Отец его любил?

Тьма в тронном зале была абсолютной. Ни факелов, ни слуг — лишь бесконечное одиночество, ставшее вечным проклятием Тадмавриэля. Он стоял на коленях посреди пустого зала, его дрожащие руки медленно снимали маску междумирца с остывающего лица сына. Кровь. Ее было так много. Она стекала по бледному лицу Эграсселя, смешиваясь с золотистым сиянием его уже тлеющей и умирающей искры, еще не успевшей угаснуть. В центре лба, там, где когда-то была звезда из скинта — знак его истинной сущности сияла так же как и раньше только свет был уже не теплый согревающий душу а холодный показывая что владелец маски мертв. Маска была еще теплой — последнее тепло Эграсселя, которое скоро исчезнет навсегда. Тадмавриэль прижал ее к груди, ощущая, как пустота, из которой была создана маска, впитывает его слезы. В огромном поместье, построенном для него и его семьи, не осталось ни души. Лишь он один. И мертвый сын у его ног. "Я… мог бы…" — голос сорвался на хрип. Но продолжать было нечего. Никто не услышит его раскаяния. Никто не увидит, как могущественный Отец, сжимая в руках маску, бьется головой о каменный пол, оставляя кровавые следы на плитах. Он носил маску с собой всегда. В пустых коридорах своего замка, в опустевших тронных залах, в разрушенных садах, где когда-то смеялся Эграссель. Иногда, когда лунный свет падал под определенным углом, он видел в пустоте маски слабый отблеск — как будто звезда из скинта все еще светилась тем самым теплом что и много миллионов лет назад. По ночам он разговаривал с ней. Рассказывал, как прошел день. Какие решения принял. Спрашивал совета. Иногда, в особенно тяжелые ночи, он клал ее на подушку рядом, как когда-то клал руку на голову спящего ребенка. Прошли века. Великое поместье некогда великого и могущественного Отца, который внушал страх всем людям в Архее, медленно разрушалось. Но Тадмавриэль, прижимая к груди маску, даже не замечал этого. Он сидел в своем тронном зале, окруженный лишь тенями прошлого, и шептал одно и то же: "Прости меня, сын мой. Прости своего безумного отца." Но ответа не было. Лишь тихий скрип старых деревянных стен да шелест ветра в пустых коридорах. И вечное одиночество, ставшее его единственным спутником. А звезда из скинта, некогда сиявшая во лбу Эграсселя, теперь была лишь воспоминанием — последним знаком того, что его сын когда-то был больше, чем просто маской в руках сломленного бога.