, и стоит подождать немного… Хан не знал, что сказать. Не мог. Он даже не пытался больше скрывать, что не слушает. Он просто смотрел на страницу учебника, где были какие-то зарисовки листьев и капилляров, а в голове билось одно и то же: «Пожалуйста, заткнись. Минхо, пожалуйста, остановись. Я не могу это слушать. Я просто не могу». Минхо смеялся, как ребёнок. Он говорил, вертел ручку между пальцами, строил какие-то смешные теории, и с каждым словом Хан чувствовал, как его сердце становится всё тяжелее. Это был не просто момент влюблённости. Это был взрыв. Новый этап. Минхо нравилась Сьюзи. Это было очевидно. Это началось прямо на его глазах. И Хан ничего не мог с этим поделать. Он сидел тихо, как фон, как картинка на заднем плане. И улыбался, когда нужно. И кивал, чтобы не показаться странным. И старался не показать, как внутри всё рушится. Потому что как бы ни было больно он всё равно хотел быть рядом. Хоть так. Хоть рядом с тем, кто смеётся, влюбляется, и никогда не узнает, что прямо перед ним сидит человек, который любит его сильнее, чем кто-либо когда-либо сможет. Он больше не мог. Хан почувствовал это в какой-то момент, когда голос Минхо в классе, полный восторга и нежного смеха, ударил по самому сердцу — слишком точно, слишком сильно. Он даже не осознал, как поднял руку. Просто встал, шепнув что-то о головной боли, и вышел из кабинета. Коридор казался слишком ярким, слишком длинным. Воздух был тяжёлым, словно и он знал, через что сейчас проходит его тело. Хан шёл быстро, почти сбивая шаг, пока не добрался до туалета на втором этаже. Там было пусто. Он влетел внутрь, захлопнул дверь кабинки и сел прямо на крышку унитаза. И всё. Весь его хрупкий, собранный по кусочкам фасад рассыпался. Он закрыл рот ладонью, но плач всё равно прорвался. Тихий сначала всхлипы, сдавленные, будто он пытался убедить себя, что может остановиться. Но не мог. Всё вырвалось наружу, как поток, как вулкан, как боль, которую он столько времени держал внутри. Он рыдал, по-настоящему. Не просто плакал. Не красиво, не аккуратно, а так, как будто ломался. Тело сотрясалось, руки дрожали, и из горла вырывались звуки, которые он даже не узнал бы в себе. Он опустился ниже, обхватил колени руками и уткнулся лицом в ткань формы, пропитанную запахом школьного мыла и чужого парфюма, и застонал от бессилия. Это была не просто боль это была пустота, крик изнутри, потому что он больше не мог носить это в себе. Он бил кулаком по стенке кабинки. Сначала слабо, потом сильнее. Потом начал рвать себя за волосы хватался пальцами за пряди, тянул, будто хотел вытащить из головы всё, что там сидело. Образ Минхо. Голос Минхо. Глаза Минхо, смотрящие на Сьюзи. То, как он смеялся. То, как он сказал «Она дала мне свой номер». Словно нож по сердцу. Нет — целая серия ударов. Один за другим. Без паузы. Он хрипел. Он дрожал. Он не мог остановиться. «Почему я?» — шептал он, вцепившись пальцами в волосы. — «Почему именно я должен чувствовать это? Почему он не может просто… хотя бы увидеть меня? Хотя бы на секунду?» Никакого ответа, конечно, не было. Только его дыхание, разорванное, как после побега. Только слёзы, заливающие лицо, и капающие на колени. Только его пальцы, сжимающие себя до боли, до синяков, до того самого предела, за которым начинается онемение. Он не знал, сколько времени прошло. Минут пять? Десять? Целая вечность? Он просто сидел в этой кабинке, утыкаясь лицом в руки, с трясущимися плечами и разбитым сердцем. Мир где-то за стенами продолжал идти биология, шорох тетрадей, голос учителя, может быть, даже очередной смех Минхо. А Хан просто тонул. Молча. Без свидетелей. Без спасения. Он любил слишком сильно. И за это платил всем, что у него было. Прошло около десяти минут, прежде чем его дыхание началo выравниваться. Хан сидел, прижавшись лбом к коленям, его руки бессильно лежали на полу. Плечи всё ещё вздрагивали от рыданий, но острая боль внутри стала тупой — такой, которую уже можно носить. Он больше не рвал волосы, не бил кулаком по стене. Он просто чувствовал… пустоту. Полное, выжженное пространство там, где недавно бушевал ураган. Он выпрямился медленно, будто заново учился двигать телом. Поднялся, потянулся за замком кабинки, открыл и вышел, пошатываясь, как после долгой болезни. В умывальнике над белой раковиной он включил холодную воду. Медленно, методично плеснул её себе в лицо. Раз. Второй. Третий. Пальцы дрожали. Капли скатывались по щекам, смешиваясь с остатками слёз. Он посмотрел в зеркало. Его лицо казалось ему чужим бледным, как бумага. Глаза покраснели, веки припухли, волосы чуть растрёпаны. Он медленно провёл руками по лицу, по скулам, по подбородку. Будто пытался понять, кто это. Кто этот мальчик, который только что рыдал до исступления в школьном туалете, потому что любит того, кто никогда не сможет ответить взаимностью. Он не был уродливым. Вовсе нет. У него были мягкие черты, почти детские. Чистая кожа. Большие глаза. Он знал, что кто-то даже называл его красивым. Но в этот момент он смотрел в зеркало и думал: «Что в тебе такого, чего не может заметить Минхо?» И сам себе отвечал: Ничего. Он глубоко вдохнул, вытер лицо рукавом школьной рубашки, пригладил волосы, насколько мог, и вышел в коридор. Шел медленно, стараясь дышать ровно, но каждый шаг давался тяжело. Мир будто сдвинулся. Голова немного кружилась, тело чувствовалось чужим — будто он оставил часть себя там, в той кабинке. Когда он вошёл в кабинет, урок шёл своим чередом. Никто особенно не обратил на него внимания разве что Минхо, который сразу поднял взгляд, заметив, как Хан тихо пробрался к своему месту и опустился на стул, почти не шевелясь. Минхо наклонился ближе, прошептав, почти беззвучно, но с тревогой в голосе: — Всё нормально? Ты как-то... выглядишь не очень. Хан даже не сразу понял, что услышал его. Он медленно повернул голову, глаза всё ещё чуть покрасневшие, но спокойные, пустые. — Да, всё нормально, ответил он. Голос прозвучал глухо, чуть хрипло, но достаточно уверенно, чтобы прозвучать правдоподобно. Минхо прищурился, будто хотел что-то сказать. Может быть, почувствовал. Может быть, нет. Но в итоге он просто кивнул и откинулся обратно на спинку стула. А Хан остался сидеть, опустив взгляд в тетрадь, где карандаш медленно вырисовывал линию, превращающуюся в бесконечную, ломкую спираль. Он не хотел больше плакать. И не мог. Всё, что у него осталось это тихое «всё хорошо», сказанное тому, кто был для него всем. Был один из тех холодных, по-зимнему ясных дней, когда воздух на вдохе обжигает лёгкие, а небо кажется слишком светлым для конца декабря. В школе витал предрождественский шум — все говорили о подарках, планах, вечеринках, парни спорили, у кого будут самые крутые каникулы, девочки примеряли новые варежки и фотографировались на фоне гирлянд. А Хан весь день ждал одного момента. Они с Минхо шли после обеда по школьному двору. На территории уже стояла украшенная ёлка, и в воздухе чувствовался лёгкий запах мандаринов — кто-то ел прямо на скамейке, швыряя кожуру в урну. Минхо был в серой куртке, расстёгнутой на одном плече, волосы чуть растрёпаны ветром, и он шёл, держа руки в карманах, немного насвистывая мелодию, которую на днях играл в классе музыки. А Хан шёл рядом и собирался с духом. Он уже знал, что скажет. Уже много раз прокручивал это в голове, шептал про себя, пытался сделать интонацию спокойной, лёгкой, такой, чтобы не вызвать подозрений. Не с намёком. Просто как будто случайно. «Минхо, а давай сходим на каток?» — просто так. Просто потому что зима. Просто потому что это весело. Просто потому что быть рядом хоть чуть-чуть. Он повернул голову, чуть улыбнулся. Сделал вдох. — Минхо, а давай сходим на кат… Он не успел договорить. Минхо вдруг резко повернулся к нему, будто не расслышал, и перебил с таким воодушевлением, с какой-то детской радостью: — Я всё-таки приглашу её! — сказал он. — Чёрт с ним, скажу прямо, а вдруг она согласится. На Рождество. Мы могли бы вместе пойти на каток или просто… не знаю, побродить, купить какао. Думаю, она не откажется, правда же? Улыбка на лице Хана застыла. Как стекло, по которому прошла трещина. Он почувствовал, как сердце на секунду просто остановилось — будто ударилось о что-то острое. Всё, что он собирался сказать, выпало из головы. Растворилось. Сдулось, как мыльный пузырь, лопнувший в тишине. Минхо посмотрел на него, улыбаясь ещё шире: — А ты что хотел сказать? Хан молчал секунду. Потом ещё одну. И потом, чуть улыбнувшись, почти не двигая губами, сказал: — А, да ничего. Уже неважно. Минхо, кажется, не заметил странности в голосе. Он кивнул, снова повернулся к дороге и продолжил говорить о Сьюзи, о подарках, о том, как круто будет провести с ней праздник, если она согласится. А Хан шёл рядом, глядя вперёд, но не видя ничего. Он больше не слышал слов. Только гул внутри головы и тупую боль в груди. «Я просто хотел быть с тобой. Хоть раз. Не как друг. Хоть в этом декабре. Хоть на льду. Хоть как будто случайно…», думал он, не глядя на Минхо. Но теперь даже это. Был обычный зимний урок. Снаружи за окнами метался лёгкий снег, такой, что ложился на подоконники пушистым слоем, а внутри класса царила полусонная тишина, характерная для последних недель декабря. Учитель что-то объяснял у доски, ученики тихо шуршали тетрадями, кто-то списывал, кто-то смотрел в окно, мечтая о каникулах. Хан сидел, не шевелясь. Он был бледен, губы чуть пересохли, в пальцах — деревянная тяжесть. Сердце билось медленно, но неуверенно, как будто что-то собиралось разломаться внутри. Он снова не слушал объяснение. Его взгляд был прикован к соседней парте. К Минхо. Минхо сидел, склонившись над телефоном, аккуратно прикрытым книгой, и пролистывал чей-то профиль в Instagram. И Хан сразу понял — это была Сьюзи. Он узнал её по освещению, по фильтрам, по цвету волос, по этим фирменным жестам, с которыми она делала селфи. На одной фотке она смеялась, на другой прижимала к щеке чашку с какао, в сером вязаном свитере, в рождественской атмосфере. Минхо тихо улыбался уголком губ, будто никто этого не видел, будто он был один, наедине со своими чувствами. И Хан понял — он больше не может. Он опустил взгляд в пенал. Там лежал его канцелярский нож. Маленький, серый, с затёртым пластиковым корпусом. Он взял его. И телефон. Наклонился, засунул оба предмета в пояс брюк, под свитер, чтобы не было видно. Встал и поднял руку: — Простите, можно выйти? У меня что-то с желудком... Учитель даже не глянул — просто кивнул, продолжая объяснение. Хан вышел. Шёл по коридору медленно, но чувствовал, как тело дрожит. Всё было каким-то неправильным. Нервы звенели. Пальцы едва не онемели от напряжения. Он вошёл в уборную. Проверил кабинки. Никого. Вздохнул с облегчением, будто весь мир на мгновение оставил его в покое. Зашёл в дальнюю кабинку, закрыл дверь изнутри, щёлкнул замок, опустился на крышку унитаза. В голове шумело. Он достал телефон. Руки тряслись. Открыл Instagram. Нашёл профиль Сьюзи. Нашёл ту самую фотографи в свитере, с чашкой. Ту, на которую Минхо только что смотрел с такой мягкой улыбкой. Он установил телефон перед собой, оперев его о бачок. Экран светился. Сьюзи смотрела прямо в объектив, как будто прямо на него. Улыбалась. И рядом чашка, мягкий свет, фильтры, атмосфера уюта и тепла. Хан замер. Потом медленно повернул голову к стенке, где висело зеркало, криво закреплённое, затёртое, но всё ещё отражающее реальность. Он встал. Подошёл. Смотрел. Долго. В свои собственные глаза. В линию скул, в чуть припухшие губы, в обыкновенные, живые черты. Его лицо казалось ему бесконечно чужим. Он посмотрел на зеркало. Потом снова на фото Сьюзи. Сравнил. Снова — на себя. Снова — на неё. И вот тогда что-то внутри надломилось. Не с шумом, не с криком. А тихо. Как стекло, которое трескается изнутри, едва заметно. Медленно. Он достал нож. Тот самый, серый, затёртый, с выдвижным лезвием. Поднёс к пальцам. Сжал в руке. Потом к щеке. Провёл лёгко не чтобы порезать, а чтобы почувствовать. Чтобы понять, что это его лицо. Не её. Не то, которое хочется разглядывать часами. Не то, которое вызывает у Минхо улыбку и трепет. Это его кожа. Его лицо. Его глаза. И этого никогда не будет достаточно. Он снова посмотрел в зеркало. «Ты не она. И никогда не будешь ею. Никогда не станешь той, на кого он будет смотреть вот так…» — говорил себе в мыслях. Слёзы начали подступать снова, но он даже не отводил взгляда. Он стоял, напротив собственного отражения, дрожащий, потерянный, сломанный. И казалось, будто он смотрит не на себя, а на того, кто остался последним свидетелем его любви той любви, которую никогда не разделят. Хан смотрел в зеркало, не мигая. Он стоял в школьной уборной, один, в тишине, нарушаемой лишь мерцанием света и его собственным дыханием, которое уже почти сбилось. На экране телефона всё ещё была Сьюзи. Свет, мягкие щеки, идеальные линии лица. Он поднял руку к своему отражению коснулся своей кожи. Щека. Уголок губ. Он провёл пальцами по скуле, словно проверяя: а если срезать всё ненужное — станет ли он ближе к ней? Станет ли… таким, как надо? Он достал нож. Холодный, блестящий, с едва выдвинутым лезвием. Он поднёс его к щеке. Он начал резать плоть щек. Фантомная боль прошла мурашками по коже, будто тело уже знало, чего он хочет. Он провёл им чуть сильнее… но остановился. Рука дрожала. Всё тело дрожало. Кровь начала течь. Он прижал лезвие сильнее. Всё внутри кричало. Всё тело просило остановиться. Но разум — нет. Разум хотел одного: исчезнуть. Или стать кем-то другим. Тем, кого сможет полюбить Минхо. Тем, на кого он смотрит влюблёнными глазами. Тем, чьи щеки гладкие, ровные, мягкие. — Я… ненавижу это лицо, прошептал он. И в этот момент слёзы снова хлынули. Не остановить. Он опустил нож, и упал. Парень разрезал себе всю свою плоть, кожу которая была гладкой, но на данный момент вся в крови, и видны вены. На третьем этаже вдруг раздался крик. Не просто шум, не «эй!», не «смотрите!», не «чего ржёшь» — а дикий, вырванный из глотки крик: — КРОВЬ! ЗДЕСЬ КРОВЬ! КТО-ТО… ЭЙ! СЮДА! Коридор среагировал, как раненое тело затих, потом дёрнулся. Люди начали собираться, кто-то бегом, кто-то с испугом, кто-то даже смеясь, как от шока. Но когда учитель пробежал мимо с округлившимися глазами, стало понятно, что это не шутка. Это по-настоящему. Минхо выходил из класса, потягиваясь, только что закончился скучный урок истории. Он услышал шум шаги, приказы, лязг замка. И внезапно — вопли. Настоящие. Жуткие. Такие, от которых перестаёт биться сердце. Он вышел в коридор и увидел, как кто-то отшвырнул дверь уборной. Учителя, старшие школьники, и… двое полицейских. Уже. Кто-то, видимо, позвонил сразу. И они выносили… Хана. На руках. Его лицо все окровавлено Губы бледные. Рубашка пропитана. Руки безвольно свисали вниз, будто он тряпичная кукла. Глаза закрыты. Минхо застыл. Мир просто рухнул. Он не мог выговорить ни слова. Только смотрел, как того, с кем он сидел за одной партой, того, кому рассказывал про Сьюзи, того, кто так часто молчал и просто слушал — несут в крови, как мёртвого. Кто-то закричал: — Это он! Это же Хан из нашего класса! Один из полицейских держал в руке его телефон, покрытый пятнами. — Пароль прост, год рождения — сказал кто-то сбоку. — Зачем? — хрипло спросил второй. Они открыли галерею. Там было всего одно фото, оставшееся на экране — закреплённое, последнее. Сьюзи. В свитере. С чашкой. С мягкой улыбкой. Пауза. — Он… он смотрел на неё? Полицейский тихо выдохнул. — И потом это сделал. Чтобы стать как она что-ли? Что за дети пошли, резать себе что то чтоб стать на кого то похожим. Они переглянулись. Минхо не двигался. Он стоял посреди коридора, вжавшись в стену, глядя на капли крови, оставленные на полу, как следы. Его руки дрожали. У него в голове крутилась только одна фраза: "Он был..влюблен в меня?" И всё, что он чувствовал — это ужас. И вину. Пронзающую до позвоночника. В тот день уроки отменили. Школа выла в тишине. Кто-то плакал. Кто-то вытирал глаза, говоря, что он казался "нормальным". Кто-то пытался вспомнить, когда в последний раз с ним говорил. А Минхо сидел у стены, всё ещё не понимая, как из «эй, давай потом» рождаются «уже поздно». Он просто хотел быть рядом. Хоть чуть-чуть. Хоть не таким, как все, но замеченным. Он просто хотел быть увиденным. Он просто хотел любви. И в галерее осталась только одна фотография. Та, что он поставил перед собой в последнюю минуту. Та, через которую хотел исчезнуть.