Not Mine, Never Was

Ночь. Студия. Открытый ноутбук с пустым файлом, в колонках звучала зацикленная инструменталка, к которой он никак не мог подобрать слова. Чан сидел, склонившись над столом, щёлкал ручкой, массировал виски. Он пытался. Он действительно пытался сочинить припев, но вместо рифм в голове всё крутилось одно и то же. Со Чанбин жил с Хван Хёнджином. Это был общеизвестный факт, настолько известный, что даже не требовалось уточнять. Об этом знали мемберы, стафф, фанаты. Все. Достаточно было просто вбить в поиск «с кем живёт Со Чанбин», и вот он, моментальный ответ: Хван Хёнджин. Но почему-то этот неоспоримый факт казался Бан Чану неправильным. Он понимал, что это просто реальность, не какая-то скрытая информация, не секрет, не слухи, которые можно было бы оспорить. Они действительно жили вместе, делили пространство, наверное, могли запросто болтать, пересекаясь за завтраком или ужином, знать кто и когда встаёт, кто сколько раз в день теряет носки и кто оставляет грязные кружки на столе. Это было частью их жизни. И всё же… что-то в этом его раздражало. Да и шутки про «муженька и жёнушку» вызывали у него странное чувство. Он знал, что это фансервис, знал, что они сами иногда с этого смеялись. Потому что Хёнджин — он такой Хван, лёгкий на поддразнивания, артистичный, всегда с каким-то грациозным вызовом и невозможной харизмой, что за последние годы лишь возрасла. А Чанбин… Чанбин заслуживал кого-то получше. Может быть, кого-то понадёжнее, чуть повнимательнее, кто бы не забывал выключать свет или вытаскивать ключ из дверей. Кого-то, кто был бы больше похож на Чана. На Чана, который ничего не может поделать со своим перфекционизмом, с этим упрямым желанием делать так, как ему кажется правильным. С желанием иметь то, что он хочет. Даже если это Чанбин. — Прости, что так долго. Там курьер немного потерялся, — говорит Со, входя в комнату, не подозревая, что и не уходил из головы старшего. — Бывает, — бросает Чан, не оборачиваясь. В ту же секунду в комнату заходит Хан, вытирая руки о футболку. А когда он вообще выходил? Чан, честно, не мог вспомнить. Они работали над очередной версией заглавного трека, уже двенадцатой по счёту. На экране бесконечная череда файлов с громкими названиями: Финал1. Финал2. Финал_итог. ФинальныйФинал. ФинальныйФинал1. Финал-финал. Время давно перевалило за полночь, в студии царила спокойная, вязкая тишина: щелчки клавиш, едва слышный бит в наушниках, периодические реплики и запах доставки, которую они съели почти не глядя, между дублями. Заказ Чан оформил ещё час назад из той самой кафешки, проверенной временем. Они не раз спасались её доставкой в ночные смены, когда всё затягивалось дольше, чем планировалось. — Я хочу лапшу с морепродуктами, — сказал Хан, зевая и откидываясь на спинку стула. — Но ту, что с жареными кальмарами. И остроты побольше, а то я сейчас усну прямо на секвенсоре. — Принято, — кивнул Чан, листая меню. — А ты? Чанбин лишь отмахнулся, не отрываясь от экрана. — Выбери сам. Ты же знаешь, что мне нравится. Знает. Для Со мужчина выбрал тёплый рис с омлетом и курицей в сладком соусе. Себе же — пибимпаб с говядиной, но без той ядерной приправы. Всё же любителем острого он никогда не был. Когда еда наконец пришла (с задержкой и рассыпавшимися салфетками, как водится), они, не сговариваясь, отложили ноутбуки в сторону. Комнату наполнил шелест пакетов, запах приправ и звук открывающихся контейнеров. Хан почти не разговаривал — ел молча, будто это было его последнее спасение от сна. Только под конец, откинувшись на спинку дивана, протянул с тяжёлым вдохом: — Надеюсь, это поможет не заснуть. Последнее, чего я хочу — это вырубиться во время сведения. Контейнеры опустели быстро, будто никто не заметил, когда именно. Чан проводил взглядом, как Со убирает за собой, и вдруг усмехнулся: — Или просто поставим автотюн на всю твою партию. — Гениально, — отозвался лениво Хан. — Если вы запорете песню, я всё равно прославлюсь. Как первый айдол, храпящий на бридже. Со рассмеялся, скомкал салфетку и бросил в пакет. Тогда Чан бросил взгляд на его тарелку и заметил, что та пуста до последнего зёрнышка. Он невольно улыбнулся. — Что? — Со поймал его взгляд, приподняв бровь. — Ничего, — ответил Чан, чуть тише, но улыбка осталась. Они рассмеялись, а лишь потом вернулись вернулись к работе, переслушивая промежуточную версию финального_финала1. Того самого, над которым они мучились добрых сорок минут после еды. Хан пробормотав под нос: — Давайте вернём третью версию. Она хотя бы не звучала как саундтрек к драме про развод. — Я, кстати, смотрел такую, — отозвался Чанбин, лениво щёлкая мышкой. Он допил энергетик и метнул банку в мусорку. Железный грохот: банка приземлилась на десятки таких же. — Не удивлён, — фыркнул Хан. — Ты живёшь с ходячей драмой. — Он не настолько драматичный, — машинально возразил Чанбин, но тут же вздохнул. — Хотя… сегодня утром снова занял ванную на сорок минут, потому что «свет там красивый». Стоял, фоткался в зеркало. Я даже зубы нормально не успел почистить. Хан прыснул. — Вы как пара, которая слишком рано съехалась. Две недели и уже хотите убить друг друга. — Съехались не по своей воле, если что, — проворчал Чанбин. — И вообще… Он нормальный. Просто… иногда сложно. А Чан… Чан сначала слушал в пол уха с той самой полуулыбкой, что появлялась всякий раз, когда Хан и Чанбин начинали пикировки. Всё было привычно. Почти уютно. Почти. Но когда прозвучало «как пара», что-то кольнуло. Он попытался отмахнуться. Оставаться здесь в студии, среди клавиш, щелчков мышки, полушуток. Но внутри что-то уже сдвинулось. Он бросил взгляд на Чанбина — тот как раз прищурился, надевая наушники. Сосредоточенное выражение лица, такое знакомое, до боли: как Со морщит нос, когда сомневается. Как проводит языком по губе, прежде чем сказать: «вроде окей, но можно попробовать чуть глуше». — Тут концовка более подходящая, — сказал Чанбин, снимая наушники и оборачиваясь. Чан молча кивнул. Он, может, и согласился бы, но не о треке он думал. Хан потянулся, хрустнув спиной так громко, что оба вздрогнули. — Господи, я старею, — простонал он, заламывая плечи. — Мне нужны выходные. И тайский массаж. И отключенный вай-фай. — Ты три часа назад говорил, что хочешь ещё одну подводку в бридже, — лениво заметил Чанбин. — Это было в прошлом. Я переосмыслил жизнь, — отрезал Хан, вставая. Он обернулся к ним, щурясь: — Ребят, я пас. Если кто-то хочет умереть от недостатка сна, пожалуйста. Я сваливаю. — Машину будешь вызывать?— спросил Чан, уже зная ответ. — Нет, мне полезно пройтись. И разозлиться на себя по пути. — Он махнул рукой. — До завтра. — Не забудь про референсы для второй половины, — напомнил Чанбин. — Ты забудешь напомнить мне завтра, а я забуду найти их, — сказал Хан, не оборачиваясь. — Всё как обычно. Стабильность залог успеха. Дверь захлопнулась. Остались двое. Чанбин зевнул в кулак. — Слушай, я тоже, наверное, пойду. Уже почти три. Ты останешься? — Ага. Надо одну вещь попробовать. — Не сгоришь? — Только если вместе с компом, — усмехнулся Чан. — Не смешно, — тут же отозвался Чанбин. Усталость соскользнула с его лица, и в голосе проступила резкость. — Я не хочу ещё раз находить тебя на полу в отключке. Мне одного раза хватило. Понял? Чан опустил глаза, кивнул. — Такого не повторится. Молчание повисло. Потом Чанбин чуть дёрнул уголком губ. — Ладно. Я пошёл домой. Домой. К Хёнджину. — Ага. Спокойной ночи, Чанбин-а. Он кивнул и вышел, прикрыв за собой дверь. Они все всегда называли общежитие домом. Это было привычкой: ведь проводили там большую часть своей жизни, просыпались друг рядом с другом, ели вместе, ссорились, работали, снова ели. Никто особо не задумывался, просто говорил: «иду домой», потому что другого «дома» у них давно не было. Но Чану это не нравилось. Не от Чанбина. Потому что теперь «домом» Чанбин называл то место, где его ждал Хёнджин. Потому что теперь он уходил не просто с работы — он уходил от него к нему. Чан развернулся на кресле, к работе он не вернулся сразу. Просто сидел, глядя на то место, где секунду назад стоял Со. На капюшон, который сполз со стула. На кепку, которую тот снова забыл. На наушники, небрежно брошенные на край стола, почти упавшие, как и всё, что, казалось, держалось на последнем издыхании. Перед глазами всё ещё стоял его силуэт. Растрёпанные волосы, торчащие во все стороны. Очки, съехавшие на самый кончик носа. Старое, выцветшее худи. «Хорошо, что фанаты не видят его таким», машинально подумал Чан. Потому что видеть его таким, уязвимым, настоящим, почти своим было привилегией. Только его. Почти только его. И от этой мысли почему-то стало не легче. А как-то странно неспокойно внутри, как будто он только что украл что-то ценное и не знал, куда теперь это прятать. В карманы, что заняты телефоном и ключами? Или, может быть, в каком-то сейфе? Сейфа у него не было. Или где-то глубоко в сердце? Да и там место не было, там один сплошной «бум-бум», самый быстрый бит, под такой даже они не успеют. Он тяжело выдохнул и запустил пятерню в волосы, нервно пригладив их назад, бесполезно, конечно, они всё равно торчали в разные стороны. Как мысли. Он точно эгоист. Наверное, всегда им был. Просто не хотел себе в этом признаваться. Ему хотелось удержать что-то, что больше не принадлежало ему. Верно это что-то никогда и не принадлежало ему, потому что этого что-то и не существовало. Он потянулся к клавиатуре, надел наушники. Пальцы привычно щёлкнули по мышке, прокручивая последние секунды проекта. Открылась вкладка с бесконечно знакомым битом. С тем самым переходом, над которым они спорили третий день подряд. С теми же партиями, теми же звуками, тем же сэмплом, который он уже мог воспроизвести вслепую. Он включил. Послушал. Остановил. Ещё раз. Снова. Вроде всё правильно. Вроде чисто. Ровно. Но… Мужчина снял наушники и закрыл ноутбук. Работа не шла. То ли от недосыпа, то ли от мыслей, То ли просто от того, что этот бит уже переслушали триста, нет — скорее, тысячу раз. И он давно потерял вкус. Он встал, застегнув зипку до самого горла, со стола забрал наушники чанбиновы, с кресла его кофту. Со всегда так уходил, и что-то от него всё равно оставалось. И Чан всегда, так же трепетно это собирал. Только после этого он вышел. Дорога до дома заняла чуть больше пятнадцати минут... Прохладный ночной воздух бодрил кожу, словно напоминал, и Чан шёл, не оглядываясь. Он знал этот маршрут до боли: каждая вывеска, каждая трещина в асфальте, каждое дерево в тени фонаря были знакомы, как клавиши на пианино. А мысли где-то между ритмами, отрывками мелодий, обрывками слов. И где-то среди них Чанбин. Он открыл дверь как можно тише, в коридоре тускло светил ночник. Конечно, это Чонин. Он всегда оставляет свет, чтобы Чан не споткнулся, когда вернётся со студии под утро. Официально — чтобы ничего не уронил. Неофициально — Чан давно подозревал, что тому просто нравится сама идея: маленький свет в темноте, как знак, что кто-то ждал. Так было ещё с самого первого их общежития. Вроде самого большого и одновременно самого маленького. Он стянул кроссовки, поставил рюкзак у стены, не включая основной свет. В ванной быстро умылся ледяной водой, та смыла с него ту мутную пустоту, что всё ещё пульсировала внутри. Переоделся в старую майку и выцветшие шорты, на автомате заглянув в комнату Чонина. Тот спал, раскинувшись в привычной позе: одно плечо открыто, волосы растрёпаны. Под одеялом угадывались очертания тела. Чан уже собрался в свою комнату, но вдруг позади что-то раздалось. Стук. Пауза. И снова, уже чуть увереннее. Он замер. И, практически не думая, подошёл к двери и открыл. — Конечно, — пробормотал он, едва подавив вздох. На пороге стоял Чанбин. — Хёнджин опять оставил ключ в замке, — проворчал он вместо приветствия, устало потирая висок. — Проходи, — только и сказал Чан, отступая. Чанбин шагнул внутрь. На ходу разулся, лениво пнул кроссовки в сторону, прошёл дальше — в сторону гостиной. Чан проследил за широкой спиной, которая плюхнулась на диван, заворочалась и замерла. — А где мой плед? — раздалось немного глухо. — Ммм… Думаю, Чонин постирал. Чанбин что-то буркнул в ответ, закрыл глаза и почти сразу провалился в сон.

…

Чан проснулся около полудня и, как для человека, который лёг в четыре утра, чувствовал себя неожиданно хорошо. Тело не ломило, голова не гудела, в груди не было той глухой тяжести, с которой он обычно просыпался после бессонной ночи. Он потянулся, разминая затёкшие плечи, и вышел из комнаты. В гостиной было полутемно: шторы плотно закрывали окна, но сквозь них пробивался мягкий, сероватый свет. Прошёл дождь, он это понял сразу, по прохладе, по запаху мокрого асфальта, который тянулся с улицы прямо в квартиру. На диване, свернувшись в странный кокон из какого-то пледа, мирно посапывал Чанбин. Нога вылезла из-под одеяла, рука свесилась вниз, капюшон сполз набок. Чан невольно улыбнулся. Он всё-таки нашёл ему плед ночью, хоть и не тот самый, любимый, под который тот обычно забирался, когда оставался у них. Но, судя по тому, с какой страстью младший сейчас был в него закутан, сойдёт. Он бы сказал, что Чанбин остаётся у них нечасто. Хотя Ян Чонин, скорее всего, с этим бы поспорил и принялся бы называть даты, сравнивать ночёвки дома и вне дома, ещё и припомнил бы, как однажды Чанбин притащил с собой запасные носки и зубную щётку. «Человек с намерением», — сказал бы Чонин тогда и кивнул с видом мудреца, впрочем щётка, принесённая в тот день, до сих пор у них стояла в ванной. На кухне Чан запустил кофеварку и принялся за завтрак. Нарезал мясо, разогрел сковороду. Настроение у него было такое, будто всё в мире если не хорошо, то, по крайней мере, не безнадёжно. Может, дело в дожде. Может, в тишине. А, может, в том, что за его спиной кто-то дышал ровно, как будто весь шум последних недель наконец выключили хотя бы на утро. Он как раз перевернул мясо, когда послышались шаги из коридора и, всё ещё сонный, вышел Чонин. Волосы торчали в разные стороны, футболка скомкалась на животе. Парень взглянул сначала на Чана, потом на диван, где лежал Чанбин. Прищурился. Поморгал. Хмуро повёл бровью. А потом усмехнулся. Слишком уж знакомая картина. — Доброе утро, — пробормотал он голосом ещё хриплым от сна. — Доброе, — отозвался Чан, бросив короткий взгляд через плечо. — Ты вовремя. Будет завтрак. — Я на него и вышел, — зевнул Ян, подходя ближе и вытянув шею, чтобы заглянуть в сковороду. — Пахнет обалденно. Во сколько вы вернулись? Я лёг около двух, а вас всё не было. — Я был дома около трёх, — ответил Чан, переворачивая мясо. — Чанбин пришёл позже. Где-то ближе к четырём. — М? Вы разве не вместе? — Ян моргнул, зевая в кулак. — Я думал, как обычно — одним маршрутом. — Не-а. Хёнджин опять забыл ключ в замке. Чанбин не смог попасть внутрь. Он постучал, когда я уже спать шёл. Я уж было подумал, что фанатка как-то пробралась. — Ага, классика. — Ян хмыкнул, почесав затылок. — Хотя раньше Хёнджин, вроде, таким не страдал… на ночь, я имею ввиду. Он уже потянулся взять кружку, когда откуда-то из-за дивана послышалось шуршание. Сначала лёгкий вздох, потом приглушённое кряхтение, как будто кто-то пытался потянуться. — Бин? — окликнул Чан, обернувшись через плечо. Чанбин, со всё ещё прилившим ко лбу хаосом из кудрей, приподнялся с подушки и огляделся. Глаза узкие, взгляд расфокусирован, как будто он ещё пытался понять: утро это или конец света. Через пару секунд соображения он медленно встал, не выпутываясь из пледа, и, как настоящий ночной гость, поплёлся к кухонной стойке, волоча за собой остатки сна и мягкую ткань. — Утро, — буркнул он, остановившись рядом со стойкой. — И тебе, — отозвался Ян. — Ты выглядишь как одеяло. — Я и есть одеяло, — пробормотал Чанбин, не поднимая головы. — Меня не трогать. Только кормить. — Планируем, — хмыкнул Бан. — Завтрак почти готов, принцесса. Чанбин в ответ только фыркнул и улыбнулся.

…

— Боже, Чан, с каждым днём ты готовишь всё лучше и лучше, — пробормотал Чанбин, жуя, и откинулся на спинку стула. — Я серьёзно. Это было идеально. — Осторожно, — усмехнулся Чан, не глядя, занимаясь посудой у раковины. — А то подумаю, что ты со мной из-за еды. — Ну… — протянул Чанбин с той своей полуулыбкой, — в тебе много чего хорошего, помимо готовки. Он встал, потянулся, собрал свою тарелку и донёс до раковины. Осторожно опустил в воду и потянулся за губкой. — Не надо. Я сам, — тихо сказал Чан, не поднимая взгляда. Чанбин чуть помедлил, потом пожал плечами и пошёл к шкафу у стены, где его полотенце, запасная футболка и спортивные штаны. Всё разложено как дома. — Я в душ, — сказал он напоследок, обернувшись через плечо. Их взгляды встретились на миг, прежде чем за ним закрылась дверь в ванную. Комната на секунду наполнилась тишиной. Только капли воды и лёгкий гул вентиляции. Ян, всё это время молча сидевший в кресле, отхлебнул из чашки и нарочито спокойно, почти лениво, но со знакомым прищуром, выдал: — Ты каждый раз готовишь так, будто надеешься, что он останется. Чан молчал. Сковорода в его руках чуть скрипнула из-за слишком сильного движение губкой. — Серьёзно, хён, — добавил Ян, уже мягче, но с ухмылкой. — Ты даже не даёшь ему посуду помыть. Прямо пугающе заботливый. Он сказал это легко, как шутку, но уже после того, как Чанбин ушёл, чтобы тот точно не услышал. Макнэ знал, что делает. — Может, и надеюсь, — наконец выдохнул старший. И продолжил мыть, будто ничего не было. Через какое-то время дверь ванной открылась и Чанбин появился вновь босиком, с мокрыми кудрями, переодетый в “домашнее” с полотенцем на плечах. Чонин кивнул в его сторону и с кривой улыбкой глянул на Чана: — Вот, смотри. Он же почти живёт здесь. Чанбин моргнул: — Что? — Ничего, Чанбин хён, ты знал, что с твоим появлением здесь стали вкуснее завтраки? — Не знал, — говорит Чанбин, уже проходя мимо. — Но могу и сегодняшний ужин улучшить. Если останусь. А у Чана пересохло в горле. Он знал: Чанбин так умеет. Он говорит спокойно, с этой своей развалившейся манерой быть везде «своим», и никогда не даёт понять, насколько серьёзно это было. Но это и сводило с ума, потому что, если бы Чан ответил «останься», то это ничего бы не значило. Или значило бы всё.

…

Снова студия. На этот раз важный день: все собрались, чтобы послушать результаты их многочисленных демок. Ну ладно, не сотни, но двенадцать точно, хотя нет, появилась ещё одна тринадцатая, и теперь им предстояло выбрать ту самую, что станет заглавкой. Чан, Хан и Чанбин пришли раньше остальных, хотели обсудить детали до начала прослушивания. Их первые стаканы кофе были уже пусты, разговор почти исчерпан. Скучая, Чанбин открыл общий чат и написал Хёнджину:

«Кофе бы сейчас…»

Ответ пришёл почти сразу:

«Уже в пути. Не переживайте, я всё куплю».

Чан, заглянув в экран через плечо, хмыкнул: — Попроси его ещё мне монстра взять, без сахара. Вскоре дверь открылась, первым вошёл Хёнджин, с пакетом в руках, за ним следом Минхо. — Монстр, — сказал Хёнджин, протягивая Чану банку с зелёным лого. Тот кивнул, не отрываясь от экрана. Затем он поставил холодный кофе перед Чанбином. Минхо, не говоря ни слова, подошёл к Хану и так же поставил перед ним стакан. — Я разве просил? — удивился тот, поднимая бровь. — Нет, — ответил Минхо и ушёл к стене. — Но ты бы захотел. И как будто всё нормально до того момента, пока Чан не заметил, как Чанбин делает глоток из своего стакана… и почти сразу ставит его обратно, отодвигая его подальше и уводя взгляд в сторону. Для человека, который несколько минут назад просил кофе, это выглядело странно. Чан нахмурился и подошёл ближе. Осторожно положил ладонь на плечо Чанбина не для того, чтобы привлечь внимание, а скорее тихо предупреждая. Потом потянулся за пластиковым стаканом, что стоял у края стола. Поднёс к лицу, понюхал, сделал глоток и прищурился, глядя на почти белый от молока и льда стакан, холодный до абсурда. Это было неправильно. Особенно сегодня. Если предположить, что впереди была запись, а она была, то всё было не так, как должно. Он знал, как Чанбин пил кофе в такие дни, чтобы разогреть голос, дыхание, привести себя в тонус, не слишком горячий, но и не холодный. Этот напиток был его ритуалом. — Сынмин с Феликсом немного задержатся, — спокойно произнёс Чанбин, не поднимая взгляда, вырывая Чана из потомков мыслей. Этого было достаточно. Времени с запасом. Чан поднялся. — Я на минуту, — бросил он, как бы вскользь. И вышел. В кофейне за углом Чан уже знал, что заказывать. Руки не дрогнули — всё было отработано. Горячий, с молоком, без сахара. Вернувшись, Чан поставил стакан перед Чанбином. Тёплый, именно такой, какой нужен был сегодня. Только когда все собрались и прослушали пару демо-треков и Чан вновь вышел из комнаты, Хёнджин, привлекая внимание, спросил: — Почему ты не сказал, что не пьёшь такой кофе? Ответ не последовал от Чанбина. Ответил Хан, лениво не отрываясь от списка треков: — Из-за Чана.

…

Выходной. Чонин с самого утра куда-то испарился, вроде как к Сынмину с Феликсом в общежитие, а Чан остался в квартире один. Ни встреч, ни расписаний, ни чёртовых графиков. Он и не собирался делать что-то полезное, ну, возможно, чуть вечером всё же сядет за ноутбук, так, поиграться с лирикой. Устроился прямо на кухне, закинул ноги на соседний стул, налил себе чаю и машинально потянулся к телефону. TikTok открывается сам по себе. Уже привычно. Скроллинг по кругу: лайв-клипы, фанкамы, арты, концертные нарезки. Всё знакомое до зубовного скрежета. И вроде приятно, будто смотришь на это всё со стороны. Где не нужно быть лидером. Где можно просто быть. Но потом… Алгоритм ведёт его к видео с надписью hyunbin moments. Ну конечно. Пару лайков на эдиты с Чанбином, потом с Хёнджином, и вот он здесь. Интернет, сука, всё знает. Ему сто раз говорили, не лезь. А он лезет. И вот он уже смотрит, как Хёнджин смахивает пылинку с щеки Чанбина, как тот в ответ улыбается. Как они в машине сидят слишком близко. Или вообще верх идиотизма Со трогает губы Хёнджина, угадывая, кто перед ним на концерте. А он, Чан, стоит рядом. С закрытыми глазами. Ждёт, пока до него дойдёт очередь. Ну да. Миленько. А тут ещё Хёнджин кормит Чанбина. В машине. Потом снова — губы, руки. И он, Чан, ловит себя на том, что поднимает пальцы к своему собственному лицу. Он же знает, ему часто пишут, что у него губы красивые, пухлые. Он даже верит иногда. Отдёргивает руку, но глаз не отводит. Смотрит дальше. Зачем? Хрен его знает. Следующее видео. Серьёзно? Нет, тут просто стрим. Они вдвоём, ржут в унисон, что-то дурацкое, легко, по-своему и так похоже. Вот оно, вдруг щёлкает. Они ведь правда похожи. Не только потому что красивые, нет, это ладно. Они по сути похожи. Легко загораются, легко шутят, легко тянутся к людям. И к друг другу, вот беда. Похожи как пазл. Как будто разные части одного человека. Он сидит и смотрит, как Чанбин улыбается, наклоняясь к Хёнджину, а тот отвечает той же самой энергетикой. С ним так не выходит. Он другой. Требовательный. Трудолюбивый до идиотизма. Джисон как-то сказал шутя, но, как водится, в каждой шутке «С тобой это уже не про любовь, а про жёсткий трах работы». И Чан тогда только хмыкнул, потому что, чёрт возьми, ну да. Похоже на правду. Но дело не в том, что он работает. Дело в том, как он работает. Он не может остановиться. Он всегда хочет лучшего. Только вот его «лучше» не то, к чему привыкли остальные. Поэтому с ним и сложно. Он просто хочет как лучше. Даже если его «лучше» давно уже отличается от общепринятого. Даже если оно — слишком жёсткое, слишком выверенное, слишком сильное. Он перелистывает очередное видео с таким спокойствием, которое само по себе уже должно настораживать. И снова: они двое. Близко. Почти в обнимку. Хёнджин что-то шепчет, а Чанбин улыбается уголками губ, тем редким, почти неуловимым выражением, которое Чан раньше считал своей личной победой. Потому что Со, вообще-то, не тот, каким его представляют. Все думали: Чанбин открытый, эмоциональный, громкий. Да, громкий — это правда. Он всегда говорит с силой, смеётся так, что стены дрожат. Он не умеет быть «тише». Он входит в комнату, как удар, и весь в ней. Но это не значит, что его легко понять. Или что он «всё показывает». Это просто его способ быть. Со шумный, потому что внутри много и всё кипит. И если не сбрасывать, разнесёт к херам. Он держится действиями, не словами. Заботой, а не жалобами. Он смеётся, когда устал, и только те, кто его знает, слышат в этом усталость. И это в Чане не ревность, он бы признал ревность — ревность проще. Это что-то другое. Это как если бы кто-то чужой просто сел на твоё место за столом. Даже не глядя на тебя. Тебя, который знает, какой Чанбин, как он многое замечает, но редко говорит. Чан видел это десятки раз. Как он молча подаёт Сынмину стакан горячего молока, если у того садится голос. Как кладёт ладонь на плечо Чонину, когда тому плохо, даже если сам на грани. Как заслоняет Джисона от камеры, когда у того лицо становится стеклянным. Он знал, как выглядит эта тихая забота. Как она ощущается. Он помнил, как однажды сам выгорел. До тишины в голове, до дрожи в руках. И Со тогда просто сел рядом. Не тронул. Не спросил. Только потом, не глядя, бросил: — Ты ел сегодня? Никаких «тебе нужно». Никаких «давай поговорим». Просто еда — через полчаса, с тем самым соусом, который Чан всегда заказывал, даже не думая. Он моргнул. Он бы мог быть лучше, чем Хёнджин. Ну, хотя бы попробовать. Он умеет готовить. Он знает, какой кофе нужен утром. Знает, когда у Со записи, когда он волнуется, когда болит горло. Он знает, где у него болит, даже когда тот сам не говорит. Просто… если бы был шанс. Экран дрогнул. Оповещение всплыло вверху: jutdwae добавил(а) новую сторис в close friends. Чан замирает. Экран в руке гаснет, но палец уже потянулся вверх, по старой памяти, привычным движением. Чёрный экран. Потом картинка. Сторис. Для близких. От Чанбина. Никаких фильтров. Никаких подписей. Только сторис — в зелёном кружке, только для своих. Хёнджин и Чанбин, снятые со спины на плохо освещённой кухне. Один на столешнице, в домашних шортах, ноги свисают вниз, как у ребёнка. Чанбин стоит рядом, спиной к камере, голый торс, растрёпанные волосы, даже без лица понятно: это он. Спина узнаётся сразу. Потому что Чан смотрел на неё — долго. Часто. Он даже не знал, почему, но именно спина всегда резала по-живому. Может, потому, что что это красиво. Просто что-то в этом было — что-то, что он никогда не формулировал словами. А может, потому, что он видел её в других ракурсах. В раздевалке. В зеркале. В полутьме после репетиции, когда тот сваливался на диван, не выдержав. Это была его память. Личная. Негромкая. Для стэй это был бы, наверное, контент века, седьмое чудо света. Им не часто удаётся увидеть даже намёк на такое. Но для Чана... дело даже не в торсе. В спине. Он всегда смотрел в спину. А теперь — сторис. На всю ширину экрана. В зелёной рамке. Для кого-то, кто называется «близкий». Всё было бы проще, если бы это просто видел интернет. Тогда хотя бы можно было сделать вид, что ты не смотришь. Что не замечаешь. Что это для тебя. Но это — сторис для «своих». Снятая явно не кем-то посторонним. Не случайно. Он позволил это показать. Он хотел это показать. Пульс Чана стучит в висках. Он швыряет телефон на диван. Не потому, что злится. Потому, что не может больше держать. Он ненавидит это чувство. Эту пустоту, которая всё больше похожа на провал.

…

Зал чуть гудел, не от звука, а от усталости. Воздух был пересушен вентиляцией и пропитан потом, тяжёлым дыханием и чужим телом рядом. Все восемь — в зале. Кто-то потягивается, кто-то уже сидит на полу, раскинув руки. Последний прогон. Чан стоит у стены. Спина прилипла к зеркалу, отражение смотрит зло, будто обвиняет. В центре Хёнджин тянется, затем делает пару движений вхолостую — и откуда в нём только силы, непонятно. Чанбин рядом откидывает с лица чёлку, тяжело дышит, но всё равно смеётся. — Я реально щас башкой в Джисона въехал, — фыркает он. — Потому что у тебя мозг в заднице, — вяло отбивается Джисон. — У него там шестой центр равновесия, — добавляет Хёнджин, и они оба хохочут. Не то чтобы это было особенно смешно — скорее усталость расправила порог восприятия и теперь позволяет смеяться над любой мелочью. Внутренняя шутка, чужая, но для них двоих очевидно близкая. Чан смотрит на них и не смеётся. Он даже не сразу понимает, что именно его тревожит. Кажется, дело вовсе не в шутке. И не в том, что они смеются. А в том, как они рядом. В том, с какой лёгкостью касаются друг друга, будто это естественно, привычно, будто давно позволено. Хёнджин, всё ещё смеясь, кладёт ладонь на плечо Чанбину, сдвигается чуть ближе, говорит что-то — вполголоса, не для остальных. Чанбин откликается так же тихо, поворачивает голову, улыбается, и эта улыбка, простая, открытая, кажется Чану чересчур. Он не двигается. Слышит, как Хан просит воды, как Чонин уговаривает Минхо повторить сложную связку, как Феликс утомлённо, но спокойно говорит: — Давайте, парни, ещё два раза — и всё. Но всё это тонет в фоне. В ушах — только голос Чанбина, только приглушённый смех рядом, только чужая рука на его плече. Чан делает шаг. Неосознанно. Не в их сторону, а просто ближе. Чтобы уловить слова, чтобы понять, о чём они. И всё равно не слышит. Только видит как Хёнджин кивает, морщит нос, как взмахивает волосами. Как Чанбин снова усмехается, легко, свободно, почти беззаботно. И Чану становится невыносимо. Нахрена ты так улыбаешься, когда с ним? Он моргает, старается прогнать навязчивую мысль, но она не уходит. Возвращается с каждой мелочью, цепляется за всё подряд: за то, как легко их плечи сливаются в касании, как они переглядываются, словно без слов, как двигаются в унисон, будто делали это тысячу раз до — и делают теперь, будто бы нарочно. Как будто чтобы он увидел. Как будто ему в лицо. И он почти уверен, что Чанбин на секунду посмотрел на него. Или ему показалось. Или он просто хочет, чтобы показалось. — Ещё предпоследний прогон — и на сегодня всё, — говорит кто-то сбоку. Кто — уже не имеет значения. Музыка включается. Без отсчёта. Без предупреждения. Всё сдвигается в движение. Чан встаёт в линию. Автоматически. Спина выпрямлена, плечи опущены, мышцы включаются по щелчку — привычка сильнее мысли. Всё выучено, доведено до бессознательной точности. Шаг в шаг, угол в угол, переход по счёту. Он двигается правильно, так, как должно быть. Но в теле пусто. Ни огня, ни злости, ни азарта. Один только холод, ровный и глухой, как фон. Работа. Сбоку — Хёнджин и Чанбин. Он не смотрит прямо, но угол зрения цепляется. Как двигаются, как синхронно тянут руки, как будто заранее знают, что делает другой. Чан замечает поворот, столкновение, мгновение, когда Хёнджин смотрит на Чанбина, как будто проверяет — тут ли он, держит ли ритм. И Чанбин улыбается. Опять. Легко, будто это всё ничего не значит, будто всё — игра. Опять эта реакция. Опять ты только на него так смотришь? Чан сбивается на долю секунды. Почти незаметно. Почти — если не знать, что он никогда не сбивается. Никто не подаёт виду. Никто, кроме него самого. Он возвращается в темп, догоняет, доводит до конца, но финальная поза встаёт в теле с задержкой, будто скомканная нота. Музыка обрывается. Хёнджин смахивает пот с лба и фыркает, мол, пора менять лёгкие, потому что свои уже не тянут. Чанбин смеётся. Какого-то чёрта он снова смеётся, Чан не слышит, над чем. Ему уже плевать. И в какой-то момент это оказывается последней каплей. — Да прекратите уже ржать, — говорит он. Голос тихий, но в зале будто бы на секунду гаснет свет. — Вы вдвоём или в цирке работаете, или я просто не понимаю, как вы вообще хоть к чему-то относитесь серьёзно. Тишина встаёт плотной стеной. — Чан... — медленно говорит Джисон. — Ты чего? Хёнджин поднимает бровь. — Мы мешаем? — Да нет, вы, блять, вдохновляете, — сухо бросает Чан. Чанбин отрывается от стены и подходит ближе, на ходу вытирая лоб: — Эй. Мы просто разрядили обстановку, все устали. — Ага, только вот разбавляет вы её каждый раз одинаково. — Чан смотрит уже прямо на Хёнджина, не обращая внимания на Со. — И каждый раз создаётся ощущение, что никого, кроме вас двоих, тут просто не существует. — О, начинается, — усмехается Хёнджин. — Прости, что не вписываемся в твоё представление об идеальной рабочей атмосфере. — Да ты вообще вписываешься только в свои селфи, — огрызается Чан. — А потом удивляешься, почему к тебе относятся как к картинке, а не к человеку. Чанбин поворачивается к нему, делает шаг ближе, осторожно касается плеча, чтобы тот пришёл в себя, как это обычно работало. Но Чан даже не поворачивается. Он смотрит сквозь него, будто мимо, будто его там вообще нет. И в этот момент Чанбин вдруг вспоминает одну из трансляций, ту, где всё пошло не так. Свет, звук, тайминг. Все бегали, пытались спасти эфир, а Чан в бешенстве шипел в сторону стаффа коротко, почти не подбирая слов. Не потому, что ненавидел, а потому, что сломалось, потому, что кто-то должен был быть виноват. Вот и сейчас он чувствует себя точно так же. Стаффом. — Эй, хватит. Это уже лишнее. — Да? — Чан смотрит мимо. — А может, не хватает? Может, хоть кто-то должен сказать тебе, что ты перегибаешь. — И ты решил быть этим кем-то? Серьёзно? — Да. Потому что, в отличие от тебя, я хоть иногда думаю, как наши действия влияют на остальных. И тогда рядом оказывается Феликс, который смотрит на Чана ледяным взглядом. — Охладись, — спокойно говорит он. Слово, которое звучит не громко, это не приказ, это граница. Чёткий знак: хватит. В этой команде это слово не обсуждают. Если его сказали — ты уходишь. Без споров по типу «это он начал», без объяснений, без последнего слова; ты пьёшь воду, дышишь, ходишь вдоль пустых коридорчиков. Чан сжимает челюсть, смотрит вперёд, ни на кого не глядя. Как давно ему такого не говорили? Он стоит ещё пару секунд и всё-таки выходит. В комнате снова начинается движение. Кто-то тянется за полотенцем, кто-то берёт бутылку, кто-то делает вид, что занят делом, лишь бы не смотреть друг на друга. Феликс выдыхает, убирая волосы со лба. Разворачивается и останавливает взгляд на Чанбине. — Ты в порядке? — Да, это... он разве на меня кричал? Феликс прищуривается. — Ну... вроде как на тебя. Чанбин качает головой. — Он... он даже не смотрел на меня. Пауза. — Ты заметил? — почти шёпотом. — Я был рядом, просто как мебель… Феликс опускается на лавку, смотрит на него внимательно и только потом говорит: — Ты думаешь, он злился на Хёнджина? — Я не знаю, — честно признаёт Чанбин.

…

Судьба к Бан Чану никогда особенно благосклонной не была. Она, скорее, любила подшучивать, вовремя сунуть палку в колёса, подбросить ироничный рояль в кустах, а потом ещё и хлопнуть дверью. Хотя… это было бы слишком романтично. В действительности имя у этой судьбы было прозаичное — расписание. А по расписанию на следующий день Чана ждали съёмки клипа Escape вместе с Хёнджином. Иронично, правда? Может, со стороны могло показаться, что он недолюбливает Хёнджина. Или даже злится на него. Но это не так. Он любил всех своих мемберов, по-разному, но честно любил. А Хёнджин… Просто… последние пару недель всё сложилось не в его пользу. Так что, ложась спать глубокой ночью, Чан с удивлением поймал себя на мысли, что не хочет видеть Хёнджина. Завтра. Не потому, что ненавидит. А потому, что не знает, как смотреть на него, когда знает правду о себе: что он сорвался не на всех. Что злился не на всех. Бан Чан злился на Хван Хёнджина. Когда он приехал на площадку съёмок на следующее утро, то, как бы ни старался держаться, всё равно чувствовал, как внутри что-то зудит. Но Хёнджин встретил его с улыбкой, будто ничего вчера и не было, и это, пожалуй, было самым непонятным. Переодеваясь в костюм, Чан краем глаза смотрел на младшего. В его лице не было ни намёка на обиду, и Чан не мог понять: неужели тот и правда всё забыл? Кто бы что ни говорил, но Хёнджин был натурой ранимой и альцгеймером вроде не страдал, так что он явно не забывал. На самом деле же, Хёнджин за последние пару недель наблюдал за своими хёнами куда внимательнее, чем обычно. Всё началось с той, казалось бы, глупой сцены с кофе. Тогда Хёнджин сначала посмеялся, а потом задумался, что значили слова Хана. Он пытался поговорить с Чанбином. Аккуратно и в лоб, конечно, и через шутку, да даже мимоходом, но тот в ответ только пожимал плечами и сказал, что это глупо. И что даже если бы что-то было, делиться он бы точно не стал. Особенно — с ним. И это было обидно. Потому что если и был у Чанбина настоящий лучший друг, тот, с кем он делился важным — это был не Хёнджин. Это был Бан Чан. А потом листая ленту инстаграма Со, после того, как хён всё же закрылся в ванной, избегая вопросов, Хёнджин начал замечать: там Чана было слишком много. Эфир на аккаунте Чанбина, но в кадре в начале сидит Чан. Листает фото, и снова он, Чан, в чужом профиле инсты. Листает дальше — и снова он, Чан, в чужом профиле. Пролистывает ещё — и вот опять он. И ещё. Вот их селфи после похода в кино, вот фото с обычной прогулки, вот они в компании... А это... Стоп. Даже Хван не помнит, откуда это фото. И вот с этого момента Хван стал замечать, как часто Чанбин остаётся в другом общежитии, как после ночных сессий в студии или после зала они с Чаном не расходятся. Ничего нового, если не знать, на что смотреть. Так что Хёнджин решил: раз уж всё так, он просто станет приманкой. Если между ними и правда что-то есть — оно всплывёт само. Особенно если слегка надавить. А если ничего нет… Ну, значит, Хван Хёнджин идиот, мазохист и добровольный участник потенциально неловкой драмы. Возможно, просто вляпается по уши, а может, выберется сухим из воды. Не в первый раз, в конце концов. И вот он здесь с той самой улыбкой, от которой Чану становится не по себе. Первым делом надо было уговорить Чанбина выложить сторис. С намёком. Так-то идеальным вариантом была бы история для всех, без ограничений, но Хёнджин понимал, наглеть сразу нельзя, да и убивать полфандома голой спиной старшего не хотелось, но уговоры всё равно растянулись на долгих восемь часов, тридцать шесть минут и сорок две секунды. После чего — победа. Сторис появилась формально «для близких друзей». Кто именно туда входил, Хёнджин знал лишь приблизительно: скорее всего, семья, пара друзей, сестра. Но, главное, он был уверен: Чан это увидит, а значит, это сработает. Следующие несколько дней он аккуратно добивал Чана сообщениями в Bubble для стэй, полунамеками, которые не понять мог только слепой. И, судя по поведению старшего, слепым Бан Чан не был. А потом он решил, что пора действовать вживую. В зале хореографии. Слишком нагло? Возможно. Зато он был уверен, что это сработает. Феликс, конечно, пытался его отговорить. Мол, ты подставляешь не только себя, но и всю группу, на что Хёнджин заявил, что правдоподобность важнее. Феликс только глубоко вздохнул. — В случае чего я хотя бы знаю, где аптечка, — буркнул он. А потом, уже тише, будто самому себе: — И попытаюсь смягчить удар, если всё пойдёт к чёрту. Боже, как же он любит этого парня. Так что на протяжении всей тренировки рот у Хёнджина не закрывался. В принципе, он и раньше не молчал особо, но сегодня, кажется, он превзошёл сам себя. Он перескакивал с темы на тему, задавал вопросы, комментировал движения, шутил, влезал в разговоры без приглашения, будто у него был крошечный таймер внутри, который не позволял заткнуться дольше чем на три секунды. В какой-то момент ему даже показалось, что Чанбин начал коситься на него с растущим подозрением, как будто понял, что что-то не так. Но Хван не собирался сдаваться, если уж и играть эту роль, то до финальной сцены. А финалом был срыв лидера. Не то чтобы он планировал именно это, но и не то чтобы не ожидал. Парень думал, это будет тише, замечание, например, может, напряжение в плечах, может, взгляд. А не… вот так, как получилось… Хотя стоит признать: после всего он был не просто удивлён, он немного испугался и, да, расстроился. Особенно после того, как Феликсу пришлось остановить стоп-словом Чана, пока тот окончательно не сорвался. И всё-таки Хёнджин помнил преддебютные времена, ту бесконечную репетиционную петлю, там всё было намного жёстче и со словами не церемонился никто. Так что, может, он и не расстроился по-настоящему. Может, просто поностальгировал. А когда утром на съёмочной площадке он увидел Чана с видом побитой собаки, Хёнджин чуть не рассмеялся вслух. Потому что если кто-то и должен был чувствовать себя виноватым, то не он один. Уже через двадцать минут Хёнджин и Чан сидели рядом, притихшие, в белом свете визажерских ламп, с аккуратно уложенными волосами и ровным тоном на коже. А перед ними, в дальней части павильона, помощники двигали свет и выносили реквизит: лампы, пустые бутылки, большой матрас и аквариум с плавающими внутри золотыми рыбками. Хёнджин наблюдал за этим, сжимая в руках бутылку. А потом, будто между делом, не глядя в глаза, спросил, глядя на понурого лидера: — Ты в порядке? Вопрос прозвучал почти шёпотом, и Чан, привыкший к громкому голосу младшего, сперва не понял, что это обращено к нему. Он чуть повернул голову, но ответить сразу не смог. — Сейчас? Или вчера? — спросил он осторожно. — Начнём с «сейчас», — отозвался Хёнджин с лёгкой улыбкой, всё так же не глядя на него. — Потом... если захочешь, перейдём к «вчера». Чан выдохнул, посмотрел куда-то в пол, чуть пошевелил пальцами. — Тогда… не очень, — сказал Бан тихо. — У меня, если честно, тоже как-то... не супер. Между ними повисло молчание. Где-то сзади прошла команда со светом, и кто-то закричал: «Пять минут до готовности!». — Ты правда не злишься? — спросил Чан после долгой паузы. — Я был зол, — признал Хёнджин и пожал плечами. — Но не на тебя. А на ситуацию в целом.. Он повернулся, стул скрипнул, и теперь они сидели лицом друг к другу. — Я, возможно, вёл себя... чуть громче обычного. — Я заметил, — хмыкнул Чан. — Ну вот. — Хёнджин на секунду усмехнулся. — Значит, не зря старался. Чан нахмурился. — В смысле? — В смысле, — Хёнджин медленно выдохнул, — я пытался кое-что проверить. Просто... убедиться. Мне казалось, что между тобой и Чанбином… что-то происходит. Он бросил взгляд в сторону, будто высматривая нету либо поблизости никакого стаффа. — И я хотел... ну, не знаю. Посмотреть, как ты отреагируешь, если я немного… спровоцирую, полагаю, будет правильным словом. — И ты... специально меня провоцировал? — Не совсем. — Хёнджин покачал головой. — Я просто усилил то, что всегда между нами витает. Подбросил немного драмы в наш скучный повседневный броманс. Он сделал паузу и добавил уже мягче: — Сорян, если получилось... жёстче, чем надо. — А если бы я не сорвался? — Тогда бы я решил, что всё надумал. Хёнджин отвёл взгляд, сжал в пальцах горлышко бутылки и выдохнул, сказав чуть тише: — Я не хотел ничего рушить. Просто… хотел знать, что это всё — не только в моей голове. Но я правда не хотел, чтобы всё вышло вот так. — А как ты хотел? — Чтобы ты признал, наконец, что ты не железный, что тебя можно задеть. И Чан не знал, что ответить. Он был зол, наверное, вот только на кого? На себя за то, что так легко повёлся, или на младшего за то, что тот такое удумал? Бан провёл ладонью по лицу, коротко выдохнул и только сказал: — Ну ты и дурак. — Зато ты наконец начал говорить. — Да, теперь все думают, что я тебя ненавижу. — А ты? — Нет. Но вчера — да, немного. — Честно? Я просто хотел посмотреть, как ты отреагируешь. — Это было глупо. — Не глупее, чем смотреть на него, как ты смотришь. — Я не… — Уже поздно. Все всё поняли. — Он же всё равно… — он замялся. — ну… это ты ему… а не я. Хёнджин перевёл на него взгляд. Не осуждающий, нет. Больше было похоже, что он пытался убедить плоскоземельщика в том, что планета шарообразная. А Чан потёр лоб ладонью, уставившись на пол, будто надеялся, что эта неловкая фраза просто испарится в воздухе. Он не мог сказать это вслух. Это короткое, привычное, но страшное слово. Оно стояло в горле комом, который не получалось проглотить. Почему он, взрослый, почти тридцатилетний мужчина, до сих пор боялся этого слова? — Ты просто не видишь, как он смотрит на тебя, — спокойно ответил Хёнджин. — Ты единственный, кто этого не видит. — Он бы уже дал знать. — Или боится. Или думает, что ты влюблён… — Хёнджин сделал паузу, — в кого-то другого. Чан бросил на него взгляд. — Он правда так думает? — Ну… — Хёнджин пожал плечами. — Слушай, ты постоянно с ним, но при этом за всё это время ничего ему не сказал. Откуда ему знать? — Потому что он… потому что он не глупый. Потому что это же очевидно. — Ты уверен? — Я был уверен, что вы влюблены в друг друга. Он и правда был. Просто потому, что по-другому было не объяснить. Все эти взгляды, прикосновения, шутки между строк — всё будто складывалось в один вывод. Не отнимать у кого-то то, что могло бы стать счастьем. Если между Хёнджином и Чанбином действительно что-то есть, значит, ему там не место. Но правда в том, что он эгоист, который никак не может. Но теперь оказывается, что всё последнее время это было провокацией. Просто способ выяснить что-то. И тогда, если между ними ничего не было… если всё это для того, чтобы «проверить», то перед ним остался один единственный, глупо щемящий вопрос: Почему не он? Почему, если все свободны, если никто никому не нужен, почему не он? Он не хуже, разве нет? Он умеет быть рядом. Он слушает, он поддерживает, он держит себя в руках, чтобы не перейти границу. Потому что ему важно не задеть, не испортить, не испугать. Он не строит глазки, не флиртует, не касается просто так. Да, потому что боится. Потому что не может позволить себе эту дерзость. Он не Хёнджин. Он Чан. И если честно — это слово в последнее время звучит почти как приговор. Потому что он всегда «просто Чан». Хён. Но самое болезненное не в этом. Он всё это время думал, что Чанбин понимает, как трудно иногда держать язык за зубами, как он едва сдерживается, чтобы не выдать себя с головой. Думал, что тот способен разглядеть напряжение в сжатых пальцах, в быстрых взглядах, в коротких вдохах перед каждым молчанием, ведь сам Бан был уверен: стоит ему сказать Чанбин, и всё, всё ясно. Ну вот он прям своё сердце на ладони всем показывает и говорит: «Понятно?» Разве, когда он говорит Чанбин, все не оборачиваются, потому что все всё знают, и он, Чанбин, тоже всё знает. Но выходит — не заметил. А ещё, что хуже, он придумал, и действительно, похоже, сам себя накрутил, что всё внимание перешло к Хёнджину. Потому что он… ну потому что он — такой Хван. Бестолковый, рассеянный, обаятельный. Занимает ванну по часу. Забудет ключ в дверях. Придёт с чьей-то зарядкой, с чужой кепкой и всё равно будет смешно. С ним можно ржать до слёз. С ним легко. Он сияет. Он не думает, просто чувствует. А Чан… Чан рядом не потому, что может, а потому, что не может иначе. Потому что не уйдёт. И, может, как раз поэтому его и не выбирают. А в кого вообще влюбляются? В тех, кто сносит голову. А не в тех, кто подставляет плечо. Такова правда жизни. — Ну вот видишь. — Хёнджин развёл руками. — Все всё знают, потому что сами себе этот бред в голову вбили. Никто ничего не говорит. Добро пожаловать в драму года. Чан наконец усмехнулся. — А ты чего? Захотел устроить спектакль? — Захотел, чтобы хоть кто-то перестал тупить. — И? — Ты сорвался, и всё стало ясно. — Прекрати. — Нет, правда. Весь зал прижало к полу. Я даже испугался, что ты в меня чем-нибудь кинешь. — Я и собирался. Бутылкой. — Вот! А я готов был умереть за вашу любовь. — Ты невозможен. — Но полезен. Они оба рассмеялись. — Пошли, — сказал лидер, вставая. — Нас уже зовут.

…

Первую часть съёмки они провели в холодной заброшенной за городом локации: носились по складу, прыгали на стеллажи, разбивали стёкла, сбивали дыхание, путались в дублях, переигрывали, смеялись. Камеры не успевали за ними, оператор орал в рацию, режиссёр то хохотал, то раздражённо просил: «Ещё раз, но без падений!». В какой-то момент оба зависли перед аквариумом, неожиданно залипнув на рыб. Потом была сцена, где Хёнджин исполнял свою партию, сидя в тележке — красиво, спору нет, ровно до того момента, как дубль закончился и надо было как-то вылезать. Чан сначала стоял в стороне, но, выслушав тираду из трёхэтажного мата, пока тот корячился в красной тележке, всё-таки решился подойти и помочь. И в этот момент, почти незаметно, вошёл Чанбин. Он держал в руке брелок с ключами — дубликат, который Хёнджин утром оставил у себя в рюкзаке. Изначально Чанбин собирался просто передать его через ассистента, как обычно. Быстро, без разговоров. Но, стоя в холле у мониторов, вдруг подумал: а может, всё-таки стоит зайти самому, поздороваться или убедиться, что у них всё нормально. Первые секунды — обыкновенная суета. Кто-то смеётся, визажист поправляет прядь волос, в углу стоит оператор с планшетом, ассистенты носят реквизит. Камера не пишет — идёт перерыв между дублями. А в самом центре — они. Хёнджин и Чан. Смеются, когда Чан помогает младшему вылезти из тележки, держит его за локоть, едва не теряя равновесие вместе с ним, что-то говорит ему тихо, почти шепчет — и оба снова смеются. И Чанбин на миг чувствует облегчение. Ну слава богу. Они помирились. Значит, всё в порядке. Значит, можно просто шагнуть вперёд, отдать этот чёртов ключ — не глядя, мимоходом, — и уйти, будто ничего и не было. Как было раньше. Но потом — команда: «Дубль. Готовимся». Свет приглушается. Все замирают на секунду. Он остаётся стоять у камеры. Почти случайно. Почти. Просто посмотреть. Просто... остаться на миг дольше, чем нужно. А может, чем можно. Сначала всё кажется вполне нормальным: они валяются на матрасе, подушки летят в воздухе, кто-то громко смеётся за кадром, оператор не успевает следить за фокусом. Но потом — этот смех. Тот самый. Чан смеётся как дома. Как в студии. Как раньше, когда Чанбин считал этот смех своим, ему принадлежащим. Смеётся и, не задумываясь, наваливается ближе. Как будто это — нормально. Как будто границы стёрты. Как будто ему можно. А ему, Чанбину, так можно было? И в этот момент с Со будто что-то сползает с плеч. Или просто — ломается. Он слишком долго это не замечал. Не хотел замечать. Или верил, что это неважно, что ему не надо делать выбор. А теперь вот он стоит, и всё, что у него в руках — это связка ключей Хёнжина. Казалось бы, мелочь. Но почему-то сейчас она весит тонну. И он не знает — отдать? Передать? Или… выбрать? Ожидал ли он когда-нибудь, что окажется в точке, где нужно решать не только что сказать, но и можно ли сказать? Где приходится выбирать между честностью и тишиной. Между тем, чтобы сделать шаг или остаться и просто наблюдать, как его старший улыбается кому-то другому. И не то чтобы он не знал ответа. Просто он ещё не был готов его произнести. И, может, никогда не будет. И этот единственный вопрос, который хочется задать не вслух, а себе: «А если он счастлив… нужно ли вообще мешать?» Он медленно отводит взгляд, потом снова смотрит в монитор. Пальцы сжимают брелок сильнее. Металл впивается в ладонь, как будто что-то можно удержать, хотя бы на уровне ощущений. Он вспоминает, как старший принёс ему дубликат ключей, от его и Чонина общежития, после того как Хенджин забыл ключ в дверях и сказал, что на всякий случай пусть тот будет у него и, если что, он всегда рад его видеть. Выходит, не правда, да? Он положил связку на край стола и постоял ещё пару секунд, глядя в монитор. Как будто хотел сам себе что-то доказать. А потом развернулся и ушёл. Какой же он идиот. Он вышел не торопясь, будто боялся, что, если побежит, это будет признанием. Сел в машину, захлопнув дверь, но двигатель не завёл. Просто сидел. Снаружи было холодно, но внутри всё казалось странно тихим. Будто он за стеклом в аквариуме. Как та рыба, на которую они смотрели. Слишком мирный на вид, слишком глупый, лишь открывает рот и немо плавает вокруг. Он упёрся головой в подголовник, закрыл глаза. Как он мог не заметить? Как не понять, что всё это время Хёнджин проверял его? Каждая из тех фраз: «ты не ревнуешь?», «а если бы ты заметил?», «как ты думаешь, кто бы понравился Чану?» — всё это было не просто праздными подколками. Он тянул ниточку. Медленно. Осторожно. И Чанбин, идиот, отмахивался, делал вид, что не понимает, что это просто болтовня. А ведь Хёнджин просто пытался убедиться. Узнать. Дать шанс. Себе, Чану, им обоим. «Я был рядом, — вдруг вспомнилось. — Я говорил с ним. А он всё время смотрел на Хёнджина». И теперь уже неважно, сколько раз Чан обнимал его просто так, звал в студию послушать свежие дэмки, прикладывал руку к плечу, чтобы просто… остаться рядом. Сколько было голосовушек без повода. Сколько было попыток быть ближе. И самое главное — знает ли Чан, блядь, как это было тяжело? Как трудно было держать рот на замке, пальцы при себе, мысли в узде. Как он не позволял себе ни одного неловкого взгляда, ни одной лишней эмоции, чтобы не испугать, не разрушить, не дать себе лишнего. Потому что ему всё это было важно. А теперь вот сидит в машине, глядит в тёмное стекло и пытается понять: он просто не заметил? Или просто не выбрал?

…

Съёмки закончились только через шесть часов. Все вымотаны: прощаются на автомате дежурными фразами, вялыми улыбками. Чан кивает, отвечает, но сам уже не здесь. Он отходит в сторону, туда, где тише. Достаёт телефон, несколько секунд просто держит в руке и лишь потом пишет.             Сообщение • 21:34             Вы: Если хочешь… заедь в студию. Я буду там позже. По иронии судьбы, Чанбин оказался в студии раньше. Раньше сообщения. Раньше самого Чана. Он просто не мог больше сидеть в машине и думать. Думать, потом снова передумывать, поэтому он ехал молча на автопилоте. Смотрел в окно и отчаянно пытался не врезаться мыслями в то, что его ждёт. И, оказавшись в студии, он столкнулся с проблемой: Со всегда приходил сюда, когда было плохо. Тут была музыка, но не было шума, здесь были люди, но он мог остаться в один, но это явно не было одиночеством. Это было пространство между, где можно было спрятаться. И — потому что здесь всегда был Чан. Но сегодня… Сегодня его здесь не было. И это было хуже тишины. Хуже одиночества. Это было ожидание. Дверь в студию отворилась медленно. Бан вошёл, осторожно прикрыв за собой. Он не произнёс ни слова. Только посмотрел в угол, туда, где, сгорбившись, сидел Чанбин. Тот не поднял головы. Знал, что Чан войдёт, ждал и всё равно не был готов. — Нам нужно поговорить, — наконец говорит Чан. Чанбин медленно кивает, не поднимая головы. — Я знаю. Чан делает ещё шаг, присаживается на край дивана напротив. — Я хотел… — Подожди, — вдруг перебивает его младший — Я… я сначала должен. Мне надо. Он должен всё прояснить. Должен себе, ему, моменту, в котором они застряли. Извиниться. За мысли, которые заходили слишком далеко. За глупую, нелепую надежду. За мечты, в которых он позволял себе больше, чем имел право. За то, как ложился спать, говоря себе — это просто усталость. А просыпался разбитым, с пересохшим горлом и липкой кожей. С его именем на языке. С его лицом перед глазами, как будто это всё происходило на самом деле. Иногда в полусне он чувствовал — тёплые ладони на своей талии. Сильные пальцы, скользящие по спине, по бёдрам, чуть ниже. Как будто его тело уже само знало, кто к нему прикасается. Будто сам Чан склонялся ближе, касался губами уха и говорил что-то неразборчивое низким, хриплым голосом. Так близко, что дыхание обжигало. А потом — просыпался. И тишина. Холодная постель. Телефон с пустыми уведомлениями. И голос в голове: «ты всё выдумал, придурок». И каждый раз — стыд, почти физический. Как можно было так легко впустить в себя чувство, которое никто не обещал? Как можно было так нагло мечтать о том, что не принадлежит тебе? Он обещал себе никогда не признавать этого. Даже себе — не то что вслух. Даже не намёком. Он пытался выбить из себя эти мысли, выкурить их, выспаться, выгнать работой, нагрузками, студией. Но тело не забывало. Голову можно было уговорить — но не руки, которые помнили касания. Не губы, которые всё ещё иногда ловили воздух так, будто в нём был Чан. — Прости… я сначала должен… сказать. Это. Он не поднимает головы. Просто продолжает, упрямо глядя куда угодно, но лишь бы не на Чана: — Я... идиот. Реально. Потому что… всё это время… всё было на виду. Даже тогда, когда нас с Хёнджином поставили в одну общагу, ты же с самого утра ходил, как туча. А я думал — ну просто не выспался… А оказывается… Он нервно смеётся, и смех выходит какой-то надтреснутый. — Это было так очевидно. Всё. Абсолютно всё. А я был слеп. Ты рядом, ты бесишься, ты молчишь — я ни черта не понимал. И в этот момент: — Глаза на меня. Чан говорит не громко, но Чанбин вздрагивает и медленно поднимает голову. — Не с полом разговаривай, — мягко добавляет Чан. — Со мной. Он двигается ближе к Со. — Если хочешь что-то сказать, скажи. Чан смотрит в глаза напротив, а они всё такие же как раньше, красивые. — Я не буду мешать тебе и Хёнджину. Ничего страшного, но это просто вежливое признание поражения. И будто этим он не подрезает Чану дыхание. — О чём ты вообще говоришь?.. Взгляд старшего бегает по чужому лицу в поиске ответа, но… — Ты серьёзно сейчас извиняешься за то, что думаешь, будто между мной и Хёнджином что-то есть? — Ну… — Чанбин не знает, куда деть руки. Пальцы сжимаются, будто в поиске хоть какой-то опоры. — Да?.. Разве это не так?.. И вообще, я... я как бы… как я мог надеяться, что… ну… Он замолкает, потому что не может договорить. Просто вздыхает и качает головой: — Ладно. Это всё глупо, я глупый. — Блять, Чанбин. — Всё это время... всё это грёбаное время мне нравился ты. И я, блядь, полнейший придурок. — Чан почти смеётся сквозь зубы. — Потому что сидел, смотрел, как ты смотришь на Хёнджина, и мечтал, чтобы, чёрт побери… чтобы ты выбрал меня. — Я думал: что со мной не так? Чем я хуже? Что у него есть такого, чего нет у меня? — Он сжимает кулаки. — И, знаешь, самое смешное?.. Потом ещё этот чертов Хёнджин влез в голову со своими: «ты не видишь, как он смотрит на тебя», и начал капать. Он смеётся над тем, что так давно болит. — Пока я всё это время думал: «А с хуя бы он смотрел?» Это же я, просто Чан. Хён. Тот, кто рядом, потому что обязан. Кто держит всё в порядке. Кто не нарушает границы. Кто помогает, слушает, поддерживает… Но не сияет, как Хёнджин…не выбивается из рамок, не взрывает мозг. Бан поднимает глаза. — Я думал, что тебе нужен кто-то такой. А не я. И всё равно… всё равно продолжал надеяться. Чанбин не двигается. Надеяться? — Ты… — Голос срывается. — Ты… правда? Чан только выдыхает. — А зачем бы я всё это говорил? — Но я думал… — Со качает головой. — Я был уверен, что ты… с Хёнджином. Вы же такие… вы всегда. — Мы друзья, — перебивает Чан. — Друзья. Да, мы близки. Да, он умеет быть шумным и ярким, и цепким. Но он не ты. У Чана в голове каша. Мысли сбиваются, перескакивают. Он говорит как есть, будто на исповеди, не заботясь о последствиях. Может, зря. Может, всё это ошибка. Так нельзя — он же лидер. Это повлияет на всех на работу, группу, их, чёрт возьми, дружбу. Но если не сейчас, то когда? Когда ещё он позволит себе не быть правильным? Когда выберет себя? Выберет его? — Я всегда… — он выдыхает. — Я всегда смотрел только на тебя, Бин. И, может, слишком боялся сказать, считал, что не имею права. Но я ждал…каждый раз. Ждал, что ты что-то заметишь. Что сам сделаешь шаг. Чанбин наконец-то двигается ближе и настолько, что Чан видит, как дрожит его подбородок. — Я… — выдыхает он. — Я не сделал шаг… Потому что боялся всё испортить. — А я молчал, — отвечает Чан, — потому что трус. — А теперь? Чан поднимает взгляд. Смотрит в глаза, которые когда-то знал наизусть. И всё равно теряется в них сейчас. — Я и правда мог бы ошибиться, — перебивает Чан. Его голос дрожит. — Но если бы и совершил ошибку… то, может, ты был бы лучшей из них. Он смотрит прямо. — И, чёрт, как же красиво звучит твоё имя, когда я произношу его про себя. Даже когда не имею права. А я… я всё ждал момента. Прятался за молчанием, за шутками, за страхом. А теперь ты здесь. И я… Дай мне себя, — глухо говорит Чан. — Всего. Не часть, не взгляд украдкой. Всё, что копилось. Что держал в себе. Ты умеешь быть сильным, я знаю, я таких людей ещё не встречал. А я... я тоже устал быть железным. И Чан улыбается. — Выбери меня, — говорит он. — Сейчас. И Чанбин выбирает. Медленно поднимает ногу, осторожно перекидывает её через колени Чана, устраивается поверх. И целует.