Но он всё равно любит дождь

      Он чувствует это, когда июль красит дневное небо в цвета гранита. Сезон дождей ощущается водой в кроссовках, ароматом мокрых листьев под зонтом и сокрушением стены, что он в мыслях давным-давно стойко оклеймил «быть не может».       В такт ветру на чьей-то оконной раме звенит стеклянный колокольчик фурин. На нежно-синем цветке блестят капли дождя, а может, просто потерлась старая краска — Сугавара перебирает в памяти чужие слова и чужие чувства, встречает тебя не украдкой, а глаза в глаза, как не позволял себе, пожалуй, никогда раньше.       — Я разбила ему сердце, да?       Ты замираешь перед ним — взлохмаченная, ошарашенная, с сыростью, спутанной в волосах, — оттягиваешь мокрые рукава кофты на пальцы и одним только видом вынуждаешь чувствовать ледяные иголки по коже, словно солнце за тучами, стыдясь, отвернулось от вас, а следом — лето неожиданно сменилось осенью.       — Ты что-то ему сказала?       Сугавара закусывает губу и слова, которые не хочет произносить. Он подходит к тебе, накрывает вас зонтом и добавляет по-доброму, осторожно, почти не шевеля губами и старясь не выдать голосом трепет, неприятно шелестящий в горле:       — Между вами что-то произошло?       Ты качаешь головой и улыбаешься — откровенно, как всегда — от всей души, будто вовсе не в твоих глазах ещё чуть-чуть и затрещат разрывами узоры капилляров, будто вовсе не от твоего выцветшего вида Сугавара мечтает превратиться в ветер, чтобы смахнуть невидимой ладонью влагу с твоей щеки (не дождь, конечно же, не он).       — Я просто сказала ему правду. Сказала, что не люблю.       Да, теперь Сугаваре становится стыдно. По-настоящему — до острого зуда в груди, до колючего жара на щеках и слабости в коленях, которые вот-вот подогнутся, не выдержав мерзости, хлынувшей грязной лужей из-под ящика с похороненными желаниями.       Да. Конечно, да. Ему очень хочется срастись с тенями в углах улицы и затаить дыхание — настолько цветы под плоскими костями кажутся неправильными и чужими, — ещё немного и толстенные стебли прорежут черепную коробку, а он — расплачется и сдастся. От чертовой безысходности, от радости, от нечестной любви и надежды, которые так сложно спрятать — продолжают таращиться не отрываясь, сколько ни изворачивайся оправданиями и самовнушением.       Но Сугавара сильнее, чем думает — сжимает зубы, сдерживается.       — И… — вдруг вздрагивает, опомнившись, — что он тебе ответил?       — Сказал, что всё в порядке, — Сугавара больше не смотрит в твои глаза, не может, но отчетливо представляет небесно-синий, уступивший серости грозовых туч, воображает корабли-зрачки, застрявшие посреди шторма в десять баллов. — Думаешь, я сделала ему больно?       — Да, — совсем без вины отвечает.       Он это не со зла. Хочет быть нежнее, добрее, возможно, по-мягче, но какой смысл пить надежду от болей в животе?       Он и сам не понаслышке знает, продолжает хранить правду между сжатыми пальцами в кармане олимпийки «Карасуно»: мир помешан на своих истинах. Первые ростки — после корней, солнце и утро — после туч и ночи, а невзаимные чувства — боль. Иногда горькая, иногда ядовитая, чаще — острая, как новенький саморез, вкрученный в дерево: неверный шаг, и всё — неисправимая трещина.       Но надежда всё-таки хуже.       — И что мне теперь делать?       Сугавара уповает на тревожные капли воды — точно щебень, жестко бьющий прозрачный зонт и листву, — надеется, что гулкие удары дождя задушат сумасшествие под его рёбрами и ты не услышишь отзвуков сердца, которое вот-вот лопнет и посыплется осколками прямо в лужи.       — Я думаю, — начал спокойно, удивляясь тому, насколько нежно и уравновешенно звучит его голос, — для начала тебе стоит перестать себя винить.       Неожиданно тёмное небо разит белая расщелина — яркая вспышка. Молния. Бренчание капель перебивает удар грома, а следом ливень бьет с новой силой, укрывая вас плотной серо-зеленой стеной. В вашей маленькой, скрытой от чужих глаз «комнатке» под зонтом и пропахшей мокрым асфальтом, впервые за этот день, Сугавара решается сказать то, что отдается зудом по его шейным позвонкам:       — Он мой друг, я знаю его не первый год, — говорит уверенно, наблюдая за еле заметными движениями твоих рук. Они слегка подрагивают в такт пульсу — холод фальшивой осени уже протёк по венам. — Да, он может казаться неуверенным или робким (даже смешно, учитывая его вид, да?), но он намного сильнее, чем ты думаешь.       Сугавара всё же решается поднять взгляд, но смелость заканчивается на высоте твоих губ — слегка искусанных, красных, притягательных настолько, что хочется залезть в петлю.       Продолжает с невидимой печалью:       — Всё будет хорошо, — говорит, слегка наклоняясь к тебе. Ты чувствуешь тепло, исходящее от его разгоряченного после тренировки тела. — Уже завтра и ему и тебе станет чуточку лучше, послезавтра — ещё немного, а потом совсем пройдёт. Я точно знаю, что вы оба справитесь с этим. Неужели я хоть когда-то ошибался?       Ты отвечаешь улыбкой, молчанием и легким кивком. Сжимаешь края кофты.       — Такие вещи нередко случаются, да и неправильно кого-то винить. Врать ему было бы хуже, не думаешь?       — Да, — шепчешь, с трудом разлепляя мокрые губы — вкус дождя оседает на кончике языка. Твой короткий ответ звучит изморосью по его телу, как бесцветная, но негласная исповедь.       — Обещаю, что поддержу его всем, чем смогу, — Сугавара набирает в легкие побольше тяжелого воздуха и накрывает своей теплой рукой твою — холодную, изо всех сил сжимающую промокшую, измятую ткань. — И помни, что я рядом и для тебя. В любое время дня и ночи… я приду, всегда, когда буду нужен.       Твои запястья расслабляются, опускается ткань. Глубокий вдох. Глубокий выдох. Перехватываешь руку, что почти вполовину больше твоей, и очерчиваешь пальцами гладкие костяшки — в благодарность, из нежности, очевидно не осознавая вторострочья решения.       — Спасибо, Суга…       Утыкаешься лицом между его ключиц, царапаешь влажным кончиком носа впадинку под шеей и тихо-тихо смеешься прямо в воротник белой футболки, пока Сугавара распахивает пошире свою олимпийку и накрывает поочередно твои плечи, чтобы отогреть хотя бы немного.       — Я рада, что у меня есть такой друг, как ты.       Сердце Сугавары раскалывается звуками твоих слов. Дождь ворует остатки света, оставляя вас в темноте. Возможно, и солнце уже сбежало — он этого не знает — ему хочется смеяться и плакать одновременно.       — Главное, не забывай, что врать себе — ещё хуже. Хорошо?       — Да.       Надежда стекает лужами в ближайший отлив, но Сугавара всё равно любит дождь. Правда любит. Иначе не получается.