Папа

      Холодный синий свет экрана смартфона выхватывал из кухонной темноты усталые черты лица Алексея. Пальцы механически листали ленту новостей: заголовки о санкциях, споры о Крыме, тревожные сводки с мировой арены. Знакомый фон его жизни последних десятилетий. Он сидел за кухонным столом, погружённый в этот цифровой шум, но где-то глубоко внутри — в тишину временной отставки, передышки после бесконечных битв за власть и мирное время в стране. Груз империи, пусть и в иной форме, никуда не делся, просто сменил тактику.       Наверху царила глубокая ночная тишина. Дети, его шумные, вечно спорящие «республики», наконец уснули, убаюканные мерным гулом холодильника, тиканьем часов и тихими словами сказки от старшей сестры. Мир в их доме — редкое и хрупкое равновесие.       Тишину взорвал знакомый, быстрый и целенаправленный топот босых ног по паркету. И сразу же — звонкий, прорезающий ночь голосок:       — Па-апа!       Алексей вздрогнул, чуть не выронив телефон, и резко поднял голову. В проёме кухонной двери, освещённая полоской света из прихожей, стояла Анастасия. Воплощение Крыма. Самая младшая, неисправимая полуночница. Традиция нарушать отбой стала почти ритуалом. После вечерней бури, устроенной «сибирским десантом» в детской, при участии самого мужчины, тишина была особенно желанна в этот час.       — Настюша? — голос его, еще пару часов назад звучавший в голове строгостью на старших детей, смягчился, стал теплее, но сохранил отзвук усталой строгости. — Что случилось, звёздочка? Опять не спится? Уговор-то помнишь? — напомнить пришлось: вечером мальчишки чуть не снесли крепость из подушек, устроив «штурм Зимнего», а вместе с ней и шкаф с хрусталём.       — Мне такой сон приснился! Странный сон! — девочка влетела на кухню, как маленький вихрь, и вцепилась в его рукав. Глаза горели не сонной мутью, а каким-то недетским, тревожным интересом. — Там ты был! И два дяденьки. Один — важный-преважный, как царь на картинке, почти весь седой! А второй, — она прищурилась, вглядываясь в лицо отца с непостижимой для её лет серьёзностью, — похож на тебя, пап! Очень! Только… моложе. И грустный. Такой грустный, — улыбнулась она как-то неуверенно, словно сама не понимая, почему этот образ её взволновал.       Алексей почувствовал, как знакомый тяжёлый камень сдвинулся в груди. Опять обрывки прошлого. Её дар — его проклятие. В мире воплощений стран и городов способность вспоминать прошлые жизни — редкость. Это считалось чем-то вроде мифа, сбоем в самой ткани их существования. Единичные случаи за столетия, окутанные слухами и страхом. Чаще всего такие воспоминания были хаотичными, болезненными, как вспышки забытой боли. И всегда — тайной, которую прятали, боясь непонимания, изучения или… ликвидации как «нестабильного элемента». Что вспоминает Настасья? Какие пласты истории вскрывает ее подсознание? Алексей не знал. И знать не мог. Единственное, что он знал наверняка: если там, в коридорах власти или среди «дружественных» наций, прознают о её особенности, найдутся те, кто назовёт это угрозой, слабостью или поводом для вмешательства. «Скользкая» тема в самом прямом смысле — один неверный шаг, одна неосторожная фраза, и почва уйдет из-под ног. Он один был её щитом. И этот щит должен быть непробиваемым.       — Пап… — голосок Насти стал тише, доверительнее, она прижалась к его плечу, — а тебе… было очень больно? Когда их… не стало?       Вопрос повис в воздухе, острый и неожиданный, как укол. Алексей замер. Не вздрогнул, как раньше бы вздрогнул в девяностые. Замер. Глаза его, отражавшие синеву экрана, на миг стали пустыми, уйдя куда-то вглубь, в ту пропасть горя и ярости, что была давно пройдена, но тропа к ней никогда не зарастала. Декабрь девяносто первого. Хрип. Кровь. Крик Виктории… Всё это пережито. Перемолото. Запечатано.       — Настенька, — он медленно выдохнул, голос звучал глухо, устало, но без былой срывающейся дрожи. — Откуда… такой вопрос? Кто тебе.?       — Маша рассказала, — девочка потупилась, крутя в пальцах край его футболки. — Она как-то рассказывала тёте Вике. Я случайно услышала, — чуть стыдливо отводит взгляд. — Говорила, ты тогда… кричал. Очень громко. И плакал. И звал их, чтобы вернулись, — она подняла на него огромные, ясные глаза, полные недетского сочувствия и вопроса. — Они ведь… самые родные были? Да, пап?       Алексей закрыл глаза. Врать? Отмахнуться? Но в глазах дочери — не праздное любопытство, а искреннее участие. Двадцатый век. Давний кошмар. Годы, когда рухнул его мир, когда он потерял всё, что считал нерушимым. «Кричал… плакал… звал…» Правда. Голая, беспощадная правда его личного кошмара. Но это было тогда. До того, как жизнь, вопреки всему, дала ему их — этих шумных, неугомонных и живых.       Он открыл глаза. Взгляд его упал на хрупкую фигуру в пижаме, прижавшуюся к нему. На его дочь. На будущее, которое он, сломанный, но не сломленный, сумел построить на руинах прошлого. На Крым, вернувшийся домой.       — Когда… когда не стало тех, кого я любил больше жизни, — он заговорил тихо, медленно, подбирая слова, которые были бы правдой, но не ранили бы её. — Мне было… пусто. Страшно пусто. Казалось, всё кончено, — он мягко положил тяжёлую ладонь — ладонь, подписывавшую указы и державшую оружие, — ей на голову. Пальцы с неожиданной нежностью погрузились в шёлк её волос. Уголки его губ дрогнули, сложившись в улыбку — печальную, усталую, но бесконечно теплую. — Но потом… я понял, Настенька. Понял, что теперь я не сын. Не брат. Я — папа. Твой папа. И братьев с сёстрами твоих. И это самое важное. Самое настоящее. Всё остальное… осталось там, — неоднозначно ведёт рукой с телефоном. А после переводит взгляд на дочь, что почти повисла на его руке, засыпая. — А остальное там, в прошлом, — шепчет, нежно улыбаясь и подхватывая маленькое тельце на руки.