Коснусь ли я дна или под ним ещё одно...

      — Я не избегаю тебя, — а вот взгляд избегал его, бегая по чертам лица, в опасной близости её, и еле заметным в полумраке гримёрной силуэтам картин, постеров и всякой ерунды, лишь бы не утонуть в этих карих глазах.       На самом деле всё это время Руми боялась даже вспомнить о нём, ведь реальность такова, что хоть они и подружились, финальная битва не учтёт всех испытаний, пройденных вместе, и боли, которую они разделили на двоих. В конце останется кто-то один, и этого не изменить.       Приближался «Кумир года», и с каждым днём гнёт ответственности становился больше, сокращая расстояние перед неизбежным. Думать об этом не хотелось, но приходилось. Конец их дружбы был так очевиден. После того вечера, когда девушка пришла к нему потерянная и одинокая, демон окружил её заботой и пониманием. Чувствуя невероятное тепло и спокойствие, стало страшно. Слишком хорошо. В скором времени я всё это потеряю. Я обречена.       Гримёрка пахла пылью, старыми духами и электричеством от горящих по краям зеркала лампочек. Руми стояла у стола, опираясь кончиками пальцев о холодную столешницу, пытаясь унять дрожь, которая поднималась из глубины живота и расходилась тонкими волнами по ребрам. Джину находился всего в двух шагах, но расстояние между ними казалось пропастью, которую она сама же и вырыла — рвом из страха, долга и той самой проклятой надежды, что теплилась под грудью, обжигая изнутри.       Он молчал, наблюдая за ней. Его молчание было не пустым — оно было насыщенным, плотным, как густой сироп, в котором тонули попытки Руми сохранить равновесие. Она чувствовала его взгляд на своей коже. Он видел не только её сиреневые волосы, собранные в небрежный пучок после репетиции, не только популярную певицу и танцовщицу. Он видел метки, которые сейчас, в его присутствии, не жгли, а лишь легонько покалывали, будто напоминая о своей двойственной природе. Он видел её страх — не перед ним, а перед тем, что она начинала чувствовать.       — Не избегаешь, — будто от издёвки усмехнулся Джину, и его голос, низкий, с лёгкой хрипотцой, заполнил тишину, словно тёплый дым. — Ты больше месяца меня игнорируешь, на совместных мероприятиях проходишь мимо, будто я воздух. Это новая тактика охотниц? Сделать демона невидимым?       Шутка. В его тоне сквозила та же усталость, что и у неё. Усталость от притворства, от необходимости делить мир на «своих» и «чужих», когда внутри уже давно все границы стёрлись. Руми наконец подняла на него взгляд, и это было ошибкой. Карие глаза. Не тёмные, как пропасть, а тёплые, с янтарными искорками у зрачков, с такой странной, неприлично человеческой грустью на дне. В них не было ни злорадства, ни превосходства. Было понимание. И от этого понимания у неё сжалось горло.       — Я не прячусь, — повторила она, но голос звучал слабо, даже для её собственных ушей. — Просто… «Кумир года» близко. Девочки на нервах. Селин звонит каждый день. Бобби требует невозможного. — Она замолчала, сглотнув комок, который никак не желал проваливаться. — И между всем этим есть ты. А это… это неправильно.       Слова звучали странно, возможно, потому что Руми никогда не собиралась их говорить, ведь ошибочно подумала, что Джину отпугнёт длинная пауза в общении. Не на того напала...       — Что неправильно? — прекрасные черты приблизились, сокращая расстояние между ними ещё больше. — То, что мы перестали ненавидеть и пытаться убить друг друга? Или то, что ты можешь прийти ко мне, когда тебе плохо, и я выслушаю тебя, потому что ты единственная охотница, которая вызывает у меня желание быть таким? В каком учебнике для охотниц написано, что это «неправильно»?       — В том, где говорится, что демоны не чувствуют! — вырвалось у Руми, и она тут же пожалела. Её голос дрогнул, выдав ту самую боль, которую она так тщательно хоронила. — В том, где сказано, что наша цель — уничтожить вас, а не… не искать утешения в вашем обществе!       Она отвернулась, уставившись на своё отражение в зеркале. Девушка в дорогом, сияющем костюме, под которым скрываются знаки, данные тьмой. Полудемон. Охотница. Певица. И всё же в этот момент она чувствовала себя просто потерянным ребёнком, который ищет руку в темноте и находит ту, которую должен оттолкнуть. Невыносимо знать будущее, которое больше не желаешь с таким рвением.        — Я не ищу утешения, — прошептала она в стекло, словно признаваясь своему двойнику. — Я ищу… Я не знаю, что я ищу. Но когда я рядом с тобой, эта вечная война в моей голове затихает. Знаки не горят, мысли не носятся и не захлёстывают меня, как метровые волны. Я просто... счастлива. И это меня пугает больше, чем любой демон.        — Ты думаешь, меня это не пугает? — его голос прозвучал прямо у неё над ухом, тихо, без намёка на привычную иронию. — Четыреста лет я знал одно: охотницы — мои враги. Чувства — слабость. Доверие — смерть. А потом появляешься ты. Не просто охотница. Ты — воплощение всего, против чего я должен был сражаться. И вместо ненависти я вижу в тебе то же одиночество, что мучает меня столько времени. Ту же боль от того, что тебя не принимают целиком.       Они не просто подружились из-за общей боли. Они увидели в друг друге отражение. Искажённое. Противоречивое. Но настоящее. Две скитающиеся души, найдящие покой друг в друге. Руми зажмурилась. Его слова падали на растрескавшуюся почву её души, как долгожданный дождь, и от этого было ещё страшнее. Потому что дождь оживляет то, что должно было засохнуть. Потому что то, что начинало прорастать между ними, уже не было дружбой. Дружба не заставляла сердце биться чаще от одного воспоминания. Дружба не заставляла вспоминать, как его пальцы, холодные и уверенные, перевязывали её рану, а голос, напевающий древнюю мелодию, вытягивал яд и отчаяние.       Она медленно повернулась к нему. Теперь уже не могла избегать его взгляда. Они стояли так близко, что она видела мельчайшие детали его лица: едва заметную сеть морщинок у глаз, которые выдавали возраст, несмотря на юношеские черты; тёмные ресницы, отбрасывающие лёгкие тени на скулы; линию губ, обычно изогнутую в насмешливую улыбку, а сейчас — собранную в тонкую, серьёзную черту.       — Что будет на «Кумире года»? — спросила она, и вопрос прозвучал как приговор самой себе. — Мы выйдем на одну сцену. Будем улыбаться, петь, танцевать. А потом… потом наступит финал. И нам придётся выбирать. Твоя сделка с Гви-Ма… наш долг… Золотой Хонмун…       — Я знаю, — перебил он, и в его глазах мелькнула вспышка той самой древней, демонической решимости. — Я знаю, Руми. И ты права — скорее всего, в конце останется кто-то один. Но разве это значит, что мы должны украсть у себя то, что происходит сейчас? Не видя никакой реакции, прохладные руки поманили девушку отвернуться от своего отражения. - Да ладно. Ты тоже это чувствуешь. Прекрати запрещать себе быть свободной и слушать сердце.       Не хотелось пускать это волшебное чувство и позволить ему править, не потому что оно сделает тебя слабым, а потому что даст опасную надежду. Всю жизнь Руми полагалась лишь на трезвость ума и логику, сейчас её сердце кричало громче. Это пугало её больше всего — любовь.       Рука Джину поднялась — медленно, давая девушке время отпрянуть. Но она не двинулась с места. Пальцы коснулись её щеки, аккуратно, почти невесомо. Его прикосновение было прохладным, как глоток воды в иссушенной пустыне её тактильного голода. Она так давно никого не подпускала близко.       — Я боюсь, — призналась она шёпотом, наклоняя голову, чтобы щекой коснуться его ладони. Этот маленький жест был капитуляцией. — Боюсь, что я чувствую… Боюсь, что это что-то большее. А если это так… то как мне после этого сражаться против тебя?       Джину замер. Его глаза стали темнее, глубже. В них плескалась целая буря — боль, надежда, та самая четырехвековая тяжесть и что-то новое, хрупкое, едва рождённое.       — Ты не должна решать это сейчас, — сказал он, и его большой палец провёл по её скуле, стирая несуществующую слезинку. — Я не прошу выбирать между мной и долгом. Просто не заставляй себя отрицать то, что есть. Мы не нарушаем законов вселенной, Руми. Мы просто… существуем за их пределами. Ошибка, как ты любишь себя называть. Может, ошибки — это и есть то, что меняет правила игры.       Он опустил руку, но близость осталась. Руми вдруг осознала, что дышит в унисон с ним. Грудь поднималась и опускалась в одном ритме, будто их тела, вопреки всему, нашли общий пульс.       — А если Гви-Ма прикажет тебе убить меня? — её вопрос был последней линией обороны, последней попыткой вернуться в знакомую реальность вражды.       — Тогда я буду драться, — ответил Джину без колебаний. — Но эта борьба будет внутри меня. За ту часть, которая… — он запнулся, — которая начала что-то чувствовать к невероятной охотнице-полудемону с сиреневыми волосами и невероятной красотой.       Тишина снова сгустилась вокруг них, но теперь наполненная признанием, которое повисло в воздухе, не требуя немедленных ответов. Руми смотрела на него, и в груди что-то переворачивалось, таяло, распрямлялось. Страх никуда не делся. Предчувствие конца — тоже. Но поверх них, как первый росток сквозь асфальт, пробивалось что-то новое. Неистовое. Опасное. Живое. Это было больше, чем дружба, завязанная на общей боли. Это было притяжение двух одиноких звёзд, обречённых вращаться в разных галактиках, но внезапно нашедших общую орбиту. Это было понимание, что противник знает твои самые тёмные тайны и не использует их против тебя. Это было желание не убежать, а остаться, даже зная, что оставаться — значит обрекать себя на ещё большую боль потом.       — Я не знаю, что делать, — честно сказала Руми, и в этой честности была своя сила.       — И не надо, — Джину наконец позволил себе лёгкую, едва уловимую улыбку. — Перестань прятаться, от меня и от своих подруг. Возможно, есть резон рассказать им о себе до момента невозврата.       Медленно отойдя, оторвав пальцы от щеки, он направился прочь из гримёрной, не боясь, что его заметят. Руми тоже не боясь, смотрела ему вслед, обдумывая все его слова. После ухода Джину остался лёгкий шок. Она могла убежать от него, снова спрятаться, но смогла побороть страх близости. Именно сейчас ощущалась свобода. Этот разговор не решал проблем. Не отменял финальной битвы. Но давал ей нечто, чего у неё никогда не было: понимание того, чего действительно жаждет сердце.