Я просто рядом

Слишком долго они были вместе, чтобы звать это просто дружбой. И слишком поломаны, чтобы говорить «любовь». Афган их не просто сблизил, а вплавил одного в другого. Командир и его солдат. Братство, выкованное из крови, песка и глухой тишины после взрыва. Тогда всё было понятней некуда. Алик командовал — Витя слушался. Алик прикрывал спину — Витя шёл первым. Они всем делились: чутким сном урывками, сигаретами и едой, одинаковым животным страхом. Даже грехи — пополам. Иначе бы поодиночке в петлю полезли. А потом вернулись. Неожиданно для себя самих. Туда, где их никто не ждал, но какая разница, когда они есть друг у друга. Жизнь пошла дальше — криво, вскачь. Банда, улица, девяностые. Деньги менялись, страна разваливалась, а для них всё по-прежнему: командир и тот, кто не умеет выживать без команды. Алик, ему потакая, обратно собрал их роту — тех, кто смог уцелеть. Осели на заброшенной фабрике, обустроили всё по-своему: укрепили стены, диван и ковёр припёрли, развесили лампочки. Начинали с малого: поставка оружия и зарубежных шмоток. Потом под себя рынок взяли. Зажили на широкую ногу: чёрную икру жрали ложками, жёвку «лав ис» жевали, рубились в приставку. Стали бандой не ради денег. Ради того, чтобы быть вместе. Чтобы не оставаться наедине с собой в квартире, где отчётливо слышно прошлое. Витя стал дерзким, шумным. Распустился без дисциплины. Как будто нарочно громче, чтобы Алик не забыл о нём в этом беспорядке. Научился врать. Всем — кроме него. И возвращался к нему всегда. С проблемами и с разбитой рожей. После девушек — пахнущий их духами. После срывов — с трясущимися руками. После любого случившегося дерьма. А когда подкашиваются колени, в башке гудит, прошлое разом наваливается и кажется, что выхода нет — Витя смотрит на него. Точно так же, как тогда, в Афгане. С мольбой, со слепой верой, что пока жив Алик, тот его защитит. С какой-то собачьей преданностью. И каждый раз Алик делает вид, что не замечает. Но всё замечает, конечно. Знает, когда Витя пиздит на голубом глазу — даже если тот отшучивается. Знает, когда тот не спит — по дыханию слышит. Когда пьёт от страха, а когда — от банальной скуки. И прекрасно помнит, как Витя выискивает прощение, когда накосячил жёстко. Не словами — поступками, мелочами, взглядом. Приносит колу и сигареты, молча садится рядом. Делает вид, будто всё в порядке, но держится ближе, трётся плечом к плечу. Улыбается — только после Алика. И одна на двоих сигарета, пить с одного горла — для него значит больше, чем он показывает. Больше, чем Алик, может, когда-то поймёт. Вечером возня на базе. Гудит импортный холодильник. Пахнет разлитой в углу газировкой. Они на суефа поспорили, кто уберёт её. Витя проиграл всухую, но не спешит — только фартук завязывает с цветами, розовый, в другой руке тряпку держит, спиной стоит. Остальные домой расходятся. Поздно уже. Кто к жене, кого в квартире только тишина встречает. Алик дожидается, пока моторы стихнут. Затягивает «Мальборо». Последние пару недель Витя смотрит на него иначе. Тоскливо, виновато — будто тошно от самого себя, но поменять уже ничего не может. Взгляд у него собачий теперь не от преданности — от всего этого дерьма внутри. Алик это видит. Умеет отличать. — Не смотри на меня так, — тихо, почти устало просит. Витя замирает с этой дурацкой тряпкой. Сглатывает. Затем вскидывается привычно: — Как, командир? Любя, что ли? Витя не поворачивается, Алик ждёт. Чтобы его взгляд поймать, глаза в глаза сказать, донести. Оба знают, что речь о чувствах. Но Витя не готов признать, что давно уже всё не так, как прежде, а Алик не из тех, кто давит. — Как будто я тебя спасу, — сдаётся. — Я уже никого не спасаю, Вить. Я просто рядом. Витя едва слышно хмыкает. Делает шаг. Садится на диван рядом, тряпку — куда-то за спину. Пробует улыбнуться, свести всё к шутке, но видит, что Алик нет — и тут же неровная улыбка гаснет. — Ну и будь рядом. Мне этого хватает. Следит за сигаретой. За пальцами. За сизым дымом. Алик не улыбается всё ещё, но кивает — и Витя тянется. Чтобы снова одну на двоих, неотрывно глядя ему в глаза.