Ptáček pro panošovi

      Увидев Йитку в первый раз, когда она прибыла в Ратае спустя почти месяц томительного ожидания, Ян не сразу поверил, что это была его обещанная невеста. Не первая красавица, конечно, но он ждал худшего. В конце концов, она самому Сухому Чёрту роднёй приходится, а уж его-то Ян в красавцы записывать не спешил. При всём том, что ему сказывали о ней, он воображал себе, будто ей уже далеко за тридцать, но в реальности она была, может, всего на пару лет старше, чего нельзя было заметить внешне. Рыжевато-русые волосы были заплетены в две круглые косы, обрамлявшие узкое лицо. Под синевато-зелёной парчой, безумно дорогой даже по его меркам, скрывалась миниатюрная фигурка. Неровный ряд верхних зубов и мелкие серые пятна шрамов на груди вовсе не смутили Яна. Ей разве что недоставало элегантности в движениях, особенно в танцах, но это ничего, говорил он. Не всякому дано плясать как менестрелю, но всякому дан тот или иной талант.       У Йитки он проявился в мнении обо всём, твёрдом и непреклонном. Как и Гинек, выражала она его открыто, не стесняясь в выражениях. Чего стоила только ссора с Ганушем в первую же неделю! Позабыв о титулах, о женихе и том, что он был старше неё раза в два, Йитка отчитывала его как нашкодившего мальчишку — а всё лишь потому, что услыхала, как кухарки грязно сплетничали о прибывших гостях. Брань стояла такая, будто сам Чёрт приехал. Но вместе с тем у неё был чудеснейший певчий голос, нежный, как соловьиная трель. Оказалось, что и начитана она была больше, чем её молодой супруг, и превосходно говорила на латыни, немного на итальянском и немецком. Даже из лука неплохо стреляла, и это стало одной из тех немногих вещей, что стали общими между ней и Птачеком.       Ещё больше их сблизило то, что оба они оказались глубоко несчастными юнцами. Одиночество, недавно казавшееся безысходным, не то что снедало её, но годами пожирало так, как голодный волк потрошит овцу. Ей даже не пришлось упоминать об этом — за неё говорило её тело. Мимолётные взгляды, «случайные» прикосновения и объятия, иногда такие крепкие, словно Йитка боялась потерять его. Бедняжка даже целовалась как в последний раз, хотя делала это впервые. Сколько же шуток и подколов в свой адрес ему пришлось выслушать от знакомой солдатни после свадьбы. Ян стерпел их все, но зла на неё не держал. Сам знал, каково это — хвататься за единственного, кто хоть немного понимает тебя, и не отпускать, вцепившись мёртвой хваткой.       «Это потому что характер у меня такой, — говорила она, когда Птачек осторожно пошутил про её незамужество. — Все хотят зазнобу, а я как заноза. Хоть ты уж как-нибудь потерпи меня».       Терпеть не пришлось. По крайней мере не в том смысле, который Йитка закладывала в эти слова. Слишком громко было бы сказано, будто он полюбил её; однозначно ценил, уважал и даже относился с неким трепетом, но всё это было не про любовь, которой она хотела. С ней было весело: предоставленное им до свадьбы время они тратили на конные прогулки в лесах, стрельбу по соломенным пташкам, чтение и множество радостей жизни, которые могут быть у юных шляхтичей. Она чем-то напоминала ему Розу Рутхард — боевую, дерзкую красавицу, не привыкшую стоять в стороне. Влюблённость же только красила её, и ради него Йитка не боялась ни замараться в грязи, ни петь похабные стишки, зная, что их услышат. Даже пан Кунштатский отмечал это. Дескать, никогда прежде её так не увлекало общество мужчины, а стало быть, сам Господь Бог благословил этот союз.       Она была так мила и так счастлива рядом с ним — и всё же Ян замечал, что брак этот быстро стал для неё не меньшей пыткой, чем для него.       Затянувшейся, по словам её отца, юности пришёл конец, и из свободолюбивой девицы Йитке пришлось стать женщиной. Рыжеватые косы были укрыты вуалью барбета, а новые платья уже не были такими же яркими и броскими. Пела она всё реже, латынь звучала лишь в тихих утренних молитвах, о смысле которых не нужно было и гадать, слыша её печальный шёпот. Ей теперь не пристало всюду носиться за супругом: у неё был свой этикет, свой распорядок и свои печали, которые Ян не мог разделить, как бы ни пытался поначалу.       Хоть ему самому и пришлось забыть о пьяных разгулах в ночи и беспорядочных любовных утехах с ратайскими банщицами, страдания его были несоразмерно меньше, чем её собственные. Ему всё так же было дозволено многое — охота длиною по несколько дней, совещания с панами, обычно заканчивавшиеся небольшой, но попойкой; практически всё свободное время вплоть до осенних холодов Ян проводил вне стен замка. Йитка же вновь стала заложницей себя и своего статуса, но теперь от неё ждали ещё больше. Разговоры о наследнике шли ещё до её прибытия в Ратае и к свадьбе лишь участились. Никого даже не смущало, что после женитьбы юный Птачек так и не вступил в наследство — Гануш правил так же, как и прежде, что-то там обещая про «созыв панов для решения вопроса». Но шли месяцы, а совет был лишь на словах — где-то, когда-нибудь, — а вопросов о наследнике становилось всё больше и больше.       И она правда старалась.              В такие ночи Ян много думал о том, было ли всё дело в ней или же он сам окончательно потерял влечение к женщинам. Йитка ведь совсем не отталкивала его в привычном смысле. У неё было хорошенькое тело, податливое к ласкам, но как бы он ни силился, желание угасало, не успев толком разгореться. В самые первые их совместные ночи она что только не делала — проворные девичьи руки и губы касались его с таким знанием дела, что Ян усомнился, точно ли он был у неё первым. Потом она всё же призналась, что любопытствовала у здешних мыльщиц о том, что ему нравится. Говорила, ей было бы стыдно в свои годы «не знать простых вещей».       Стыдиться пришлось не ей. Тщетно, из ночи в ночь, как и сегодня, он пытался утешить её так, как подобало бы молодому супругу. Всё начиналось невинно: вот он помогает ей снять платье, вот она развязывает узлы его шоссов, пока он торопливо избавляется от узорчатого чёрно-золотого котарди. Вот осыпает её шею поцелуями, щекоча тонкую кожу, — Йитке такое нравилось, хоть она и страх как боялась щекотки. Ян вообще многое узнал о ней за то недолгое время их брака. И то, что она до ужаса громкая, как бы ни старалась быть тише, и о том, что вся спина у неё усыпана такими же мелкими шрамами, как на груди. За правым ухом у неё было две родинки, большая и малая, как будто кто-то ненароком ляпнул их кистью. А ещё то, как она томно хлопала ресницами, глядя из-под них потемневшими глазами, чем напоминала ему Индро.       Индро, Индро, Индро.       Как только дело оставалось за малым, его медленно нараставшее возбуждение тут же стихло. Что-то, отдалённо напоминавшее эрекцию, исчезло, когда кровь отлила от промежности. Пытаясь не отвлекаться на мысли, навязчиво досаждавшие своими образами, Ян качнул головой и на выдохе толкнулся бёдрами вперёд, надеясь, что это поможет. Йитка тут же дёрнулась, издав не то писк, не то сдавленный стон. Ещё мгновением ранее готовая, она напряглась и, открыв глаза, обхватила его запястья, убирая руки со своих бёдер.       — Не надо, — несмотря на шёпот, было слышно, как дрогнул её голос. — Ну не получится у нас, Ян, не пытайся.       — Да сквозит потому что, вот я и–       — Хватит, — отрезала Йитка, всё так же не глядя, будто стыдясь видеть его лицо. Стоило ему только потянуться к ней, как она вновь оттолкнула его руку, настойчиво и непреклонно. — Мы с тобой взрослые люди, никого здесь, кроме нас, нет. Нет смысла мучить себя, когда мы оба знаем, что ничего не выйдет. Дурацкая была затея с этим браком.       — Я его тоже не хотел, — с горечью ответил Птачек.       — Знаю.       Член окончательно обмяк, как только он вышел из неё. Йитка, одёрнув сорочку, тут же отодвинулась в сторону и повернулась к нему спиной. Даже если жест этот не был демонстративным, как могло показаться, Ян всё равно чувствовал её обиду. В комнате и правда резко повеяло холодом, несмотря на разожжённый камин. Было ли это нервным или же действительно задул сквозняк, теперь уже не имело значения. Рефлекторно потянувшись к одеялу, Ян укрыл её по плечи и виновато глянул на лицо. На щеке совсем рядом с глазом блеснула влага, и было слышно, как сбилось её дыхание.       — Мне жаль, что так вышло, — прошептал он. Большой палец с нежностью огладил её плечо поверх одеяла. — Жаль, что тебе достался я, а не кто-нибудь, с кем было бы... ну, знаешь...       — Ты хотя бы не поднимаешь руку на меня. Хотя так себе достижение, конечно.       Возразить было нечего. Птачек бросил растерянный взгляд на камин: объятые пламенем поленья мягко трещали, напитывая спальню теплом. С приходом осени тепла стало разительно меньше; поговаривали, будто в этом году зима будет суровее, чем обычно. Не иначе, как кара господня за всё, что было — и будет — ими сотворено за последние несколько месяцев. Йитка, вздохнув, шелохнулась под его ладонью, и Ян на мгновение задумался, не сделал ли он своими грехами ещё больший вклад в их общее наказание.       — Может, всё-таки попробуем ещё раз? — позвал он её, осторожно наклонившись ближе.       — Не будем, Ян, — сбросив его ладонь с плеча, Йитка повернулась на спину. Дорожки от слёз, наполовину высохшие, блеснули в свете огня, и впервые она посмотрела ему прямо в глаза. — Что толку-то? Я себя чувствую так, словно пытаюсь научить безногого ходить.       — Значит, по-твоему, я калека?       — Нет. Это другие считают тебя им — и меня заодно.       Говорят, у кузнецов есть какое-то особое очарование, перед которым невозможно устоять. Если так, то перед Индро меркли женщины мира, как и сам мир в принципе. Выделенная ему комната в замке была этажом ниже, и добраться до неё из собственных покоев Яну не составляло труда. К его счастью, Индро ещё не спал. Вблизи от него тянуло вином — должно быть, пропустил чашу-другую с солдатнёй для разогрева. Больше, однако, разило потом и металлом; судя по следам копоти на щеке и пальцах, незадолго до этого был в кузне. Может, натачивал меч или ковал очередную подкову для какого-нибудь очередного бедолаги, которому нужна была помощь. Задавать вопросы Птачек не собирался — не было ни желания, ни смысла.       Индро тоже не стал ни о чём расспрашивать. Ян приходил так не впервые: под пологом ночи, иногда всё ещё одетый, а иногда как сейчас, наспех кутающийся в первое, что попалось под руку, но всегда с одной целью. Заперев дверь на щеколду, он первым же делом притянул Индро к себе за рукав, целуя. Запах пота стал ещё сильнее, жёсткая щетина царапала кожу, но этого-то он и хотел. Ни одно заморское масло, с которым Йитка купалась, не пьянило так, как собственный запах Индро, густой и тяжелый, но ставший родным за последние несколько месяцев. Крепкие руки обхватили его, прижав ближе за талию и спину. Ладонь скользнула меж лопаток, заставив Птачека вздрогнуть от неожиданности, пока он тянулся к краям чужой рубахи. Под ней — статное, крепко сбитое тело, которое Ян знал так хорошо, что мог бы вслепую отметить каждый шрам, пятнышко и родинку на нём. Горячие и влажные от слюны губы мазнули по подбородку, быстро спускаясь к шее, где по-свойски принялись осыпать её поцелуями. Щетина вновь принялась колоть сотней мельчайших иголок, которые напоминали ему об одном и том же, — здесь его место. Подле своего оруженосца и защитника, верного друга и самого любимого человека.       Может, зимой их всех и правда ждёт Страшный суд. Ежели так, место в аду им всё равно давным-давно обеспечено, и бояться неминуемого уже не стоило. Хотя бы сейчас.       Каким бы суровым воином Индржих ни был, хватка у него была надёжная, но удивительно лёгкая. Может, издержки кузнечного ремесла? Один только бог ведом об истинной природе вещей, а потому Ян не стал морочить себе голову. Вместо этого он раздвигал ноги перед Индро в постели, пуская к себе ещё ближе; кровь снова приливала к чреслам, заставляя краснеть и хватать воздух ртом. «Господи, я как металл в кузне», — думал Ян, чувствуя, как одна из его рук легла на оголённое бедро, а вторая схватила под коленом, слегка приподняв то. В его руках он и правда чуть ли не таял, позволяя задавать ритм и ковать из себя всё, что душе угодно, — если, конечно, сам не имел на него конкретных планов.       Сегодня был только один: забыться.       — Будь потише, — шёпотом предупредил его Птачек. — Не хочу тревожить Йитку.       Дважды просить не пришлось. Индро пыхтел словно адская гончая — громко и тяжело, прямо над самым ухом, отчего жар стоял как в самой преисподней, — глухо рычал куда-то в шею и жался ближе, но слово сдержал. Даже двигался так, чтоб кровать не скрипела лишний раз, несмотря на подушку между ней и стеной. Ян и сам старался как мог, но получалось с переменным успехом. Вперемешку с короткими стонами звучали однородные фразы — «быстрее», «тише», — но чаще только его имя. Индро, Индро, Индро. Как будто весь мир только и состоял из него, потного, грузного и чудовищно горячего, будто только что вынутый из жаровни меч.       В конце концов Ян сдался первым. Пока бёдра двигались навстречу чужим, свободная рука ухватилась за простыни, сжимая их до побелевших костяшек. От каждого толчка вперёд, от каждой фрикции между ними всё ниже пояса горело пламенем, и вскоре знакомая влага растеклась по животу и бёдрам. Пришлось тянуть Индро на себя, чтобы заглушить поцелуем собственный стон, низкий и протяжный, но достаточно громкий, чтобы его услышали другие обитатели замка. Тот, однако, норовил отпрянуть, чтобы вновь уткнуться куда-нибудь в шею, — не то по привычке, не то назло, зная, как чувствителен Птачек к такому. «Зараза какая», — думал он про себя, ища то самое чувствительное место на затылке. Если провести пальцами в ложбинке, можно заставить Индро свернуться в калач от удовольствия; по крайней мере так он сам описывал эти ощущения.       Самоконтроль, конечно, от этого страдал. С другой стороны, горит сарай, гори и хата — Птачек и сам был не лучше, пытаясь не издать ни звука, пока Индро самозабвенно толкался в его руку. Работы прачкам предстояло немало. На серой простыне осталось характерное пятно, высохшее быстрее, чем они успели что-то предпринять. Ну и ладно, думал Птачек, вытирая пот и следы семени с кожи своей нательной рубахой. Слугам вопросы задавать не пристало, пусть думают что хотят. Сидевший рядом Индро только с досадой вздохнул — ему тут ещё спать всю ночь.       — Ян, — выпалил он, тронув юношу за локоть, — нас ведь так рано или поздно поймают.       — Что, уже обратно гонишь?       — Нет... будь моя воля, я бы слова не сказал.       — Тогда чего беспокоишься? Никто ещё ни разу нас не поймал, Индро, и вряд ли это вообще случится.       — Но а как же долг? — осторожно, но твёрдо напомнил Индро. — Три месяца прошло, а она так и–       — Спасибо, а то я сам не вижу, — с раздражением бросил Ян, дёрнув рукой, в которой держал рубаху. — Мне что делать прикажешь, если у меня на неё не стоит? Я и о других-то женщинах думать не могу, всякий раз как представлю, так на их месте ты. Никого я больше не хочу.       Фыркнув, он поднялся с кровати и принялся одеваться. Движения были усталыми, но резкими — нарочито, чтоб выпустить накопленную злобу. Не на Индржиха, само собой; на себя, на Гануша, пана Кунштатского, Черта и всех, кто утверждал, что брак ему будет только на пользу. Что с появлением жены, а потом и ребёнка ему разонравятся «мальчишеские забавы», что всего себя он посвятит семье и политике. Только бразды правления всё ещё оставались на Гануше, будь он проклят. Долгожданного ребёнка, который должен был каким-то образом всё исправить, всё не было и не было, как бы он ни старался.       А Индро как был, так и остался. Гануш, может, полный мудак, но не идиот однозначно. И Радцигу, безусловно, такой расклад тоже был по душе. Он сетовал, что хорошо бы, мол, посвятить того в рыцари, но с королём всё «как-то не складывалось», а потому Индржих остался в звании оруженосца. Кто ещё столь яро подставит спину за юного шляхтича, как не его верный друг, прошедший с ним все мирские ужасы? О том, что друг этот не так уж и неожиданно стал ближе, чем кто-либо ещё, тактично умалчивалось. Если даже кто из слуг догадывался о них, рассказывать об этом Ганушу никто не решался. Всё равно не поверит.       Этой не самой надёжной, но всё-таки лазейкой Ян пользовался как мог, ухищряясь прокрадываться к Индро не только по ночам, когда сопит даже мышь в погребе, но и при свете дня. Будь то оружейная, где никого толком и не бывало в утренние часы, или укромный чердак стойла, пока батраки работали в поте лица, — оба ухитрялись найти себе место. Подобные дерзости, впрочем, были редким делом. Чаще они довольствовались неприметными касаниями и особыми фразами — «знаешь, мой милый пан», «Индро, друг мой дорогой». Иными словами, всем тем, что невозможно было прочитать насквозь и уличить в чём-то непотребном. Но больше всего Ян любил охоту. Тогда не нужно было торопиться, раздеваясь только наполовину, и пытаться быть тише — времени хватало с лихвой, а на лоне природы их слышали лишь зайцы да олени, беспристрастные к людским грехопадениям.       «Экий ты пройдоха, Индро, — смеялся Птачек, когда они впервые выбрались в лес вдвоём, — убедил Гануша, что один семерых стоишь, а он и рад».       Завязки шоссов как назло не поддавались его пальцам. Не выдержав, Ян плеснул руками и в бессилии выдохнул так, словно у него вот-вот случится истерика. Индро тотчас перехватил их, убирая в сторону.       — Давай я.       Спорить не было ни сил, ни желания. Плюхнувшись на край кровати, Птачек расставил ноги так, чтобы Индржиху было удобнее. Тому пришлось встать на одно колено, и грубые пальцы принялись за работу. В свете пламени изумрудно-зелёная ткань отливала золотом; Ян на мгновение задержался взглядом на ней, затем на Индро и тут же отвернулся. На его месте могла быть Йитка. В своей лёгкой нательной сорочке, с распущенными медными волосами и тоже старательно одевавшая его. Это ведь с ней он мог бы предаваться утехам минутами ранее, не идя против воли Господа и не спуская семя впустую, не вовлекая ближнего своего в этот грех.       Ни треск огня в камине, ни тихий гул ветра не могли заглушить суматошный ворох мыслей. Протянув руку, Ян провёл по его волосам. На пальцах остался неприятный скользкий осадок — искупаться в бадье часок-другой ему не помешает. Индро, почувствовав касание, остановился и глянул вверх. Последние несколько месяцев хрупкого покоя сжалились над ним: он выглядел на свои годы, исчезли тёмные круги и бледность от недосыпа. Стал покрепче, бодрее. Только глаза оставались теми же — ярко-голубыми и смотрящими всё так же влюблённо, как тогда в Сухдоле.       Какие же длинные у него ресницы.       Большим пальцем он скользнул по небритой щеке, чувствуя влагу на его тёплой, ещё смугловатой после летнего солнца коже. Поднялся выше по виску, смахивая прилипшую ко лбу прядь. Индро молчал, но и не возвращался к шоссам, смиренно ожидая, что ещё сделает Птачек, а тот и не знал, что сказать. Если бы не всепоглощающее чувство стыда, разверзнувшееся внутри, он бы давно поцеловал его. Не с жадностью изголодавшегося по любви, не в слепой страсти, но почти что с отчаянием. Если возлюбить ближнего своего так грешно, зачем тогда Господь вообще это допускает? Хотя то же можно спросить и о грабежах, убийствах, лжи и прочих греховных деяниях. Людям всё одно говорят — не убей, не укради, — грозятся инквизицией, казнью, страшными пытками в аду, а им хоть бы хны. И ему тоже. Только почему-то причитать о любви к мужчине вдруг оказалось в тысячу раз горче, чем об убитых в сражениях.       — Господи, я думал, что хуже петли ничего быть не может, — голос стал тише и словно бы надломленным, когда Птачек отвернулся. — Потом что хуже голодной смерти в осаде точно ничего не будет. А правда в том, что худшее происходит здесь и сейчас, пока моя жена задыхается от одиночества в этом проклятом браке. Я ей теперь даже в глаза смотреть не могу. Она в день свадьбы такая счастливая была, влюблённая...       Ян тяжело вздохнул, прижав тыльную сторону ладони к переносице.       — И ты. Как ни гляну на тебя, всё время смотришь, будто... — в тишине комнаты раздался всхлип, и он снова выдохнул, не поворачивая головы. — Я так не хочу, Индро.       Даже расплакаться не получалось. В горле застрял горький ком, до боли давивший изнутри, нос щипало, но слёзы так и не подступали к глазам. Судорожно выдохнув, Ян хотел было похлопать его по плечу, чтобы тот не ждал, но Индро первым обхватил его руку обеими своими и притянул к себе. Сухие губы коснулись костяшек пальцев, целуя, пока он не сводил взгляда с Птачека. Сколько нежности было в этих глазах — трогательной, незыблемой, словно вся любовь мира сконцентрировалась в его сердце.       — Я что-нибудь придумаю, — Индро звучал так тихо, что Яну пришлось наклониться ближе. — Что-нибудь обязательно да сделаем.       — Да что с этим сделать-то? Библию переписать только если... Да и ты простой солдат, а я шляхтич. Хотя даже после свадьбы я здесь всё ещё ничего не значу. Что толку было женить меня, коли всем заправляет Гануш.       — Гануш, значит?       — Гануш, — выдохнул Птачек, но, заметив интерес в глазах Индро, напрягся. — Что ты удумал?       — Пока ничего. Хотя...       — Индржих.       — Раз он всё ещё при делах, можно было бы... уехать. Хотя бы ненадолго.       Ян было открыл рот, чтобы возразить, но Индро тут же перебил его:       — Подожди, подожди. Прежде чем ругаться, слухай. Других вариантов немного. Раз с ребёнком ничего не получается, можно Ганушу наплести, мол, — Индро качнул головой в неопределённом жесте. — Допустим, захотел ты по святым местам проехаться, помолиться как следует, авось поможет дитём обзавестись. Не знаю, шляхтичи вообще таким занимаются?       — Индро, это паломничество. Гануш, конечно, с ума сходит, но не до такой же степени.       — Да не про паломничество я... — он вздохнул. — Хотя бы скажи, что просто хочешь края родные повидать, мысли в порядок привести. Не в Рим пешком же собрался.              — А ты?       — А я как обычно рядом, куда мне деться-то.       С Индро он бы пошёл хоть на край света. Хоть в Иерусалим, хоть до Рима, хоть на поиски Грааля и драконов — лишь бы с ним, чтобы в любом уголке мира оказаться дома. Но отправиться в паломничество? Или что это, невинное дружеское путешествие в дальние края? Да хоть как назови, смысл всё тот же — Гануша затея не убедит. Мало того, что жена до сих пор не на сносях, так он ещё и уехать вздумал; наглее будет только пёс, что крадёт у вельможного пана из тарелки.       — Двое близких друзей путешествуют по Чехии, потому что один из них не может заделать жене ребёнка... — задумчиво протянул Ян. — Дурацкая это затея, Индро. Гануш не купится.       Индро это явно не впечатлило, но спорить он не стал.       — Не ёрничай, я просто предложил. Авось утром придумаем что получше.       «Мне бы твой оптимизм, — подумал Ян, — мне бы твою уверенность в завтрашнем дне и в нас».       Возвращаясь к себе, последним, что он ожидал увидеть, была неспящая Йитка. Приоткрыв дверь как можно тише, Ян чуть не дёрнулся от испуга, заметив её возле камина с книгой. Тёплый свет проходил сквозь полупрозрачную ткань её сорочки, позволяя увидеть тонкий, изящный силуэт лодыжки. Медные волосы казались огненно-рыжими — даже ярче, чем у Гинека или, прости Господи, Сигизмунда. Так прекрасна Йитка была сейчас, если бы не знание того, как разбита она была под этой красотой.       — Ты опять был у него? — спросила она, даже не глядя в его сторону. Птачек, тем не менее, виновато потупил взгляд в пол. Лгать и увиливать не было смысла — не сейчас, так когда-нибудь вскорости она всё равно узнала бы.       — Да.       — Ясно.       Столько концентрированной горечи, как в этом простом «ясно», он прежде ещё не слышал. И, справедливости ради, не мог судить её за это. Все её старания блекли перед каким-то оруженосцем даже не из самой бедной дворянской семьи. Просто потому что он появился раньше. Был ближе. И не раз спасал его шкуру из передряг, чем заслужил особый статус телохранителя. Оруженосца. Милейшего друга, с которым и на охоту веселее ездить, и вино становится слаще. Конкуренция без шанса на выигрыш.       Подойдя ближе, Ян опустил ладонь на её плечо, нежно поглаживая сквозь ткань сорочки. В этот раз она не стала отталкивать его, но он всё равно почувствовал, как напряглось её тело за долю секунды.       — Как только... — непросто было облечь такие мысли в слова, но Ян всё же постарался. — Как только появится ребёнок, ты тоже можешь найти себе кого-нибудь. Я не против — так будет честно.       Йитка повернулась так резко, что он тут же отпрянул, сделав шаг назад. Лицо, укрытое полумраком комнаты, исказилось в гримасе раздражения, но Ян готов был поклясться, что та ярость в её взгляде прожигала в нём дыры.       — То есть пока ты развлекаешься, я ещё должна ждать невесть сколько?       — Да я бы хоть сейчас рукой махнул, но если наследник вдруг будет, например, чернявый как ворон, вопросов будет непочатый край.       — Тогда давай постараемся, чтоб была не ворона, а пташка поблагороднее. Коль тебе угодно, хоть Индржиха представляй, мне уже всё равно.       От этих слов аж передёрнуло. Представлять Индро, очевидно, было не то что неловко, а стыдно; до той степени, что приходилось одёргивать себя, не позволяя фантазии разыграться дальше, чем следовало бы. Но всё же это кое-как да помогло. Ян и раньше пытался, думая, что привычный образ хотя бы в голове облегчит процесс, но одной картинки было мало. Женская грудь, округлая и мягкая, совсем не похожа на его, крепкую и покрытую слоем жестковатых волосков. Не было и колкой щетины, и дрожащего кадыка, и низких басовитых стонов. Больше всего недоставало его запаха. Тягучий, мускусный, почти всегда вперемешку с потом и ещё какой-нибудь грязью — с дороги, из кузницы, с тренировочного боя, а подчас и настоящей битвы, когда от него чуть ли не смердело запёкшейся кровью. Индро каким-то образом всегда находил, где вымазаться, а Ян, сколько бы ни жаловался и взашей гнал его мыться, находил в этом что-то особенно возбуждающее. Муса говорил, что у купцов Восточного мира есть нечто, что зовётся aphrodisiacus. Запах у него настолько притягательный, что может соблазнить любого, будь то женщина или мужчина. Надо было спросить его, пока была возможность, не был ли Индро сам этим aphrodisiacus, — так, чтоб знать наверняка.       Кое-как, но он всё-таки смог представить, будто руки на его плечах принадлежали не Йитке, а Индро. Как и бёдра, и томные вздохи от каждого толчка, и ощущение узости от сжимавшихся вокруг мышц. Какие мысли, такие и результаты. Оргазм пришёл намного быстрее, чем он ожидал; в отличие от Индро ему всё же хватило выдержки не толкаться в беспамятстве, причиняя Йитке боль. Уткнувшись ей в плечо, он низко простонал, крепче сжимая её бёдра. Сердце билось так, что пульс колошматил по вискам с силой, вот-вот готовой лопнуть сосуды. Голову заполнила пустота — всего на миг, но каким же блаженством было хоть раз не слышать голос своей тревоги.       На мгновение Ян даже вспомнил, что любит в женщинах: все они мягкие и нежные на ощупь, округлые ровно там, где должны быть. Йитка была такой же. Миниатюрной по сравнению с какой-нибудь банщицей, но всё ещё женщиной с формами, и вот за них-то Птачек с удовольствием хватался сейчас. По-видимому, ей это нравилось. Она ахнула и подалась вперёд, стоило ему скользнуть рукой под неё, хватая за зад. Ян тотчас поднял голову и впервые за долгое время увидел в её глазах вожделение. Алые щёки, блестящие глаза, прилипшие к мокрому лбу волосы и едва уловимая полуулыбка. Когда-то давно — по ощущениям будто в другой жизни, — она смотрела на него так же, ожидая чуда первой брачной ночи, но его так и не случилось. Точнее произошло, но с большим опозданием.       На простынь стекло немного семени, когда он вышел из неё; большая часть же осталась внутри, давая скромную надежду. Получится ли с первого раза? Одному Господу известно, но молиться теперь придётся усерднее.       — Прости, обычно я не так быстро–       Йитка махнула ладонью, даже как будто улыбнулась шире.       — Лучше так, чем никак. Я уж дальше как-нибудь сама.       — Сама?       — Ну я же не вчера родилась, — она коротко усмехнулась. — Годы одиночества творят с женщиной страшные вещи.       Обделённой той ночью она всё же не осталась. Птачеку хватало терзаний души, но менее угодливым его это не делало. Да и стоило загладить вину за предыдущий раз, а заодно напомнить себе — и ей, — что он не забыл, каково быть с женщиной в постели. Однако гораздо позже, когда Йитка уже спала, свернувшись в его руках, Ян вновь ловил себя на одной и той же мысли. Неужели так будет всегда? Образы чужого, хоть и желанного тела вместо настоящего, лишь бы выполнить «долг»; как будто никогда ему женщины и не нравились толком, а спал он с ними только для вида. От того секундного возбуждения от прикосновения к ней легче не стало. Что толку, если потом он всё равно думал об Индро.       Грешно всё это, думал Птачек. Одно сплошное грехопадение, хоть и не самое страшное в его жизни. Поможет ли индульгенция? Только если у Богуты, хорошенько напоив его, чтоб поутру не вспомнил. Ходил ли Индро когда-нибудь к нему с этим? Как будто бы и нет, но в то же время он был ему ближе, чем Ян. Как будто бы это имело смысл — Индро-то ещё хуже, чем ему. Шляхтичу от виселицы за содомию — «ну и словцо придумали», — отвертеться несложно. Оруженосцу же, да ещё и крестьянину, такое с рук не сойдёт, если только кто-нибудь не вступится за него хорошенькой суммой. С индульгенцией хоть на душе легче, а со спокойной совестью, как известно, и молчать проще, и греху предаваться не так страшно.       Йитка шевельнулась в его объятиях, и он прижал её ближе, уткнувшись губами в её макушку.       Вопреки его словам, мысль у Индро была совсем не дурацкая. Если им повезёт, о тяготах плотских утех можно будет забыть надолго, но на сколько хватит его терпения, если ничего не получится с первого раза? Месяц, полгода? Пара недель? Терпеть, измываясь друг над другом, однажды станет настолько невыносимым, что Йитка попросту сбежит — или, того хуже, наложит на себя руки. Этого Ян себе не простит. Любить её как жену он не мог, но как близкую по духу и мысли женщину, как боевую подругу навроде Катерины — более чем. Любовь же обязывает заботиться о ближних своих, и высшим проявлением этого сейчас будет избавить её от бесконечных расспросов хотя бы на время. Может, это «паломничество» и впрямь поможет. Свежий воздух полезен и, говорят, уравновешивает гуморы в теле, а следовательно может помочь. Да и Богуту навестить не помешает — куда его, интересно, жизнь завела сейчас?       — Ну Индро, ну пройдоха, — прошептал Ян себе под нос, закрывая глаза.       Затяжной ливень поутру вернул Яна в ночные размышления. За завтраком кусок в горло не лез, пока он воображал себе, как можно убедить Гануша. Как объяснить такому человеку, что это путешествие не просто очередная прихоть юного шляхтича, а самое что ни на есть очищение тела и души? Упоминание наследника в равной мере может и заинтересовать, и разозлить его; значит, стоит зайти издалека. Хворь? Нет, тогда закажут лекарей из Праги. Может, взаправду сказать, что едет в паломничество? Пальцем у виска покрутят, но куда против Библии попрёшь? Об истинных целях говорить вообще не стоит — Индро и слова брякнуть не успеет, как полетит на виселицу. До самого полудня Ян бродил словно отрешённый от мира. Мысли приходили, но ни одна не нравилась ему. Всё получалось как-то шатко, неубедительно; частью души он понимал, что думает о Гануше слишком уж много и тот проще, чем кажется, но в должной мере это не утешало.       В конце концов, не выдержав, он пошёл к Индржиху. Найти его было несложно: даже несмотря на проливной дождь, замок был последним местом, где он мог находиться. Как и юного пана, его тоже тянуло прочь из заточения четырёх стен, пусть даже самых просторных. Не от страха, разумеется, скорее от его свободолюбивой натуры. Поэтому его можно было искать в первую очередь на ристалище, в стойле или, как сегодня, в кузнице. Ян застал его, пока он натачивал меч. На смену броне пришла обычная одежда качеством чуть лучше, чем крестьянские обноски; поверх неё был кожаный фартук, едва ли не дочерна закопченный и стёртый. Искры летели от клинка, тая ещё до того, как долетали до земли. Дождь зарядил с пущей силой, заставив батраков разбежаться под карнизы крыш и лестницы. Ян тоже нырнул под крышу кузницы и только тогда заметил, что никого, кроме них с Индро, здесь не было. Лучше момента для разговора не найти.       Пришлось прокашляться, чтоб привлечь его внимание, но когда тот поднял голову, всё самообладание Птачека посыпалось как по щелчку пальца.              — Индро, я... — он ещё раз кашлянул, — был неправ. Касательно твоей идеи.       Боже милостивый, как всё-таки сложно признавать свою неправоту — особенно перед ним.       — Та-ак, — Индро убрал меч с точильного круга, с любопытством глядя на него. Легче от этого взгляда Птачеку не стало. Желваки напряжённо двинулись. Он отвернулся, шумно выдохнув, прежде чем снова посмотреть на Индро.       — Я тут много думал и пришёл к выводу, что лучше, наверное, и правда куда-нибудь поехать. Богуту повидать, например.       — Богуту?       — Священник бы мне не помешал, честно говоря. И тебе, кстати, тоже, — он указал пальцем на него. — У тебя за душой грешков побольше моего будет.       — Зато меня в петлю за браконьерство не отправили, — с ухмылкой заметил Индро. Ян хотел было возразить, но взгляд зацепился за пальцы оруженосца. Он то ли бездумно, то ли наоборот нарочно потирал рукоять меча, совершенно того не замечая. Зато это видел Ян, и во рту у него от такого вида мгновенно пересохло.       — Тебе и без этого хватает, — чуть тише добавил он, с трудом переведя взгляд на лицо Индржиха. — В общем, как хочешь, а я тебя с собой беру. Гануш пускай хоть всё вверх дном перевернёт от злости, но я так уже не могу. С него не убудет, а Йитка хоть отдохнёт от моей рожи месяцок-другой. И мы с тобой... тоже отдохнём.       — Уверен? Вчера я совсем другое слышал...       — Что было, то быльём поросло, — отмахнулся Птачек. — Главное то, что я сейчас думаю. А думаю я, что поехать мы не то что должны, но обязаны.       Индро игриво улыбнулся в ответ и, не вставая с табурета, отвесил нечто вроде поклона.       — Как изволите, дражайший пан, — нарочито важным тоном произнёс он, за что тут же получил лёгкий пинок по сапогу, настолько же несерьёзный, как и его кривляния.       — Иди ты в жопу, — Ян с трудом скрыл ухмылку, упирая руки по бокам. — Лучше помоги придумать отмазку, а то мы так до Рождества не отбудем.       Полдела сделано. Убедить Гануша задача, конечно, непростая, но вдвоём справиться с ней было куда проще. На худой конец всегда можно задействовать трогательное лицо Индржиха, на которое поддаться мог бы даже Сигизмунд, но что-то подсказывало Яну, что обойдутся они и без этого.