Дело особой важности

      — Мне ехать надо. Фома неразборчиво пробормотал «угу» куда-то в разлет Пашиных ребер, щекоча горячим дыханием нежную кожу.       — Я на работу опоздаю, — вопреки своим словам, Паша вплёл руку ему в волосы, мелко вздрагивая, когда по его животу влажно прошелся язык, следом несильно сжались зубы, оставляя красноватый след. Этот нехитрый набор действий Фома повторил до тех пор, пока не добился Пашиного стона: долго ждать не пришлось, возбуждение снова накатывало тёплой волной. Ночи явно не хватило ни одному из них.       — Скажешь, что встречался с агентом, — мысль была здравой, Фома так удобно прижался к нему, позволяя толкнуться в свою ногу, однако внезапно проснувшаяся совесть не давала покоя.       — Нет, Фома, — Паша попробовал выбраться из-под накрывшего его сильного жаркого тела; попытка была слабой и весьма сомнительной, они соприкасались бедрами, животами, и от Пашиного небольшого движения его собственный член, уже наполовину вставший, мокро проехался по горячей коже Фомы у самого паха, заставляя Лёшу довольно застонать. — Не прокатит в третий раз, Андрей точно отчет потребует.       — Я тебе скажу, где завтра будет сделка у Шмеля и калужских пацанов. Твой Андрей тебе всё простит, — это Фома говорил Паше в шею, заставив того откинуть голову обратно на подушку, и жадно целовал его под ухом и над кадыком, провёл носом по линии челюсти и мелко прикусил под подбородком.       — С чего вдруг такая щедрость? — Паша, пусть и постепенно терял способность связно соображать, на такое предложение не мог не отреагировать. Чтобы Фома, сам — и сдал ему кого-то из братвы, пусть и не самую крупную рыбу? Ради чего, чтобы Паша несколько лишних часов пробыл в его постели? Последний вопрос был задан вслух, но звучал не настолько скептически, как хотелось бы Паше — он неприлично громко застонал на пятом слове, потому что Фома не мог выбрать момент удачнее, чтобы притереться к Паше всем собой, не переставая выцеловывать его грудь.        — Ты ко мне приехал в три часа ночи. Легли мы около пяти. Сейчас, — Фома, прервавшись на секунду, дотянулся до телефона. — Шесть семнадцать. А калужские страх потеряли, и Шмель вместе с ними. Тут, конечно, была и Пашина вина, они с Фомой еще позавчера договорились, что эту ночь проведут вместе. Но с Пашей случилась Работа — именно так, с большой буквы, его неожиданно выдернули на тройник, и, как водится, процесс затянулся. Паша написал Фоме сразу, как только понял, что не просто задержится или опоздает, а гарантированно приедет среди ночи, поэтому вполне логично предложил увидеться в другой день. Фома вместо ответа текстом перезвонил ему и сказал «всё равно приезжай, я тебя жду». Паша скомкано сказал «ладно» и отключился — чтобы за следующие пятнадцать минут у него только ленивый не спросил, почему он такой счастливый. А Паша наивно предполагал, что его невозможно было пошатнуть этим коротким «жду», от которого стало резко тепло рукам, и в животе словно что-то рассыпалось, давая энергию и силы работать дальше. Фома действительно не ложился, ждал, лично открыл ворота, светясь при этом ярче фонарей в своем дворе — на двадцать пять тысяч люменов, на минуточку. Они с Пашей неделю общались исключительно по телефону, виделись один раз — и тот издалека, издержки образа жизни у каждого из них. И это после пяти дней в Минусинске, когда они друг от друга вообще не отлипали: Паша, кажется, даже в душ ни разу не сходил один после того, как они вернули золото и сдали бандитов на руки Генке. Первая ночь в гостинице была лихорадочно-больной: Фома до последнего не признавался, что с ним случилось до того, как он нашел Пашу в горах, ровно до тех пор, пока его не скрутило в полчетвёртого утра приступом боли в спине — да так, что пришлось вызывать «Скорую». Пока её ждали, Паша все-таки добился от бледно-зелёного, обливающегося холодным потом Фомы более-менее связного рассказа — зверея с каждым словом. Если бы он только знал, что Лёху пытали те двое «быков» по приказу седого мужика-бандита, которые теперь дружно торчали в камере, им пришлось бы трагически погибнуть при задержании. Паша знал, как никто другой, что избить, не оставляя синяков, ума много не надо, нужны опыт и сноровка — Семенчук учил его методам допроса, и у Фомы не было ни одной гематомы — зато ушиб почки наличествовал. Диагноз был поставлен «на глазок» прибывшим сонным фельдшером, который только плечами пожал, когда Фома наотрез отказался от госпитализации, обколол его по брови обезболивающим и оставил им ампулы и шприцы — за определенную сумму налом, разумеется, — и даже пластинку жаропонижающего для слабо температурящего после купания в реке Паши. Его тридцать семь и девять ни в какое сравнение не шли с Фомой, прокусившим язык от боли, но на все Пашины возмущения и «придурок, тебе в больницу надо» он пробормотал «само пройдёт» и не заснул даже, а вырубился, когда подействовал анальгетик. Пашу сморило минут через сорок под боком у Фомы, на узкой кровати, где они едва поместились вдвоём — спать он вообще-то не планировал, поднял голову страх, что Лёхе станет хуже, — но после сумасшедших суток, проведенных под дождем в горах, с коротким отдыхом в убогом шалаше — они хорошо, если часа четыре смогли подремать: в обнимку, в попытках хоть немного согреться, — нормальная постель показалась манной небесной. Растолкал его сам Фома, когда время уже сильно перевалило за полдень: Паша с трудом разлепил глаза, не сразу вспомнив, где они, и что произошло, да и пробуждение было на редкость приятным — он лежал головой на Лёшиной груди, и Фома гладил его по лбу, по скуле, мягко прикасаясь. Выглядел он гораздо здоровее, чем ночью, чуть бледноватый, но улыбнувшийся широко, стоило Паше проснуться. Как будто они каждый день так проводили — никакой неловкости не было, только ровное тепло их тел, одно одеяло на двоих и пробивающийся через неплотно закрытые жалюзи солнечный свет, в лучах которого плясали пылинки. Это казалось нереальным, Пашина рука была тяжелой со сна, а щека Фомы, когда он её коснулся, — горячей и чуть колючей. И то, с каким трепетом он склонил голову, прижимаясь робко губами к Пашиному виску, и как проникновенно целовал потом, стоило Паше потянуться к нему навстречу. Они бы, наверное, до вечера так пролежали, не отрываясь друг от друга, если б не голод — напомнивший, что ели они накануне еще у костра, возле шалаша, а той тушенки определенно не хватило, чтобы компенсировать энергетические затраты от беготни по горам, и пришлось вставать. Ближайшая столовая была через дорогу, но на улице Паша с Фомой не могли понять, как им двоим пригрезился солнечный свет, которого не было — обложенное тяжелыми облаками небо неприветливо поливало город сильным ливнем. Билеты на самолет пришлось менять: у Минусинска не было аэросообщения с другими городами, ближайший аэропорт — «Абакан», а рейсы переносили из-за непогоды. Бежать было некуда, торопиться — тоже; проблемы и невзгоды, работа — всё это было за пять тысяч километров в Петербурге. Здесь они оба были никем, простыми мужиками, непонятно что забывшими в неуютном городе посреди Красноярского края, да еще и вынужденными безвылазно почти сидеть в гостинице. Паша выбирался только пару раз в местную управу к Гене, тот шумно сокрушался, что дорогому гостю испортили визит — знал бы он, что Паша за последние года три не был так счастлив. Пять дней были по-тюленьи ленивыми, они с Фомой валялись на сдвинутых кроватях, играли в забытые предыдущим постояльцем шахматы, смотрели фильмы на планшете Фомы — взятом им изначально для рабочих вопросов, но так с этой целью и неиспользованном, — и добирали прикосновения и ласку, до этого безжалостно у них украденных жестокой судьбой. Паша и не подозревал, что может так гореть, с ума сходить от целомудренных почти касаний, на многое рассчитывать не приходилось — Фома бодрился, конечно, но смог вернуться к привычной жизни без обезболивающих только на четвертый день. И все равно неугомонно раз за разом целовал первым, гладил, ласкал — и Паша не мог сказать «нет» и, положа руку на сердце, не хотел. Оборвать всё то, что они едва обрели, было выше его сил, но притормаживать по возможности, давая выдохнуть и не позволяя излишне напрягаться, он мог и делал это. Выспались они, кажется, на год вперёд — вернее, Паша так думал, пока не вернулся к работе, — но воспоминания грели душу: о том, как в полумраке небольшого гостиничного номера, надежно хранившего их тайное счастье, Паша снова и снова проваливался в дрему в объятиях Фомы, когда того нагоняло действием анальгетика, и он каждый раз смотрел виновато, на что Паша неизменно шептал «всё в порядке, спи, я здесь», и плотнее прижимался к нему. В день перед вылетом они гуляли по городу среди шумного праздника, одуревшие от человеческой толпы и собственной теплой близости — и никто на них не обращал внимания, пусть Фома и выделялся костюмом среди простых людей, и Паша бессознательно лип к нему плечом, боком, щекой — когда наклонялся к путеводителю, который его не интересовал совсем, но возможность лишний раз незаметно коснуться воодушевляла. Реальностью накрыло в Пулково, Паша, как сейчас помнил, замер у выхода из аэропорта возле дверей, ведущих на парковку. Фома мягко оттеснил его в сторону с прохода — и в слепую зону камер, — позволяя продышаться, и на рваное Пашино «что мы будем делать?», не задумываясь, твёрдо сказал «жить» — и смотрел при этом тем новым, привезенным из Минусинска взглядом, родившемся в хитросплетении гор и высоких лесов их совместного путешествия, пусть даже за преступниками; маленькой комнаты со старыми советскими обоями и пружинными кроватями, разделенными на двоих долгожданными признаниями; бесконечными пальцами, руками, губами и томной неге. Предать всё это Паша не мог — и, самое важное, не хотел, запрещая самому себе спасовать. Если бы он теперь струсил, назвал всё это ошибкой, Фома бы его понял. И смог бы простить, он всегда прощал — и ему бы было больно, но ради Паши он сделал бы вид, словно ничего не произошло. Остался бы его другом, близким человеком, вернул бы всё на круги своя и никогда не попросил о большем. Большего хотел сам Паша. Как сказать Тане, он не знал, но, на его счастье, она поняла всё чуть ли не с порога, увидев Пашины загнанные глаза. Усадила его за стол, налила чай и попросила «расскажи». Как можно было выразить словами то, что он что испытывал, Паша не представлял, но, после прозвучавшего имени он мог, наверное, и не продолжать: Таня вдруг улыбнулась и покачала головой, едва услышав о Фоме, и дотронулась осторожно до Пашиного колена, останавливая его нескладную речь.       — Да я все понимаю, ваша… — она чуть замялась. — Дружба старше самого Христа, что тут скажешь. Кто я такая, чтобы вставать между вами? Это всегда был вопрос времени. Паша ожидал услышать, что угодно, даже получить скандал и вполне заслуженную пощечину, но Таня так искренне говорила, и ни тени обиды или попранного доверия не было в ее глазах. Где-то в своей жизни Паша все же сделал что-то хорошее, чтобы связать — пусть ненадолго — себя с настолько понимающим и мудрым человеком.       — Как-то это все неправильно, — Паша закрыл лицо руками, надавил с силой на закрытые веки до ярких калейдоскопических пятен, напоминающих стереокартинки, которые он в детстве любил рассматривать. За причудливыми точками, узорами из геометрических фигур прятались животные и птицы, машины и люди, и в восемь лет это было увлекательным развлечением. А в сорок Паша наконец рассмотрел самую важную картинку. На ней всегда был Фома.       — Что тогда, правильно, а, Семенов? Бегать всю жизнь от своих чувств, от правды? Он тебя ждет, дурака, — Таня его насквозь видела, все Пашины мысли и сомнения. Паша накрыл ее руку своей, когда Таня заботливо обняла его и, прервав затянувшееся молчание, сказала так же уверенно, как несколькими часами ранее в аэропорту Фома:       — У вас всё будет в порядке. И Паша поверил — им обоим, и Тане, и Фоме, и только поэтому лежал сейчас бережно заласканный, и водил пальцами по Лёшиному плечу, груди, соединяя невидимыми линиями рассыпанные по его коже крошки-родинки. А ведь можно было собирать их и губами, обвести каждую языком… Фома чуть перелёг, послушный Пашиным рукам, подставляя ему лопатку, шею, сам прихватывал его тихонечко ощутимыми поцелуями и укусами, где доставал. Почти отвлёк — но Паша вспомнил, что они о чём-то разговаривали.       — А тебе никуда не надо? — спросил Паша уже больше для галочки, не готовый услышать положительный ответ: от каждого прикосновения Фомы его окатывало жаром, Паша сжал его ноги своими бедрами, не позволяя и дёрнуться. Фома замычал от удовольствия, смаргивая пот с ресниц, но всё-таки нашел силы ответить:       — Переживут, — и снова жадно поцеловал. fin.