Морю

Говорят, принц Руэлии — юноша дивной красоты. О нем слагают легенды и поют баллады, и на много миль вперёд отважные бравые рыцари воспевают льняные кудри и глаза цвета морского прибоя. Принц Руэлии словно сошёл с полотна мечтательного художника. Его кожа — бледная, окутана вуалью чистейшего лунного свечения. Волосы мягкие, цвета старого золота с отливом спелой пшеницы на закате. Они лежат небрежными волнами, будто ветер сам заботливо уложил каждую прядь. Его черты изящны и выразительны, что говорит о высочайшем происхождении. Точёные скулы, прямая линия носа, полные губы, созданные для поцелуев и тайн, произносимых шёпотом в тени дворцового сада. Но хуже всего тем, кто попадёт в плен его глаз. Губокие, цвета морского прибоя перед грозой, то прозрачные, то тревожно тёмные. В этом взгляде — и нежность, и решимость, и неуловимая печать вечного спокойствия королей. Бархат его одежд цветом краше полуночного неба, золотые цепи играют в свете факелов, как и кольца блестят, точно звёзды на пальцах мага. И пусть в залах королевского дворца он сияет, как само притяжение, настоящая его красота раскрывается лишь тогда, когда он стоит в одиночестве. Поговаривают, что сердце его свободно — и потому с каждой весной прибывают ко дворцу новые послы, несущие портреты женихов и невест. Принц лишь улыбается вежливо и отворачивается к окну, за которым плещутся волны. Его взгляд лишён страстей и интересов. Весь день он способен провести, лишь наблюдая на морем. Секреты этой бескрайней далёкой глади кажутся ему недостижимыми, но оттого лишь больше манят. Вздыхая в такт шелесту прибоя, он опирается локтями о подоконник и выглядывает наружу, так стараясь стать к морю чуть ближе. Ночью гулять по берегу опасно, но лишь в это время рокочущая гладь особенно притягательна. Лишь в это время над берегом ветер разносит плянящую песнь морских дочерей, и упаси Создатель встретить хоть одно такое создание в ночной час. — Мой принц, — робко окликает его кормилица, прижимая к груди тёплую накидку. — Так недалеко и простудиться. — Мне жарко, Марта, — возразил принц капризно, глянув на неё через плечо. Его тёмные глаза лукаво сверкали. — Во дворце страшно не чем дышать. Вот если бы выйти на променад… Кормилица торопливо замахала руками. — Что вы, что вы, Создатель с вами, мой принц! Нельзя, запрещено строжайше вашим батюшкой королём! — Какая жестокость, — с притворной усталостью вздохнул юноша. — По мне так нет ничего дурного в недолгой прогулке перед сном. — Всё равно нельзя, — пробормотала Марта уже мягче. — Ночью над морем неспокойно. — Они поют так, будто зовут домой. Верно, по какой-то ошибке суша стала моим домом. Вот бы быть мне морским принцем… — Не говорите так. Мой принц рождён на суше, под пение колоколов, — твёрдо заверила Марта, накрывая его плечи накидкой, словно желая заслонить не только от холода, но и от опасной мысли. Принц не отстранился, лишь склонил голову, позволяя ей поправить складки ткани. — Мой принц — дитя короны, дитя земли и неба Руэлии. Надежда королевского рода. Принц усмехнулся, не поднимая взгляда: — Надежда не может любить море больше своего народа, верно? — Надежда не должна слушать песни, что оборачиваются трагедией, — ответила кормилица строго. — Умоляю, не ходите ночью к берегу, мой принц. Не зовите то, чего не знаете. И не откликайтесь на зов. Принц молча поднял глаза к морю. Уголки порозовели и едва различимо заблестели. — Подскажи, — взмолился он. — Дай мне совет! — Ваша судьба, как и решения, не в моей власти, — покачала головой женщина. — То, что предначертано, должно само прийти к вам. Но это будет невозможным до тех пор, пока вы не откроете свое сердце. Принц понуро поджал губы. Небо на горизонте окрасилось в алый и отразилось нежным румянцем на красивом лице. На следующий день за завтраком он раньше отца, матушки и сестры отложил приборы и сухо кашлянул, привлекая к себе внимание. Королева подняла встревоженный взгляд. Кроме неё никто не взглянул на принца. — Ваше Величество, мой король, — ломким голосом произнёс он, мысленно придавая себе храбрости. Когда статный мужчина с грубо вылепленными чертами лица вопросителтно приподнял бровь, не отрываясь от трапезы, принц робко добавил: — Отец. Король со вздохом отложил приборы. — Мой король, — повторил юноша чуть увереннее, и наконец все взгляды обратились к нему. Даже младшая сестра, до этого оживлённо нашёптывавшая что-то служанке, прикусила губу и выпрямилась. Король отложил нож, тяжёлый, с золотым навершием, и, вытирая пальцы о полотенце, произнёс хрипловато: — Говори. Принц Чимин вдохнул так глубоко, будто собирался нырнуть с утёса. — Я… — голос его дрогнул, но он не отступил. — Я решился. Королева чуть подалась вперёд, глаза её блеснули тревогой и надеждой вперемешку. — Решился на что, дитя моё? Он медленно, подчёркнуто вежливо склонил голову: — Я готов вступить в брак. По залу прокатилась короткая тишина, как удар волны о скалы. Король приподнял брови ещё выше. — Ты?.. По своей воле? — уточнил он недоверчиво. — Не от досады ли, не от скуки? Чимин слабо улыбнулся: — По воле сердца, отец. Но. Своего суженого я выберу сам. Пусть с этого дня каждый, кто претендует на мою руку, принесёт мне дар. Один — лишь один. И я отдам сердце тому, чьё подношение меня очарует. Сестра тихонько ахнула. Королева зажала ладони у груди. — Это испытание? — переспросил король, в голосе его сквозило раздражение. — Шутка? Чимин, объяснись! — Ни в коем случае я не шучу, — мягко ответил принц. — Если не могу сам найти дорогу к любви — пусть любовь отыщет меня. Король шумно вздохнул и откинулся в кресле, бросив быстрый взгляд на супругу: — Это твоё дело, дорогая. Я руки умываю, если наш Чимин решит отдать сердце какому-нибудь сапожнику или трубадуру! Королева слабо улыбнулась и кивнула. — Ты вырос, мой мальчик. Раз уж ты выбрал испытание, оно будет объявлено во всех землях Руэлии. И за её пределами, если потребуется. Чимин кивнул. За окнами взвился ветер, взметнув лёгкую вуаль, висевшую у сводов. Он не знал, принесёт ли это решение счастье. Но оно давало надежду. Кто-то должен угадать. Кто-то — один из сотен, из тысяч, — должен угадать его сердце, прочесть в молчании то, что не смогли отгадать даже самые близкие. Принц Чимин открыл свое сердце. Немедленно король продиктовал секретарю указ, и гонцы выехали из столицы, разнося по городам королевства знаменательную весть. Великолепный принц Чимин, самый завидный жених Руэлии, наконец согласен рассмотреть предложения о женитьбе или замужестве! Тут же неминуемо слуги и дворяне засуетились, вся суша переполошилась, стоило новости разлететься — слухи бежали впереди гонцов. Океан же был спокоен. Слишком спокоен. — Марта, — тихо сказал принц. — А ежели никто не угадает? С прежней, неутихающей грустью во взгляде он смотрел на волнующуюся гладь. Свежий ветерок трепал его пшеничные кудри, лёгкая ткань рубахи струилась по коже. Старая кормилица опустила глаза. — Вы всегда вольны сказать, что никто из претендентов не достоин вашей милости. Принц провёл ладонью по стеклу, оставив тонкий след. За окном горизонт плыл в дымке — словно само небо не решалось быть ни ясным, ни пасмурным. День, застывший на полпути. Как он сам. — Иногда мне кажется, — прошептал он, — что если я останусь здесь, среди золота, среди тишины и ожиданий, то однажды просто растаю. Стану воздухом, призраком во дворце. А потом — и вовсе исчезну. Как будто меня никогда не было. Марта подошла ближе. — Такого не будет. Однажды мой принц станет великим правителем, такова воля Создателя. Из соли и камня вылеплен характер королей, но иногда этой твёрдости может быть не достаточно. Я понимаю. Иногда может потребоваться что-то ещё. Принц поднял голову. Они постояли так ещё немного. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая океан в цвет расплавленного золота. Он не знал, услышит ли кто-нибудь его. Не знал, принесёт ли кто-то дар, в котором он узнает свою душу. Но знал одно — ожидание кончилось. Отныне начнётся прилив, неотвратимый и бурный поток, и лишь после он сможет узнать, способен ли выстоять.

***

С приглушенным стоном Тэхён отодрал щёку от крышки стола. Несколько крошек вмялись в кожу, он провел по ней, протирая, и после залихватски взъерошил отросшие волосы. Трактир был душным и шумным. В зале тускло светили несколько свечей и ламп, отблески которых плясали на шероховатых столах, испещрённых глубокими царапинами и следами от кружек. Гулкий смех и гортанные разговоры разбойников, контрабандистов и наёмников заполняли воздух, перебиваясь с грохотом перевернутых табуретов и звонким звоном бутылок. Вокруг — разнородная толпа от закалённых в боях морских волков до искателей лёгкой наживы и беглых преступников. Запах рома и пряностей смешивался с тяжелым дыханием моря и влажностью. Закашлявшись, Тэхён схватил первую попавшую под руку кружку и осушил её залпом, пачкая подбородок каплями тёплого выдохшегося пива. — Долго же ты спал, красавица, — насмешливо прокомментировал Юнги, закинувший ноги на стол и вяло перебирающий струны лютни. — Проснись и пой, звезда моих очей! Твоя зазноба, наконец, велела созвать женихов и невест. Это высказывание заставило Тэхёна моментально проснуться. Покачнувшись на стуле, он едва не завалился назад и с трудом удержал равновесие. С дикими глазами и бешено колотящимся сердцем он потребовал менестреля рассказать все по порядку и, Создателя ради, подробнее! Юнги рассказал. То, что Тэхён вот уже третий год сох по наследному принцу Руэлии, ни разу его ладе не видя, было известно всем на острове Освобождения. Его знали как бедового парня, задорного и неунывающего, но, пожалуй, порой слишком сильно полагающегося на удачу. Он был ловок и остер на язык, мог по пьяни ввязаться в дуэль и выйти победителем, не успев толком прицелиться. Впервые о красоте юного принца он услышал из песни, которую сам Юнги и спел, сидя на краю пристани, лениво щипая струны своей старушки лютни. Тогда Тэхён был ещё подростком — мокрые от дождя волосы прилипли к горящим щекам, порванная и залатанная тут и там одежда была безбожно мала, но глаза сияли, как у мальчишки, которому пообещали сокровище. — Говорят, он так прекрасен, что цветы вянут, завидев его кожу, — тянул тогда менестрель, хитро поигрывая бровями. — А глаза его — две капли лунного света, пойманные в сапфир. — Я стану взрослым и достойным принца! — выкрикнул самонадеянно Тэхён, сжав кулаки, но с тех пор ни на шаг не приблизился к своей цели. Напротив, познав остроту нужды, он не брезговал грабежом и разбоями. Принц стал мечтой, которую он спрятал поглубже — как хрупкую вещицу, что может треснуть от одного неосторожного взгляда. Всё, что было чистым в этом чувстве, он перемешал с грязью — грязью портовых подработок, воровских шаек и дешёвого рома. Но ни одна из его женщин — ни одна из песен, ни одна победа в схватке не могли стереть с его памяти взгляд принца, живущий лишь в его воображении. Глаза, о которых слагали баллады, как о луне, что отражается в воде, недосягаемой и потому невыразимо прекрасной. Так что во сто крат смешнее было завсегдатаям таверны наблюдать за тем, как мерцают и светятся глаза у безнадёжного разбойника и пирата Ким Тэхёна, когда он слушает рассказ Юнги. — Вот так вот, милочка, — в конце своего рассказа Юнги лениво щёлкнул по струне, отчего лютня жалобно взвизгнула. — Это твой шанс. — Он и правда…? Он это сам сказал? — От первого до последнего слова, — подтвердил менестрель. Тэхён взволнованно принялся поправлять волосы, затем вновь растрепал. Весь его внешний вид был в полнейшем раздрае, как и он сам. Юнги слишком жесток! Нельзя говорить такие вещи влюбленному юноше сразу с похмелья! — Дар… — пробормотал Тэхён. — Один. Лишь один. Принц золотой, ты не знаешь меня, Но имя твоё — как пламя огня. — Ага, только какой, — захихикал Юнги. — Придётся постараться, босота. Второго такого шанса не будет. Тэхён решительно отбрил, стукнув кулаком по столу: — Значит, я превзойду самого себя! — Гляди, башку не продолби, героишка, шибко надрался! — захохотали за соседним столом моряки. — Пошёл в бездну! — сварливо охрызнулся Тэхён. Он поправил волосы и одежду, безуспешно стараясь придать себе приемлемый вид. — Вот это ду-ух, — восхитился менестрель. — Сердце принца — тайна за семью печатями, мой драгоценный. Он неспешно перебрал струны: О, мой друг, не ищи ты тот дар, Что блестит, как яркий пожар. Не золото, жемчуг и ценностей свет, А искра, что греет сильней всех побед. Принц ждёт того, кто сможет понять — Что значит любить и верить, и ждать. Тэхён смирно вернулся за стол и сложил руки перед собой. — Говорят, принц дни и ночи проводит в мечтаниях, смотря на волны, — словно бы невзначай поделился Юнги. — Наверняка устройство его души слишком тонкое и возвышенное, он во всем видит лишь прекрасное! — Конечно, так и есть. Так много достойных мужей съедется в столицу, чтобы побороться за сердце принца… -…это должно быть что-то, превосходящее всяческие ожидания… -…ты баловень судьбы, Тэхён, тебе так часто везло, но я даже не знаю… — Никогда прежде меня не охватывал подобный азарт, — полушепотом произнёс Тэхён. — Сердце принца Руэлии будет моим. — За принцев и разбойников! — взорвался хохотом соседний стол, сталкиваясь кубками. — За мечты!..

***

Шум прибоя звучал чарующей музыкой, подначивая и подгоняя смельчака, рискнувшего в поздний час выйти на берег морской. Наряженный в свободную, вышитую пестрым узором рубаху и узкие брюки, он с проворной лёгкостью перепрыгивал с камня на камень в опасной близости от взметывающихся волн, то и дело прикладываясь к стремительно пустеющей фляге. Верхняя половина его лица была скрыта тёмной повязкой с тонкими прорезями для глаз. Тёмные кудри, накануне визита вымытые и уложенные, крупной тяжёлой волной ложились на лоб и брови. Иногда он пританцовывал, иногда с задорным хохотом срывался на бег, спасаясь от каскада солёных брызг. Наконец он нашёл выступ, наиболее удобный для того, чтобы устроиться на нем, не касаясь ногами воды. Он уселся на тёплый камень, чуть пошатываясь, флягу бросил рядом — та глухо стукнулась о скалу и покатилась вниз, к самой кромке воды. Нагретое за день вино полилось по камням вниз, подпитывая море. Его руки нащупали за поясом тонкую кожаную трубку, и вскоре в ладонях появилась флейта — старая, местами потемневшая от времени и гибких пальцев её хозяина. Тэхён в быту играл не часто. Раньше, когда был корабль и команда верных ребят за спиной, ничего не было страшно, ни от чего не было грустно. Ночами, ближе к рассвет, он взбирался по тросам повыше и затягивал долгий тягучий мотив, спасаясь от бессонницы. Теперь играть не хотелось уже давно, и он колебался, не забыли ли пальцы? Выдержит ли дыхание?.. Он заиграл. Мелодия сперва была неуверенной, будто спотыкалась, как он сам, — но быстро обрела ритм. Весёлый, дразнящий, как плутовская песня у костра. Воздух над водой дрогнул. Волны, что ещё мгновение назад шлёпали о берег с раздражённой поспешностью, заискрили, вздыбились было пуще прежнего, а после чуть успокоились и задорно заплескались. Стихия отзывалась. Они появились не сразу. Тэхён играл довольно долго и успел устать, прежде чем заметил первый бронзовый блик, прежде чем услышал приглушенный девичий смех. Юноша на миг оторвался от инструмента и дерзко улыбнулся уголком губ. Появление сирен, безусловно, очень льстило, но он ждал другого гостя. Он сменил мелодию. Теперь она стала спокойнее, нежнее. Музыка стелилась над успокаивающейся гладью, уносилась в даль вслед за порывами ветра. Бронзовые, алые и багряные силуэты подрагивали под водой, пока не решаясь приблизиться. Бирюзовые, темно зелёные, почти чёрные чешуйки не так сильно выделядись на фоне взбитой пенной толщи, однако и их Тэхён разглядел. Самодовольно ухмыльнувшись, он продолжил играть. Конечно, такой высокий гость не явится сразу. Его подружки подбирались все ближе к берегу, тонкими руками цеплялись за сточенные камни, высовывали зубатые головы и мечтательно охали-ахали. Страшно. Тэхён не отводил взгляда, продолжая водить пальцами по флейте. Страшно, но ведь в этом и был весь смысл: стоять на грани между соблазном и погибелью, смотреть в глаза чудовищу и продолжать игру. Лица сирен — то прекрасные, то уродливые, — мерцали в усмиренной воде. Губы алые, неестественно яркие на бледном лице морских тварей, улыбки острые, а все щерятся, жмурятся, рокочут-воркуют, поганки, будто не крови твоей желают, а ласки. Наконец что-то изменилось. Морские дочери заплескали хвостами, заохали громче, кто-то сразу нырнул вглубь, наотмашь шлепнув сильным плавником, кто-то заозирался и потянулся к Тэхёну. Затем зашипели, от берега все же отпрянули. Новый гость явился из пучины морской. Увитый жемчугами, точно древний идол, покрытый водорослями и каплями, будто из ртути — он поплыл к берегу неспешно и величаво. Его кожа отливала серой сталью, глаза — тёмные, глубокие, полные безмолвной древности — не мигали. Волосы струились по плечам с вплетёнными кораллами и раковинами, что тихо звенели при каждом движении. Сирены притихли. Даже самые безрассудные из них не решались теперь показаться из воды. Навий принц явился из своего царства, статный и величавый, он тоже услышал дивный зов флейты и не смог преодолеть искушение. Его взгляд остановился на Тэхёне. Тот, не отнимая губ от флейты, потянулся к небольшой, притороченной к поясу сумке и резко выбросил перед собой горсть сверкающих частиц. Множество хвостов тут же заплескало, забило, вмиг вода у берега покрылась белесой пеной и потемнела. Чуть отставив инструмент, Тэхён наблюдал, как навий принц силится и не может сдвинуться с места, весь с головы до пояса, показавшегося из воды, покрытый мерцающей пылью. — Не соврал, торгаш базарный, — цокнул языком Тэхён, стаскивая полумаску. — Хороший ловец, не зря три монеты золотые за него заплатил. — Наглец… — голос навьего принца был низким, хрипловатым, будто сам океан прохрипел в его гортани. — Что ты наделал?! Дернув нижней частью гибкого тела, он забился и толчками отодвинулся на несколько метров. Тэхён в ответ склонил голову с преувеличенной вежливостью и, не торопясь, сунул флейту за пояс. Его движения были лёгкими, почти грациозными, но в глазах плясала та самая искра наглой, дерзкой удачи. Он совсем не торопился. — Ничего личного, ваше чешуйчатое высочество. Такая уж нынче романтика. Но не волнуйтесь, — дерзко хмыкнув, разбойник не побрезговал войти по пояс в воду и взвалить холодную, мокрую рыбину себе на закорки. — Вам не причинят вреда. — О чем ты говориш-ш… — Я вас похищаю, — пропыхтел Тэхён, с трудом удерживая скользкое вёрткое тело. Вода вокруг забурлила, сильный тёмный хвост дернулся и едва не сбил юношу с ног, однако зачарованная пыль ослабила нави все тело, и очень скоро он был не способен даже на такое усилие. — Какая дерзость!.. Ты, человек!.. Навий принц задышал тяжело, шумно. Он шипел, хватая ртом воздух, и грудная клетка вздымалась так, будто в ней кипела сама бездна. — Немедленно оставь меня, — прохрипел он, не сводя налитых злобой глаз с Тэхёна. — Я… мне… Ты не понимаешь! — Ещё как понимаешь, — отозвался Тэхён весело, будто речь шла о пустяке. Его плечо ныло от тяжести мокрого тела, но он не выдал усталости ни словом, ни шагом. — Кто захочет ожерелье из жемчугов, если можно получить весь океан в подарок? Навий принц зарычал, грудь его задрожала, но он всё равно бессильно повис. Заклятье держало крепко. — Успокойся, — сварливо попросил Тэхён, пошатнувшись на неустойчивом камне и едва не рухнув в воду вместе со своей ношей. — Верни меня в воду, человечишка! — Не-а. Сирены издали тонкий, тревожный вой, но никто не осмелился приблизиться. Только испуганно перешептывались и смотрели, как уносят ослабленного и бессильного принца Чонгука. За их спинами они тихо затягивали прощальную, тоскливую песню.

***

У навьего принца в пасти оказалось много тонких и острых акульих зубов. Это стало заметно, когда Тэхён донёс свою ношу до трактира и там сгрузил в невысокий широкий таз, выделенный хозяином по предварительной просьбе Юнги. Челюсти приоткрылись, и стало видно: зубов много, пугающе много — они шли в несколько рядов, как у настоящего хищника глубин. Длинные, узкие, с загнутыми кончиками, покрытые тонкой пленкой слизи и соли. Юнги присвистнул, покосившись на эту пасть. — Ну и ну. Хотел бы я сказать, что нашему принцу такое понравится… но кто знает. Он, вроде, не из пугливых. Навий принц вскинул голову, вздымая грудь и напрягая плечи, будто хотел стряхнуть с себя чары и впиться в шею своего похитителя — но заклятие держало. Его тело снова обмякло, только в глазах плескалась животная ярость. Зубы ещё раз блеснули при лунном свете, а потом скрылись за сжатыми губами. — Вы не представляете, что натворили, — прошипел он, низко и угрожающе. Тэхён фыркнул. — Да уж. — Угрожаешь, рыба моя? — хмыкнул Юнги. Навий принц медленно повернул голову в его сторону. Лицо оставалось каменным, но в глазах сверкнуло нечто такое, от чего оба парня синхронно подобрались. — Когда я выберусь… — тихо сказал он, растягивая слова. — Вам не сдобровать… — Расслабься, блестяшка, — рассмеялся Тэхён, в углу стягивая рубаху и омывая лицо и шею над другим тазом поменьше, с чистой водой. — Это ещё не худшее, что с тобой могло случиться. — Худшее случится с вами, — пророкотал навь, но голос его стал тише. Он уже не пытался вырваться, лишь выпрямился в тазу, глядя мрачно и гордо, как статуя в храме забытого бога. Длинный мускульный хвост опалесцировал в мутной воде, но Тэхён точно запомнил его цвет и форму. Он был тяжёлый, покрытый плотной, гладкой чешуёй и местами только плотно натянутой кожей. Бока усеяны острыми, зазубренными шипами, грубыми, будто наросшие слои живой брони. Тёмный, почти чёрный, с несколькими крупными графитными пятнами ближе к плавнику и под брюхом. Тэхён подступил к бочке и наклонился ближе, хитро прищурившись: — Морская гроза. Столько кораблей загубил. Столько наших товарищей утянул за собой в морскую муть. Столько песен сложено о твоих проклятых глазах, — продолжал, склонившись почти нос к носу с пленником. — И все с одним концом. Навий принц смотрел на него снизу вверх с высокомерной, ледяной ненавистью, в которой искрилась не только злоба, но и древняя, тяжёлая боль. — И вот ты здесь, — шепнул Тэхён. — В кадке из-под засоленной рыбы. Он выдохнул усмешку прямо в морду пленнику и легонько постучал по ободу бочки. — Я тебя поймал. Гнев пучины морской станет покорным в руках моего возлюбленного принца. Навий принц медленно сощурился, глаза его полыхнули стальным блеском. — Так вот что с тобой. Твой возлюбленный. Вот что тобой движет, человечишка. Так знай же, с моей помощью тебе не добиться чужого сердца, только свое потеряешь! Отпусти меня, и будет тебе счастье! — Тише, тише, искуситель, — отмахнулся Тэхён. — Не действует тут твоё чаровство. — Тебе не понять, — процедил навь, голос его стал тише и ниже, как гул глубин перед штормом. — Где я появляюсь, там всё рушится. Вам лучше меня отпустить. Скажите, что мне сделать. Я исполню ваше желание. Вам нужно меня отпустить. — Не выйдет, побрякушка, — хмыкнув, разбойник щёлкнул Чонгука по носу и отстранился наконец. — Вот увидишь, никто не явится с подарком краше.

***

С переправой возникли сложности. Не дожидаясь рассвета, Тэхён покинул трактир и отправился на пристань, где пробыл весь день, но все равно вернулся затемно мрачный как туча. — Где же твой собственный карабль, пират? — насмешливо поддел Чонгук, развалившись в своём тазу и плавно водя хвостом туда-сюда. — Не твоё дело, — отмахнулся Тэхён, делая глоток из фляги и утирая губы. После дня поисков судна, которое бы согласилось перевести столь странный груз и не задавало вопросов, пререкаться с этой проклятой рыбиной ему хотелось в последнюю очередь. — Он его пропил, — злорадно заложил друга Юнги. — Вместе с командой. — Вот оно что. Хмыкнув, Чонгук шлепнул плавником по воде, обдавая поджавшего плечи разбойника каскадом брызг. В расправленном состоянии хвост не полностью помещался в этой ёмкости, раздвоенный плавник ему пришлось вывалить на бортик и периодически смачивать, чтобы чувствительная чешуя не засохла. Одна из мембран была повреждена, он старался это скрывать, но внимательный Юнги заметил и предложил помощь. Навий принц лишь горделиво огрызнулся, ну а на нет и суда нет, потому и сидит, высокий гость, но без должного обращения. Тэхён раздражённо плюхнулся на табуретку и закинул ноги на крышку стола. Конструкция пошатнулась, но он на это словно бы внимания не обратил. Его утомил день на солнцепеке в попытках найти способ переправить свою добычу с острова на континент и при этом не оказаться обворованным. Он выглядел вымотанным и раздраженным. — Так что, капитан, — насмешливо поддел Чонгук, облокотившись локтями о край бадьи. — Как поступишь? Тэхён скосил на него унылый взгляд. — Можешь не стараться. Я тебя не отпущу. Навий принц согласно покивал. Бледные губы изогнулись в хищной улыбке, обнажая загнутые клычки. — Ну, конечно. Все ради драгоценного принца Руэлии. Скажи-ка, капитан, какой он, этот принц? Хочу знать, кому в дар будет принесена моя жизнь. Хитрый блеск атрацитовый глаз заставил юношу сухо сглотнуть. Чонгук пристально наблюдал, его улыбка становилась всё шире, и всё опаснее. — Он… дивной красоты, — после непродолжительной паузы ответил Тэхён. — Кожа как жемчуг, глаза точно сапфиры… Локоны льняные, говорят, мягче шёлка, и взгляд пленяет крепче ловчих сетей. Ещё он добр сердцем. — Говорят, — повторил Чонгук, впечатывая слово как кинжал в стол между ними. — Значит, ты его не видел. Тэхён растерянно сморгнул мечтательную пелену. — Я… — Откуда бы ему, — хмыкнул Юнги, в его тоне прорезались сварливые нотки. Ещё бы, у них была одна общая комнатка, эта рыбина занимала большую её половину, ещё и уснуть мешали своими переругиваниями! — Драгоценного принца увидеть не каждому дворянину по статусу, куда уж… — Юнги! — запальчиво вскрикнул Тэхён, тут же заалев щеками. — Я стану его избранником, вот увидите. — А ты, бард, — переключился Чонгук, стрельнув глазами в затемненный угол. — Тебе какая с этого выгода? Тэхён нахмурился и хотел было встрять: — Не много ли ты за… Но Юнги спокойно ответил. — Этот бука-пират спас меня от виселицы за срамные песни против местного смотрителя, — охотно поделился он. — С тех пор он ходит за мной, как приклеянный, — уже вяло отмахнулся Тэхён. — И в столицу поеду, а как же. Мир поглядеть, себя показать, — захохотал менестрель, окончательно прощаясь с мыслью уснуть. Следующие два дня ушли на приготовления. С большим трудом они нашли судно — торговую шхуну под нейтральным флагом, капитан которой был глух на оба уха, слеп на один глаз и жаден до золота. Старый знакомый не постеснялся заломить конскую сумму, да ещё и подначивал обидно. Но уязвленной гордости в таком деле не было места. Скрипя зубами, Тэхён пожал капитану руку. За три мешочка золотых и бочку вина тот согласился переправить «особый груз». Груз, впрочем, был капризен. У него сохла кожа, шелушился хвост и горели огнём раздраженные жабры. Не проходило ни минуты, когда бы он не причитал, бранился или же надсадно рокотал, шевеля плавниками. Он ворочался, сжимал кулаки, а когти скребли медный обод бадьи. — Отпусти меня по хорошему, капитан. Его голос был хриплым и вибрациями проникал в самую грудную клетку, вынуждая все там трястись и подрагивать. Исподлобья глянув на пленника, Тэхён впервые неосознанно дрогнул. Его взгляд встретился с бездной, с влажным, мерцающим штормом, потопившим не одну сотню судов. Мерцающая влагой линия широких плеч уходила под воду, скрываясь от неожиданно жадного взгляда. Чонгук был пленен и заколдован, но от того не менее опасен. Тэхён это осозновал. То была опасность иного рода. — Скоро мы отплывем, — оповестил он навь, что буравил своими бездонными глазами беспрерывно, точно почуявший кровь жертвы хищник глубин.

***

Корабль, по всем признакам когда-то бывший бригантиной, ныне выглядел устрашающе. Широкий пузатый корпус покрыт трещинами, оброс водорослями и моллюсками, что вились по обшивке, как венозные узлы на теле старика. Борта судна были в серых пятнах соли и копоти, доски кое-где вспухли от влаги, скрипели и вздыхали при каждом волнении моря, будто сам корабль стонал от того, что его вновь вытолкнули в плавание. Паруса рваные и перештопанные, ддин из мачтовых канатов держался на честном слове. Капитан же нынешний выглядел соответствующе — с одним глазом, лишённым почти всех зубов и половины правой ноги. Он молча принял оплату, не задал ни одного лишнего вопроса и даже не взглянул на пассажиров — как человек, который видел всё и предпочёл бы не видеть больше ничего. Юнги, при виде древней рухляди, прищурился и мрачно заметил: — На этом корыте мы поплывём прямиком в пасть к морскому чертёнку. — Капитан, а капитан, — захихикал Чонгук, которого на судно погружали в потемках. — Ты меня отпусти, я сам до того берега быстрее доплыву! — Тц, блестяшка, — проворчал тот, надрываясь вместе с ещё тремя мужиками. — Так я тебе и поверил. — Просто ты дурак и не додумался ловить с континента, — расхохотался в полный голос навь, забив хвостом, отчего добрая половина воды из бадьи пролилась носильщикам под ноги. — Больше доливать не буду, — строго отбрил Тэхён. — И не смотри так, сам виноват. Навий принц не ответил, но вновь неловко забултыхался, качаясь справа на лево. Наконец бадью разместили ближе к мачте, в тени потрёпанного паруса, и подклинили с двух сторон верёвками и деревянными чурками, чтобы не опрокинуло при первом порыве ветра. Доски под ней тут же покрылись влагой. Вода медленно стекала сквозь щели и пропитывала подгнившую палубу, пахнущую требухой и рыбьей кровью. — Благодари Создателя, что это не на долго, — ухмыльнулся Тэхён, утирая лоб рукавом. — Мы не чтим Создателя, смертный, — спесиво поправил Чонгук. — В подводном мире власть короля абсолютна. Его тон совсем не вязался с языком тела. Он стараясь уйти как можно глубже под воду, спасаясь от пристальных заинтересованных взглядов команды, однако это было невозможно. — Царь подводного мира… своими дешёвыми уловками ты не смог бы к нему даже подступиться. Он правит морскими путями и хранит тайны этого мира, все тайны этого мира — на глубине… Тэхён почувствовал, как внутри что-то холодно ёкнуло. Подводные легенды редко шли на пользу тем, кто с ними сталкивался в реальности. — Надо завязать ему рот, — подсказал менестрель. — Чтобы не позвал на помощь. Чонгук медленно выпрямился в бадье, насколько позволял затёкший позвоночник, и поджал губы. Из его гортани доносился приглушенный, накатывающий рокот. Его уязвленный взгляд поймал Тэхёна, пробежался по лицу, по тени под скулами, по резкому контуру губ. — Это не слишком ли уже будет… жестоко?.. — пробормотал Тэхён на грани слышимости. — Чё говоришь? — переспросил Юнги. — Н-нет, ничего… Вода прикрывала разве что нижнюю часть тела навьего принца, оставляя торс, плечи и шею с покрасневшими и резко выделяющимися жаберными дугами на всеобщее обозрение. Мускулы под бледной, будто светящейся изнутри кожей подрагивали от сухости, злости и унижения. Он пытался сохранить достоинство, сидя в деревянной кадке, как тропическая рыба на ярмарке. — Ты ещё узнаешь, что такое настоящая морская буря, капитан. Тэхён выдержал взгляд, и уголки его губ чуть дрогнули в ответной ухмылка. Навий принц презрительно зашипел и ушёл под воду плечами, вытаскивая на воздух тяжёлый хвост. Первая ночь в море была ясной. Косой серп луны озарял пространство скудным светом, когда Тэхён, ворочаясь и пыхтя, откинул с себя кусок ткани, которой укрывался. Из соображений безопасности он отказался спать вместе с остальными членами экипажа в кубрике. Юнги поцокал и предпочёл сухим палубным доскам удобный гамак, и Тэхён тоже теперь думал, что ни к чему эти жертвы, никто из моряков и близко добровольно к такому грузу не подступится. Присев, окончательно стряхивая остатки сна, юноша почувствовал взгляд. Обездвиженный, с завязанным ртом, навий принц неотрывно смотрел на Тэхёна из густой темноты. Тэхён замер. Несколько долгих мгновений они смотрели друг на друга, нечто тягучее и медленно накаляющееся вдруг растянулось в воздухе, и юноша спешно потёр лицо, надеясь избавиться от наваждения. Тэхён сглотнул. Невольно, сам того не замечая, он подался вперёд. Его пальцы коснулись края бадьи. Перепончатая ладонь Чонгука двинулась под водой, и юноша тут же отпрянул, не удержав равновесие и оказавшись сидящим на заднице. Он тихо выругался себе под нос и, опершись на ладони, поднялся, стараясь не смотреть в ту сторону. Но взгляд всё равно невольно съезжал к мачте — Чонгук по-прежнему неотрывно смотрел на него, не шевелясь, но казалось, что даже вода вокруг него дрожит от сдерживаемого напряжения. Лунный свет заливал лицо навьего принца, выхватывая из тьмы острые скулы, влажные ресницы, щеки, чуть сплюснутые от платка, которым был завязан рот. Ни страха, ни ярости. Но был интерес. Сердце Тэхёна колотилось быстро и глухо. Он раздражённо потёр затылок и снова выругался. Нельзя подходить ближе. Нельзя попадаться на эти уловки. Чонгук чуть склонил голову, и тень от его мокрых волос слилась с тенью в воде. В этом молчаливом жесте не было ни повиновения, ни угрозы. Нельзя попадаться на эти уловки. Весь вид Чонгука говорит об одном. Развяжи меня, и я тут же исчезну в пучине морской, и тебя с собой прихвачу. Я стихия. Я погибель. Широкие, чернильные зрачки неотрывно смотрели на Тэхёна. Под кожей на плечах поблёскивали чешуйки, мелькая в лунном свете тонкими росчерками серебра и бирюзы. Тэхён знал, что морские дети не способны заворожить, если сердце человека охраняла искренняя и верная любовь. Чонгук прищурился. Стихия. Погибель. На следующий день к вечеру небо затянуло рваными, грязно-серыми облаками. Налетевший порыв ветра с таким свистом прошёлся по мачтам, что паруса, и без того латанные, жалобно захлопали. Ночью началась настоящая буря. Небо треснуло громом, море взвилось стеной. Волны с шипением обрушивались на палубу, заливая её с ног до головы, сбивая с ног даже самых стойких. Верёвки свистели, кто-то из матросов сорвался с реи, кто-то молился, кто-то орал. Всё тонуло в чёрной, злющей воде и леденящем ветре. Навий принц теперь не выглядел пленником. Чонгук выпрямился, обнажив плечи, спину, мускулы, на которых бегал лунный свет и вспышки молний. Его волосы распустились, бились в лицо, как тёмные водоросли. Он больше не был добычей, но был призраком бури, её первым сыном и самым страшным предвестником. Всё в нём — от изгиба шеи до движений хвоста, мерцающего в волнах переливами тьмы — говорило: тут нет никого сильнее меня. В следующую секунду порыв ветра сорвал кусок паруса и швырнул его прямо в лицо одному из моряков. Мачта угрожающе заскрипела, и старое корыто, на котором они плыли, застонало, как живое существо, мечущееся между жизнью и гибелью. Юнги держался за борт и орал молитвы, какие только знал. А Тэхён… Тэхён, побледнев от натуги, цеплялся за борты бадьи, стараясь удержать её и себя на месте. Его свободная рубашка вздувалась пузырями, волосы сбились и хлестали по щекам, мешаясь и раздражая. — Прекрати это, — прохрипел он сквозь ветер. — Прекрати. Ты же потопишь нас всех. Чонгук склонил голову, и на его губах появился нехороший оскал. — Я предупреждал, капитан.

***

Рассвет прокрался по воде стыдливо и нежно. Первая полоска света дрожала на горизонте, как робкий вздох — и медленно растекалась по тёмной глади, превращая чёрное в серое, серое — в бледно-синее, пока небо не стало напоминать выцветшую акварель. Море утихло. Оно больше не ревело, не крушило, а лишь меланхолично шевелилось, обнимая скользкие валуны, вздыхая у берега, будто извиняясь. Волны лениво выбрасывали на сушу остатки человеческого: доски с ржавыми гвоздями, клочья парусины, разбитую бочку, одинокий ботинок. Судна больше не было. Камни были острые, холодные. Все тело заледенело и ощущалось одним сплошным увечьем. Крупная гибкая тень склонилась над распластанным у самой кромки воды телом, изящная ладонь грациозным жестом провела по чужому лбу, убирая взмокшую до потери оттенка прядь волос. На мгновение силуэт застыл на фоне хмурого, разорванного облаками неба. Щёки Тэхёна побелели, губы посинели, дыхание едва ощущалось. Навий принц чуть склонил голову. Его ледяные пальцы вновь коснулись человеческой кожи, на контрасте кажущейся обжигающе горячей. Осторожно, почти лениво, словно пробуя на вкус. — Красивый ты, капитан. Тонкие перепончатые пальцы скользнули по его запястью, очертив синеватые жилки под кожей. Он слушал. Он запоминал пульс. Когда его пальцы плавно спустились по щее и мягко коснулись груди, с губ Тэхёна сорвался сдавленный вдох, и море на миг стихло совсем.

***

Во снах прошлое искажалось. Всё ошибки и сожаления затмевали лучшие времена, и Тэхён подолгу мучался, точно в бреду. Сейчас было хуже. Сейчас память услужливо отражала все в мельчайших подробностях — предвестниках катастрофы. Пленить морского принца было самонадеянно, что же, он попытался, и у него не получилось. Никакими трюковскими уловками не удержать в сетях такое существо. Терзало другое. С тех пор, как, очнувшись уже в лазарете, обнаружив следы неглубоких царапин по всем плечам и рукам, он больше не мог думать о принце Руэлии. — Русалья болезнь, — прокомментировал Юнги, отлеживающийся на соседней койке. Он то, баловень судьбы, отделался лёгким переохлаждением и парочкой царапин. Тэхён же неделю, как ему сказали, метался в бреду. После того, как добрые люди наткнулись на обломки корабля, выжившим была оказана какая-никакая помощь. Но сам Тэхён с трудом мог назвать это спасением. Он часто просыпался в холодном поту, с ощущением, будто в лёгких снова плещется солёная вода, а над телом склоняется нечто — холодное, сильное, с глазами, в которых клубятся древние бури. Он не говорил Юнги, что помнит руки, державшие его, пока он падал в морскую пучину. Грубые стены лазарета, пропахшие лекарственными травами и прибрежной гнилью, скрип коек, кашель попавших сюда нищих, бедняков и бродяжек. Все это казалось обманом. Настоящим был лишь тот хрупкий предрассветный час, когда шторм схлопнулся в антрацитовом взгляде, и острые когти вцепились в кожу намертво, не давая уйти на дно. С тех пор он не видел ничего кроме этого. Он ел, когда приносили еду, но не чувствовал вкуса. Слушал, как Юнги распускает байки или отпускает сальные шуточки, но не смеялся. Смотрел в потолок, ощущая не простыню под спиной, а скользкие камни берега, впившиеся в лопатки. Слышал шелест прибоя. Слышал русалью песню. — Чары навьего принца стократ хуже, чем у сирен, — сказал ему менестрель. — Я был так близок… Тэхён закрыл глаза. Он всё ещё слышал голос Чонгука. В потайном кармашке поясной сумки, откуда тогда он высыпал зачарованную пыль, юноша отыскал большую, чуть приплюснутую розовую жемчужину. Она сама по себе уже была достойна того, чтобы быть подарком для принца. Один только её цвет — нежный, с теплым заревом утреннего неба — был редчайшим явлением. Юнги, заглянув через плечо, тихо присвистнул: — Ух ты. Где взял? — Нашел, — огрызнулся Тэхён, быстро пряча находку. Он злился не на Юнги — на себя. За то, что сердце сжалось, стоило только прикоснуться к этой штуке. За то, что надежда вдруг стала весомой, как якорь. Мысли бурлили и накатывали, самые разные, но больше всего думалось о штормовых глазах и широком оскале, неотвратимо настигающем, но в каждом из вымышленных сценариев не приносящем никакого вреда. Тэхён провёл пальцами по губам и глухо хмыкнул. Какой же он был идиот. От начала и до конца. Как он посмел… Он встал резко, с неожиданной для себя решимостью. Ничего ещё не потеряно. Все ещё может быть по его воле. Юнги оторвался от стула, когда Тэхён прошёл мимо, и молча последовал за ним. *** Дворец в столице Руэлии, по старинному преданию, построили не люди, а морские боги. Они пришли из подводного царства, когда мир был ещё молод, и солнце лишь училось отражаться в воде. Говорят, один из этих богов влюбился в земную принцессу и, чтобы быть ближе к ней, высек для неё из чистого белого кварца целый дворец — такой, чтобы утреннее солнце делало его прозрачным, а полуденный свет загорался в стенах, как огонь в хрустальной лампе. Принцесса умерла, а бог был забыт. Но замок остался. Его залы хранят сияние той любви, такой древней, что о ней уже никто не помнит. Только в полдень в тронном зале на краткий миг появляется тонкий луч, проникающий сквозь особую резьбу в окне — он падает на середину мозаичного пола и образует вязь символов на древнем языке. Переливчатые крыши покрыты изразцами цвета морской волны, и на рассвете дворец кажется плывущим — не стоящим на скале, а движущимся вместе с облаками. Фасад дворца покрыт тончайшими резными барельефами — не просто украшением, а хроникой королевства. С течением лет мастера обновляли дворец и дополняли его новыми деталями и диковинными элементами. В камне были запечатлены великие битвы, коронации, праздники, мольбы, утраты и чудеса. Башни были стройны и высоки. Каждое окно — арка с витражом, который в полдень играл всеми цветами радуги на мраморных полах залов. Главный зал, куда должны были собраться все желающие попытать счастье, располагался в сердце дворца. Он был залит мягким светом, будто сама заря поселилась под куполом из стекла и серебра. Потолок, расписанный синими и золотыми контурами, изображал звёздное небо. Своды зала поддерживали колонны из белого оникса, украшенные гирляндами живых цветов. Их меняли каждый день, и сегодня всё было в сиренях и морских лилиях — символах Руэлии и её принца. Посреди зала подготовленный для принца трон, высокий, изящный, украшенный эмалью цвета морского прибоя. Сама его форма напоминала развёрнутую раковину. Главный зал дворца открывают полностью — сдвигают прозрачные ширмы, убирают парчовые занавеси, открывают балконы, откуда видно даль морскую гладь. Пол зала — мозаика из оникса и ляпис-лазури, выложенная в виде сюжета древней легенды. Слуги снуют неслышно, расставляя напитки и готовя покои для высоких гостей. Уже прибыли караваны из южных земель, послы восточных султанатов, северные воеводы и даже задорные принцы из степных племён. Все с дарами, с обещаниями, с тайной надеждой на удачу. Некоторые несли сундуки с самоцветами, другие вели за собой диковиных зверей, говорящих человеческим языком. Один молодой правитель прибыл в сопровождении собственного поэта, обязав того в течение всего визита воспевать красоту принца Руэлии в стихах, не повторяясь ни разу. Другой привёз карту звёзд, выложенную на шёлке, утверждая, что она приведёт наследника к судьбе, которую он сам захочет выбрать. Из северных гор прибыл седовласый князь, чья свита несла на подушке сердце ледяного великана, до сих пор пульсирующее в вечной мерзлоте. Посланник молодого султана с юга принёс с собой ящичек из тёмного дерева, инкрустированный перламутром. Внутри, в капле заколдованной росы, томился крошечный танцующий огонь — дыхание древнего вулкана, запечатанное придворными магами. Ещё был купец с юга, который прибыл с караваном шепчущих зеркал. В каждом отражалась не внешность смотрящего, а его самый сокровенный страх — или желание. Он клялся, что одно из них покажет принцу истинного спутника жизни, стоит только задать вопрос вслух. Придворные в нетерпении перешёптывались, стоя под сводами. Музыканты настраивали инструменты. Слуги в шёлке и золоте сновали туда-сюда, стараясь не смотреть на принца слишком прямо — хотя каждый мечтал украдкой взглянуть. Принц Чимин сидел на низком троне, осматривая все пространство зала с возвышения. Верхняя накидка была соткана из тончайшего серебряного шёлка, вытканного так, что ткань казалась водной гладью в лунном свете, оттеняющей благородную бледность кожи. На плечах — лёгкие пластины из полированного перламутра, выгравированные в виде раковин и волн. Они не блестели вызывающе, но от каждого движения мягко переливались всеми оттенками пены морской. На запястьях — браслеты тончайшего золотого плетения. Волосы, аккуратно уложенные, спадали мягкими волнами, открывая шею и линию скул — тонких и хрупких, как у фарфоровой статуэтки. За весь вечер он так никому и не улыбался. Когда он чуть поворачивал голову, в свете витражных окон золотились ресницы. Взгляд его был направлен сквозь толпу, за пределы зала, туда, где шумит прибой и плывут корабли. *** — Не думал, что в этой жизни явлюсь сюда по своей воле, — буркнул Тэхён, поправляя маску и исподлобья оглядывая подъездную дорожку ко дворцу. Он был наряжен в украденный костюм дворянина, а Юнги рядом должен был играть роль слуги. Вместе с разномастной толпой они вошли сперва во внутренний двор, откуда, украшенная цветами и устланная коврами, прямая дорога вела прямиком в главный зал. Пусть никто не указывал, что претендентом на руку принца может быть лишь человек высокого происхождения, все же простолюдинов и обычных ремесленников было очень мало. Наверняка они были изначально уверены, что ничем не смогут завоевать расположение царственного красавца. Тэхён в обществе дворян и заморских послов чувствовал себя не в своей тарелке. Они с Юнги ютились с краю, и с каждой минутой идея попытать счастье в этом деле казалось все более дурацой. На что он смел надеяться?.. Глупец. Тэхён выругался себе под нос, когда рядом прошли трое господ в блестящих шелках. За ним плелись слуги с подносами, на которых возвышались механические птицы из драгоценных металлов — они пели, поворачивали головы и складывали крылья, как живые. Один из принцев бросил на Тэхёна снисходительный взгляд. Казалось, весь его вид прозрачен и очевиден. Он не достоин чести быть вхожим в королевский дворец. Иерархия давила и принуждала искать пути отступления. — Ты когда нервничаешь, у тебя нос подрагивается, — заметил Юнги без всякой жалости. Он как раз выглядел совершенно непринуждённо и примерялся к выпивке и закускам, расставленым на сдвинутых широких столах. Тут были и жареные перепёлки в лепестках роз, приправленные медом и острым перцем; и ломти оленины, вымоченные в вине с пряными травами и поджаренные на вертеле до хрустящей корочки; солёные устрицы на подушке из льда, украшенные каплями гранатового соуса; пирожки с бараниной и смоквами, сдобренные корицей и тмином; миндальные лепёшки с творожным сыром и маринованными лепестками лаванды; фаршированные томаты с зернистым сыром и пряной чечевицей; карамелизованные инжиры, фаршированные орехами и политые тёмным виноградным сиропом; и соус из морских водорослей и мякоти кокоса, разлитый по высоким креманкам. Юнги тянулся как раз к деревянной миске с ломтями рыбы в пряной корочке, явно поджаренной прямо на углях, а рядом уже приметил медовые шарики с лепестками шафрана и тонкими нитями золота. Вскоре глашатай начал выкрикивать имена. Один за другим, как строки из важного указа, звучали знатные имена, экзотические титулы, названия далёких земель. Зал гудел. Вельможи величественно шествовали сквозь строй стражи, неся дары. Претенденты кланялись, произносили изысканные речи, вручали подношения и с почтением отступали. Толпа неустанно волновалась: кто-то аплодировал, кто-то прищуривался, прикидывая, что преподнесет очередной претендент. Один южный купец вывел вперёд золотую антилопу с загнутыми кверху, усеянными самоцветами рогами. Следом изящный мальчик из восточного края появился с танцем: он держал в руках прозрачную сферу, внутри которой плавала пёстрая змея, бесконечно складывающаяся сама в себя в неповторимом узоре. Тэхён стоял, сжимая в руке коробочку с розовой жемчужиной. Ладони вспотели, и маленькая коробочка, обтянутая тканью, казалась неизмеримо тяжёлой. Толпа расступалась и вновь смыкалась, раздавались восторженные возгласы и разочарованное мычание. Он был пустым местом, невидимым пятном среди золота, шелка и королевской парчи. Ему чудилось, будто все смотрят и видят, кто он таков. Он стиснул зубы. Всё внутри кричало: «Бег-и». — Ты уже дважды выдохнул, но так и не вдохнул, — прошептал Юнги, стоявший за плечом. — Так не доживёшь даже до поворота головы Его Высочества. Тэхён хрипло втянул воздух. Вмиг мир вокруг утратил ясность. Взглядом он нашёл хрупкую, эфемерную фигурку принца Чимина, и ничего, ни-че-го-шень-ки не почувствовал. — Капитан Тэхён, представитель Освобождённых Островов, — раздалось неожиданно громко в случайно воцарившейся тишине. Или это у него в ушах шумит… Это Юнги. Это, будь он трижды проклят, Юнги. Тэхён вскинул глаза. Менестрель уже стоял рядом с глашатаем, лукаво поклонившись и что-то прошептав. Тот кивнул с лёгким раздражением, но имя прозвучало снова, уже громче, с напускным достоинством: — Капитан Тэхён из Освобождённых Островов, с даром для Его Высочества Принца Руэлии. Зал замер. Кажется, пол под ногами покачнулся, словно палуба во время бури. В ушах ровно накатывающий гул. В груди — пустота. Шаг за шагом Тэхён добрался до подножия трона. Принц Руэлии по-прежнему не улыбался. Он смотрел прямо, чуть склонив голову, с тем самым царственным вниманием, за которым пряталась хрупкая печаль. Его ладони покоились на подлокотниках, тонкие пальцы были недвижимы, словно вырезаны из тончайшего фарфора. Тэхён думал о том, что все слухи и баллады о принце лгали. Он был прекрасен. Был достоин любых испытаний и свершений. Но Тэхён сам вылепил этого принца в своей голове, украсил его чертами, которых никогда не видел. И теперь — когда образ встал перед ним живой, зримый, осязаемый — Тэхён ощутил не трепет, а пустоту. Не восторг, а… вежливое удивление. Этот человек был настоящим. И этим рушил всё, что Тэхён себе вообразил. Он смотрел на принца — и не чувствовал, как сердце замирает. Не дрожали пальцы, не подгибались колени. Он присел на одно колено и открыл коробочку, склонив голову. Жемчужина лежала на подкладке из тёмной парчи. Безучастный взгляд принца скользнул по ней, тонкие брови дрогнули в изумлении. Зал зашелестел, обсуждая первую за этот вечер реакцию принца на один из даров. В тот же миг коробочка звонко захлопнулась, и юноша спешно поднялся с колен. *** Шум прибоя звучал чарующей музыкой, подначивая и подгоняя смельчака, рискнувшего в поздний час выйти на берег морской. Наряженный в свободную, вышитую пестрым узором рубаху и узкие брюки, он с проворной лёгкостью перепрыгивал с камня на камень в опасной близости от взметывающихся волн, то и дело прикладывая сложенные ладони к губам и издавая отрывистый свист. Верхняя половина его лица была скрыта тёмной повязкой с тонкими прорезями для глаз. Тёмные кудри сбились и взмокли у корней, беспорядочно пушились во власти морского бриза. Иногда он пританцовывал, иногда с задорным хохотом срывался на бег, спасаясь от каскада солёных брызг. Добравшись до сгрудившихся у самой кромки воды валунов, он резво взбежал по ним и, на бегу сбрасывая рубаху и маску, ласточкой сиганул в бурные воды. В несколько широких гребков он отплыл ещё дальше он берега, зная, что в этой части глубина нарастает резким склоном. Под ним раскинулась чернота, зыбкая, манящая, как открытая пасть. Воды сомкнулись над головой, и мир стал другим — глухим, тяжелым, полным странного звона. Он задержал дыхание и погрузился глубже, чувствуя, как солёный мрак обнимает его со всех сторон. Они пришли из сумрака. Грациозные, вытянутые тела заскользили во тьме, мерцая отблесками мелких чешуек. Вокруг них вибрировала мелодия, которую Тэхён не слышал ушами, но чувствовал телом. Звенящая, затягивающая, тоскливая и сладкая одновременно. Лица, смутные в переливах вод, то казались прекрасными, с резкими скулами и полными губами, то вдруг искаженными — с узкими глазами, чересчур вытянутыми челюстями и хищными усмешками. Одна подплыла вплотную, дотронулась до Тэхёна, водяными пальцами прочертив линию от ключицы до подбородка, оставив на коже ползущий озноб. Другая, подплыв сзади, вплела перепончатые пальцы в волосы юноши, сомкнула когти на его плече, ногти царапнули беззащитную кожу. Их движения были неторопливыми и манящими. Сладкие голоски звучали везде и нигде одновременно. Играй с нами… Останься… Мы любим… Тэхён завис в пронзенной последними закатными лучами толще воды, чувствуя в ушах набатом бьющий пульс и усилием заставляя пугливое тело не двигаться резко. В груди закололо. Неловко взмахнув руками, он дёрнулся к поверхности и обнаружил себя оплетенным нитями водорослей. Острая мысль на грани паники прорезала сознание — он не придёт, не спасёт, не услышит. Зачем же ему спасать своего похитителя. Тэхён захлебнулся и безуспешно затрепыхался, водоросли, цепкие, как пальцы, обвились вокруг щиколоток и бёдер, скользнули под рубашку. Он выдохнул — пузырьки свободно нашли путь вверх — и рванулся сильнее. Руки соскользнули по водорослям, он поцарапал себе ладонь и ещё сильнее запаниковал. Но и это длилось не долго. Вскоре тело стало лёгким, и он чувствовал лишь эту темноту, что проникала под кожу, напевала забытые слова, вела туда, где нет границ. Он тонул. Вода завибрировала. Сирены замерли, зашипели — кто-то метнулся вглубь, кто-то отпрянул, вытянув шею в сторону тени, всплывшей из мрака. Прочь. Слово прорезало воду, точно гарпун. Сперва показались плечи, украшенные рваными плавниками, зубчатый хребет пронзал толщу воды, острые, гибкие лезвия тянулись от затылка вниз по позвоночнику. Этот мой. Ледяные руки коснулись плеч, скользнули к спине, одним движением разрезали спутанные водоросли с лёгкостью и равнодушием. Навий принц плавно повёл хвостом и, обхватив Тэхён поперек торса, медленно, спокойно повёл наверх. Когда голова Тэхёна показалась над поверхностью, мир вспыхнул звуками. Шум прибоя, крикливые чайки, рваные порывы ветра — всё обрушилось разом. Он сделал судорожный вдох и вместе с кашлем сдавленно просипел: — Я знал… Моя погибель милосердна… Чонгук смотрел на него странным взглядом, поджав мокрые губы и слегка хмурясь. — Ты идиот, — наконец произнёс он. Его руки все ещё обвивали Тэхёна, не позволяя тому выскользнуть или утонуть. — Зачем ты пришёл? Я не желаю причинять тебе вред. — Прими мои извинения, я… — Игра в благородство, м, капитан? Тэхён задрожал. — На самом деле у меня не было корабля, — зачем-то признался он, только чтобы что-то сказать. — Мой отец был капитаном. Я учился на его судне, в затем он погряз в долгах и совсем исчез. Чонгук дернул бровью, ухмыльнувшись. — Всё это твои чары, верно? — нетерпеливо уточнил юноша. — Мм? — пророкотал морской принц, его жабры подрагивали, а сильный хвост плавно ходил в воде под ногами человека. По шею в холодной воде, Тэхён хвастался за чужие плечи, хотя сам был отличным пловцом. — Скажи мне, что ты имеешь ввиду, — надавил морской принц. — И я отвечу на твой вопрос. Тэхён отвёл взгляд, словно от вспышки света. — У меня в груди тоже шторм, — наконец произнёс он. — Скажи мне, что это лишь чары. Что я околдован. Я околдован, Чонгук?.. Навий принц не ответил сразу. Его зрачки резко сузились. Тэхён дрогнул. Волна сбила их с места, и он рефлекторно прижался ближе. Между ними почти не осталось пространства. — Совсем недавно ты клялся в любви своему смертному принцу. — Я… я ошибался. Признание слетело с губ слишком быстро. Губы Чонгука чуть дрогнули, будто он хотел усмехнуться, но не смог. Его взгляд скользнул вниз, на губы Тэхёна, потом вновь поднялся, хищный прищур распахнулся, и в клубах чернильной бури показался рассвет. Он медленно, почти не касаясь, прислонился носом к виску Тэхёна и вдохнул. Приластился. Рокот и шторм, штиль и мягкий бриз. С невыразимой нежностью Чонгук коснулся ледяными губами чужих, обжигающе горячих. Пальцы Тэхёна дрогнули на его плечах. Сжались сильнее. Нижней частью живота он притерся к тугой гладкой коже хвоста, тело задрожало, о Создатель, конечно, он был зачарован. Отголоски сознания кричали — берегись, наивный простак, ты в руках хищника, и он вот-вот утянет тебя на дно. Стихия. Погибель. Чуть отстранившись, Чонгук бережно отвёл мешающие волосы с лица Тэхёна и обеспокоенно приподнял брови. — Всё хорошо, — выдохнул Тэхён и потянулся снова. Погибель. Рассвет. Поцелуй навьего принца был сладок, несмотря на соленую воду и шум волн, усиливающихся, накатывающих все чаще. — Ты решил вызвать бурю? Чонгук хмыкнул и откинул голову, зубасто улыбаясь. — Боишься, утяну? — его голос был лёгким, почти насмешливым, но в глазах дернулось и заклубилось нечно иное. — Не боюсь, — запальчиво помотал головой Тэхён. — Я виноват перед тобой. Вздохнув, навий принц переместил обе руки, обхватив ладонями чужое лицо. — Я дал себя пленить, — прошептал он. — Знал, что люди тоже бывают жестоки. Но ты играл на флейте так чудно. Я не смог сдержаться. Пожевав губы, он продолжил: — В конце концов ты прав. Я загубил сотни жизней, неосорожно попавших на мою территорию. Сейчас я тебя отпущу, а ты уйдёшь, — тихо и обречённо. — И больше никогда не попадешься мне на глаза. Он чуть наклонился, их лбы опять соприкоснулись. — Потому что если ты останешься… я не смогу быть милосердным. Такова моя природа. Он прикрыл глаза и отстранился, сразу же отплывая на приличное расстоянии. В его понимании человек сразу же должен воспользоваться шансом и убежать как можно быстрее. Но ведь речь идёт о Тэхёне. Жизнь никогда не была к нему милосердна, и он выдумал для себя якорь, чтобы оставаться на плаву. Теперь нужда в этом пропала, и в темноте гибельных вод он разглядел манящий отблеск. Говорят, все разбойники жадны до сокровищ. До дивных вещиц и диковиных приключений. — Эй, дурак что ли! — воскликнул он, спешно схватившись рукой за удаляющийся плавник. Его пальцы соскользнули, и один из шипов у основания хвоста полоснул по ладони, оставив кровавую царапину. — Ай-ай-айш… Чонгук обернулся через плечо, взгляд его был ошарашенный и почти… растерянный. В один миг вид его сделался уязвимым и трогательным. — Ты… — начал он, но запнулся. Зрачки сузились, он метнулся ближе, резко, почти инстинктивно, перехватил Тэхёна за запястье, разглядывая кровь. — Что ты творишь, безумец? — прошипел он, вздыбливая плавник вдоль хребта. — Чонгук. Посмотри на меня. Морской принц замер. Тело его напряжённо вытянулось. Их взгляды снова встретились. В глазах Чонгука больше не было безбрежной тьмы. В них отражался Тэхён. Потом обитатели ближайших к морю домов рассказывали, что с той ночи из раза в раз раздавалась у берега дивная песня. В том напеве слышался и шторм, и ласковый прибой, и безбрежная тоска, и неутихающий трепетный зов. Море поёт. Стихия ликует. Рождённый в пучине впервые коснулся берега.

***

На следующий день после смотрин стало известно, что восхитительный и великолепный принц Руэлии… сбежал, и никому ни из дворцовой, ни из городской стражи неведомо, с кем. — Юнги, твою мать!.. — А я говорил, дорогая, — поцокал языком король, утешая королеву. — Твоему сыну дай волю — из всех принцев и знатных вельмож выберет менестреля.