Dandelion

      «Look at the stars       Look how they shine for you»       ***       «Oh yeah, your skin and bones       Turn into something beautiful       You know, you know I love you so»       ***       «I've been searching for a trail to follow again,       Take me back to the night we met»       ***       «With shortness of breath, you explained the infinite.»

***

      — Ликси, не отставай!       Смех слился с ветром и ударил прямо в лицо. Хёнджин обернулся через плечо, смотря на виляющего по дороге Феликса, и закусил нижнюю губу — от державшейся долгое время улыбки болели щёки. Окрашенное оранжевым небо последними силами удерживало солнце — то наполовину скрылось за горизонтом, отбрасывало медовые лучи на дорогу, деревья и бескрайние поля по обе стороны от асфальта. Хёнджин щурился от света, отворачивал голову и выпрямлялся, продолжая крутить педали. Слышал загнанное дыхание, ощущал, как бешено колотится сердце в груди, но утопал в этом моменте и нахлынувшем чувстве свободы.       Ничего не имело смысла, пока он мчался по дороге вперёд. А рядом с ним находился Феликс. Его Феликс. Единственный на всём земном шаре, с кем он пропадал с самого утра и до поздней ночи.       Мелкие камни затрещали, колокольчик звякнул на брошенном велосипеде, и Хёнджин уже бежал. Услышал за спиной «Джинни, подожди!» и следом раздались громкие шаги. Сердце стучало в ушах, ветер холодом нежно лизал лицо и отбрасывал чёлку. Он мчался, чувствуя себя ребёнком и переносясь в то время, когда впервые показал это место.       Поле с одуванчиками ловило лучи уходящего солнца, пестрило на фоне тёмной зелени деревьев, и сладковатый запах растений забивался в ноздри. Жёлтые, утопающие к сердцевине в оранжевом — они встречали две юные души. Хёнджин почувствовал, как оголённую кожу ног защекотало, а после две руки обхватили его за талию. Не удержав равновесия, он упал прямо в море одуванчиков, а сверху прижался Феликс.       Смех разлился по полю, растворяясь в тишине подбирающегося вечера. Хёнджин скользнул ладонью по чужой щеке и взглядом огладил каждую черту. Самый красивый. Самый желанный. Самый любимый.       — Я догнал тебя, — шепнул Феликс, опустив голову ниже. — Больше никуда не отпущу.       — Не отпускай, — примкнул к губам, мягко сминая.       Хёнджин давно попал в ловушку, стоило только кареглазому мальчишке с лицом, усыпанным веснушками, посмотреть на него в первую встречу. Тогда стояла весна, в школе через неделю должны были наступить долгожданные каникулы. Всё распускалось, как и любовь Хвана цвела — ко всем людям, животным, природе и миру. Ему нравилось сидеть на крыльце в тени, смотреть на растущую на их участке сирень и читать всё подряд — приключенческие рассказы, смешные истории и даже сказки. Окружающая среда была наполнена красками, яркости которым не было предела.       Хёнджин взялся за уголок страницы, когда затрещал гравий и возле соседнего дома остановилась машина. Он обратил внимание на блеснувший белый металл, удивился незнакомому мужчине, который вышел из салона. Следом появилась женщина с сумочкой в руках. Она разглядывала дом, вытягивая шею, но найти ничего не получалось. И тогда ей на глаза попался Хёнджин.       — Подскажите, это дом 143? — она любезно улыбнулась и указала пальцем на здание по соседству.       Хван кивнул, и тогда неизвестная облегчённо выдохнула, поблагодарила и постучала ногтями по окну автомобиля. Сердце, казалось, остановилось, и мурашки пробежались вдоль позвоночника в ту же секунду, когда из машины вылез парень — светловолосый, в забавной футболке с цыплёнком и синими наушниками на шее. Набросил на плечо рюкзак и посмотрел точно на Хёнджина.       Глаза большие, тёмные, красивые, овал лица слишком тонкий, и от каждой черты разило мягкостью. Палец соскользнул со страницы, а губы приоткрылись. Он не мог перестать смотреть. Словно ему показали картину эпохи ренессанса, которую нагло выкрали из музея. Ненастоящий. Таких будто бы не бывает.       — Феликс, идём, — женский голос заставил обоих дёрнуться.       Всё это время Хвана так же разглядывали — растерянно хлопали ресницами, перебегая с глаз на нос, рот. Поглощали лицо незнакомца, обрамлённое выбивающимися из хвоста чёрными прядями. Бесстыдно зависли оба. Только потом румянец стремительно окрасил веснушчатые уши, и жар пробежался по горлу Хёнджина.       Существовала любовь с первого взгляда? Хёнджин не знал, но был уверен, что его настигла именно она.       Феликс оказался новым соседом — об этом он уже успел узнать во время случайной встречи, но за завтраком на следующий день мама сказала, что к вечеру они пойдут на ужин к семейству Ли вместе в качестве старой традиции. Спешно добавила, что будут ещё родители Чана — парня из дома через дорогу, но он сам будет отсутствовать. Хёнджин всё это время водил ложкой по остывшей каше, мысленно находясь в том мгновении, когда их взгляды встретились.       Странно испытывать нечто подобное к парню — желание узнать поближе и в то же время забиться в угол, чтобы его никто не нашёл. Но Хёнджину не нравились девушки. Он пытался однажды год назад сблизиться со своей одноклассницей, однако вся эта история закончилась разбитым женским сердцем и пощёчиной после первого раза, когда Хван потом сказал: «Наверное, нам лучше остаться друзьями». Друзей у него, к слову, не было, кроме Чана, и то с ним общение сошло на нет из-за приближающихся экзаменов старшего.       Хёнджин не думал, что чувства к парню возможны. Однако новая реальность поменяла его мнение.       — Ты слушаешь? — мама приподняла бровь, постукивая по столу.       — Конечно, — Хёнджин моргнул, выходя из мыслей, и быстро поднял ложку, делая вид, что ест. — Ужин. Семья Ли. Родители Чана. Всё понял.       Она вздохнула, но улыбнулась. Перегнулась через стол и потрепала тёмные волосы на макушке, заставляя сына поморщиться и против воли улыбнуться.       Вечером, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая стены гостиной в золотистый оттенок, Хёнджин нервно поправлял воротник рубашки, которая ему до жути не нравилась, но мать настоятельно порекомендовала её надеть, бракуя всю остальную одежду. Он редко волновался из-за знакомства с кем-то, но сейчас ладони были слегка влажными, а в животе трепетало что-то странное.       — Ты выглядишь отлично, — сказала мама, проходя мимо и хлопая его по плечу. — Расслабься.       Но расслабиться было невозможно. Внутренне натянулся подобно струне, то и дело смотрел на бегущую стрелку часов и на своё отражение. Хотелось выглядеть красиво. Вовсе не из-за желания произвести хорошее впечатление. Совсем не из-за этого.       Дверь дома Ли распахнулась, и их встретила улыбающаяся хозяйка. За её спиной в коридоре мелькнула светлая голова.       — Проходите, проходите! — женщина жестом пригласила их внутрь.       Хёнджин шагнул за родителями, и тут же его взгляд наткнулся на Феликса, который стоял у лестницы, застенчиво теребя манжет рубашки. Тот поднял голову, и снова дрожь предательски прошла по всему телу. Вблизи новый сосед казался ещё более нереальным, и непонятные чувства с большей силой стали сдавливать всего изнутри. Феликс улыбнулся — робко, но так, что ямочки мелькнули на щеках.       — Привет, — проговорил он, и голос, на удивление, оказался слишком низким.       — Привет, — Хёнджин почувствовал, как сердце сжалось.       Гостиная наполнилась голосами взрослых, смехом, звоном посуды. Запахи свежеприготовленной еды смешивались друг с другом, заставляя животы урчать и рот наполняться слюной. Как оказалось, мистер и миссис Ли были вынуждены переезжать впопыхах — они искали дома загородом, поближе к чистому воздуху и природе по рекомендации врача, за несколько дней. И им чудом повезло наткнуться на объявление, которое полностью удовлетворяло их требованиям и финансовому положению. В этот момент Хёнджин заметил, как Феликс потупил взгляд и поджал губы, а женщина коснулась руки мужа, слегка сжимая пальцы. Никто не стал интересоваться подробностями, считая это знаком неуважения, поэтому разговор плавно перетёк в другое русло.       Ужин тянулся неспешно — взрослые обсуждали цены на продукты и возмущались их резкому росту, а Хёнджин делал вид, что внимательно слушает, пока его вилка бесцельно наворачивала круги по тарелке. Взгляд сам собой скользнул через стол — и сразу наткнулся на карие глаза, уже смотрящие в его сторону. Феликс быстро опустил ресницы, сделав вид, что ничего не было, но через минуту всё повторилось: случайное столкновение взглядов, мгновенная задержка и поспешное отведение глаз куда-то в сторону. К третьему такому «случайному» взгляду уголок губ Феликса дрогнул в сдерживаемой улыбке, а Хёнджин вдруг ощутил, как жар медленно стал расползаться по лицу.       Вели между собой молчаливый диалог. И Хван замирал, когда они смотрели друг на друга. Слишком часто. До одури приятно.       — Феликс, — вдруг обратилась к сыну мать, поправляя салфетку на коленях. — Почему бы тебе не показать Хёнджину сад? Вам же скучно сидеть здесь с нами. Хёнджин, ты как?       Феликс, до этого момента евший пюре, резко поднял глаза. Он неуверенно посмотрел на Хвана. Тот, в свою очередь, только сделал глоток воды и чуть было не поперхнулся. Он быстро поставил стакан, кивнул и вытер губы салфеткой.       — Да, конечно, — пробормотал он. — Если… если Феликс не против.       — Конечно не против, — мягко улыбнулась миссис Ли. — Вам же есть о чём поговорить. Вы почти ровесники, да?       — Мне семнадцать.       — Как чудесно, вы одногодки.       Феликс слегка покраснел и отодвинул стул, выпрямляясь.       — Пойдём, — сказал он и направился в сторону выхода.       Хёнджин встал, чувствуя, как взгляды взрослых скользят по нему, но следом ощущение спало, уступая прохладе ночи и оставляя всё прочее за закрывшейся дверью. Феликс сошёл с крыльца и завернул. Посмотрел через плечо, чтобы убедиться, что Хван идёт следом. Тот не отставал. Усыпанная мелкими камнями дорожка не казалась ему чем-то новым, как и растущие кусты и деревья. Он всё это прекрасно видел из своего окна, поэтому удивляться было нечему, кроме пребывания Феликса рядом. Странно, непонятно. Но не хотелось, чтобы он куда-то уходил.       Они прошли к беседке и сели. Скользнули взглядом по горящему в доме свету, но потом отвернулись, переводя внимание на яркие лепестки азалии. Дышалось легко, свежо. Только по крови разгонялось волнение. Оба молчали, не зная, о чём говорить. Казалось, можно было сидеть и так — вслушиваться лишь в шелест листьев, изредка долетающие голоса взрослых и наслаждаться вечером. Но Феликс первым нарушил стоящую между ними тишину.       — Она специально.       — Что? — Хёнджин вздрогнул от того, как неожиданно прозвучал голос, и повернул голову.       — Мама. Она… ну, — Феликс замялся, сцепив руки в замке. — Она всё время так делает. Как будто я сам не могу ни с кем познакомиться. Считает, что я слишком закрытый и хмурый, отпугиваю всех одним видом.       Смешок соскочил с его губ, но Хёнджин не поверил. Как можно так думать? Феликс был похож на солнце — яркое, тёплое, греющее вокруг всё, что находится. Даже сейчас с совершенно незнакомым человеком Хван ощущал себя комфортно. У него и мысли не было о том, что сидящий по правую сторону от него парень способен своим видом кого-то отпугнуть. Наоборот, притянуть. Хотелось даже просто смотреть на него, говорить с ним. Но последнее было тяжело осуществить, ведь Хёнджин боялся, что скажет что-то не то и что это общение окажется ненужным.       — Неправда, — тихо сказал, и Феликс посмотрел на него. В горле резко встал ком, но Хван выдохнул, вцепился пальцами в скамью сильнее и продолжил: Мне кажется, что это глупость.       — Почему? — не заметил, как голос опустился, пронизывая всего мелкими иглами.       Только сейчас Хёнджин понял, что сидят они слишком близко. Стоит лишь руку подвинуть чуть вправо, как она накроет чужие пальцы, и стоит лишь повести ногу в сторону, как колени тут же соприкоснутся. Мог разглядеть почти каждую веснушку, ярко выступающую на медовой коже, обращал внимание на яркость губ со вздёрнутыми кончиками. И смотрел в его глаза.       Говорят, они зеркало души? Хёнджин будто бы прекраснее не видел.       — Почувствовал, — ответ утонул меж ними, растворяясь в ночи.       С того вечера они стали проводить время вместе почти каждый день.       Поначалу Хёнджин взял на себя роль гида — показывал Феликсу их район, водил его в лучшие и по совместительству самые дешёвые магазины, рассказывал, где можно купить наисвежайшую и наивкуснейшую выпечку, а где лучше не пытаться. Они гуляли до темноты, болтая обо всём на свете — от книг до глупых школьных историй, от мечтаний до страхов. Хёнджин узнавал Феликса, как разностороннего человека. Он и музыкой увлекался, в прошлой школе часто писал песни для мероприятий, и готовить очень вкусно умел, особенно хвалился брауни, который стал его фирменным блюдом, и то, что часто участвовал в спортивных соревнованиях, но последние несколько лет уже не делал этого. Причину объяснять не стал.       Потом начались вечера в гостях. Они гуляли, когда слишком неожиданно пошёл дождь. Капли быстро и хлёстко падали стеной, вынуждая их, шлёпая по лужам, бежать в поисках укрытия. Гром сотряс землю, молния прорезала затянутое облаками небо. Самым разумным было пойти по домам и договориться о встрече в другой день. Но Хёнджин расставаться с Феликсом не хотел, поэтому робко предложил зайти к нему, тяжело дыша от нехватки воздуха. Феликс, стоящий под кустом, весь мокрый до нитки, удивлённо посмотрел на Хвана, но спустя пару секунд согласился. Ему тоже не хотелось уходить.              Тогда поняли, что сидеть друг у друга дома весело.       Они играли в настолки, споря о правилах, смеялись над глупыми мемами в телефоне, смотрели фильмы, забравшись с ногами на кровать, ели с семьёй, иногда просто молча сидели рядом, каждый со своими мыслями, но в этой тишине не было неловкости.              Поход друг к другу казался уже чем-то обыкновенным. Даже родители привыкли. Мистер и миссис Ли видели, как их сын, спешно спускаясь по ступенькам, бежал к двери и потом радостно приветствовал Хёнджина. Его улыбка была дороже всего, да и соседский сын тоже полюбился — в нём они видели настоящего друга. Поэтому никогда не были против его прихода. Миссис Ли часто заглядывала в комнату, предлагала Хвану чай с печеньями, а он смущённо отказывался. Она интересовалась тем, как проходит его учёба, и Хёнджин отвечал, что хорошо — в следующем году окончит последний класс и обязательно поступит в университет. Мистер Ли говорил, что с радостью готов будет помочь с работой, если мальчик отправится в предпринимательское дело.       Феликс порой думал, что родители любят больше Хёнджина, чем его самого. Но он их понимал. Его невозможно было не любить.       И чем больше времени они проводили вместе, тем сильнее понимали — они тонут. Каждый осознавал это по-своему. Феликс тонул в этой улыбке, запахе цветов и порошка, который исходил от футболки, мягком голосе, тех местах, которые становились особенными из-за него.       А Хёнджин тонул в Феликсе. В его смехе, в его привычке прикусывать нижнюю губу, когда он сосредоточен, в том, как морщился нос, если еда слишком была острой — один рамён раскалил солнце и заставил его дышать огнём. В его взгляде, который стал для Хёнджина самым тёплым местом на земле.       Он тонул — и даже не пытался выплыть.       Особенно ему нравилось смотреть на реакцию Феликса, когда он показывал нечто сокровенное и то, о чём никто не знал. Однажды, когда они лежали на кровати и играли в видеоигры на телефоне, Хёнджин поставил на паузу и посмотрел на шкаф с книгами напротив. Он уже пару дней думал о том, чтобы привести Феликса в одно очень дорогое ему место, тем более сейчас был самый сезон.       — Ликс, не хочешь прокатиться на великах?       На него тогда удивлённо посмотрела пара глаз. В мгновение на экране высветилась табличка, что игра окончена, и уже через пару минут они спускались по лестнице к гаражам. Хёнджин соскочил со ступенек, подбежал к матери и предупредил, что будет только ближе к вечеру. Когда вышел, Феликс уже выкатывал старый зелёный велик к дороге. Солнце светило ярко, но не палило так сильно, как было днём.       — А куда мы поедем? — Феликс не пытался скрыть интереса в голосе.       Но Хёнджин лишь улыбнулся, неожиданно для самого себя потрепал светлые волосы на макушке и сказал: «Увидишь». Это был недалёкий путь — всего двадцать пять минут до того самого места. Мимо мелькали дома, но потом они сменились природой — завораживающими видами, раскидистыми лесами по одну сторону и размытыми высотками города вдали по другую. Машин почти не было. Только изредка проезжали, гудели, вынуждая велосипедистов выстраиваться в одну линию ближе к обочине. Феликс иногда поднимал голову и видел перистые облака на голубом небе. Красиво. Очень.       Но позже у него пропал дар речи. Сначала оранжевый показался издалека как одно большое пятно. Однако потом Ликс понял — это одуванчики. Целое поле, усеянное ими, встретило их по обе стороны от дороги. Хёнджин тогда обернулся через плечо, замечая, с каким трепетом карие радужки осматривали цветы. В глазах плескалось восхищение, а внутри Хвана поселилось тёплое чувство.       Они слезли с велосипедов прямо у края поля, оставив их прислонёнными к старому покосившемуся забору. Хёнджин шёл первым, пробираясь между жёлтыми головками. За спиной слышалось осторожное шарканье. Феликс заворожённо разглядывал море одуванчиков и вдыхал полной грудью сладкий аромат. Перед ним словно раскатали целое полотно, брызнули самыми яркими красками и оставили сушиться.       Хёнджин обернулся и увидел его стоящим среди цветов — светлые волосы, тёмные глаза, веснушки на носу. И вокруг было только бескрайнее золотое поле.       — Садись, — вдруг сказал Хван, указывая на особенно густой участок. — Здесь мягко.       Они опустились на землю, и одуванчики тут же обступили их со всех сторон. Феликс протянул руку, осторожно проводя пальцами по лепесткам. Мягкие, красивые.       — Ты часто сюда приходишь? — спросил он, не поднимая глаз.       Хёнджин лёг на спину, чувствуя, как стебли щекочут шею.       — Да. Когда нужно побыть одному или просто хочется тишины, — он прикрыл глаза от солнца. — Но никто не знает об этом месте.       Феликс повернул голову, изучая его профиль. Нежно лизанул взглядом по густым бровям, тонкому носу, пухлым губам, выступающему кадыку. Неосознанно сильнее сжал лепестки и сглотнул.       — И всё же ты привёл меня.       Хёнджин поднял веки и посмотрел своими тёмными глазами прямо в его. В них будто бы отражались и одуванчики, и небо, и что-то ещё — тёплое, беззащитное, согревающее даже без прикосновений.       — Да, — прошептал он. — Только тебя.              Внутри ёкнуло. У обоих. Феликс сорвал ближайший одуванчик. Его пальцы слегка дрожали, когда он протянул руку и осторожно поместил цветок за ухо Хёнджина. Движение получилось каким-то слишком медленным, волнительным. Он откинул прядь тёмных волос, упавшую на лицо, и подушечки пальцев на секунду задержались на горячей коже у виска.       Оба замерли. Хёнджин не дышал, чувствуя, как по спине пробежали мурашки, и внимательно следил. Феликс тоже застыл, но ненадолго. Уже через несколько секунд одёрнул руку и отвернулся, утыкаясь взглядом в золотистое покрывало цветов.       Тишина между ними стала густой, тяжёлой.       И сердца больно отдавали в груди.       Хёнджин спустя некоторое время стал ловить себя на том, что всё чаще анализировал каждое их взаимодействие. Когда Феликс случайно касался его руки, задерживаясь на секунду дольше необходимого — это было просто по-дружески? Или нет? Когда он смеялся над его шутками, даже самыми дурацкими — просто из вежливости? Или нет? Когда съедал всё то, что пытался приготовить Хёнджин, и говорил, что это очень вкусно, но самого тошнило от одного лишь запаха — просто пытался поддержать? Или нет?       Особенно мучили те моменты, когда Феликс смотрел слишком пристально, слегка наклонив голову к плечу, но как только замечал ответный взгляд, сразу же отворачивался — это как понимать? Хёнджин перебирал в памяти все их разговоры, искал скрытые смыслы, намёки. Может, он просто придумывал то, чего не было?       Сомнения грызли его изнутри. Ведь если он ошибётся и сделает шаг вперёд, всё может рухнуть: их дружба, их прогулки, эти тёплые вечера на улице в беседке, на поле — всё, что стало для него таким важным. А если Феликс действительно чувствует то же самое? Но как узнать наверняка?       Из-за этих постоянных мыслей, Хёнджин заметил, что стал чаще думать о Феликсе в самые неожиданные моменты. Просыпался с его именем на губах, с нетерпением доедал завтрак и выбегал на улицу, с огромной неохотой прощался и закрывал входную дверь дома, прижимаясь к ней на долгую минуту и уже скучал. Ворочался подолгу в кровати и просил ночь поскорее закончиться. Однако, когда бессонница одолевала его, вставал, подходил к тумбе у окна, чтобы попить воды, и смотрел на соседний дом, а именно — на второй этаж. Там — в открытой створке — тюль колыхался от ветра и виднелись очертания кровати, в которой спал Ликс. Но порой он стоял, высунувшись из окна, и наблюдал за звёздами. Хёнджин открывал скрипящую раму и принимал точно такое же положение.       Но звёзды тогда уже были не нужны, ведь целый новый мир будто бы отражался в чужих глазах и был важнее всего прочего. Каждый раз, когда их взгляды встречались, в груди вспыхивало это странное, тёплое чувство — одновременно радостное и мучительное. Так на друзей не смотрят. Их так не любят.       Хёнджил тонул в этих эмоциях, не понимая, как с ними справляться. Боялся признаться даже самому себе, что это уже давно вышло за рамки простой дружбы. Но ещё больше боялся, что Феликсу это всё не нужно, что для него он навсегда останется тем самым первым другом, с которым просто весело проводить лето.       Хёнджин думал: «А что, если…»       А что, если попробовать?       А что, если сказать?       А что, если показать, что испытывает?       Но утром, когда он видел Феликса — сонного, потягивающегося на крыльце своего дома, улыбающегося ему — слова застревали в горле и жизнь продолжала течь в прежнем русле — радостно днём, мучительно ночью.       Однако всё изменилось в один августовский вечер. Лето уже начало постепенно сдавать позиции. По утрам теперь пахло не только свежестью, но и чем-то предосенним — Хван всегда был особо чуток к запахам, и приближающееся время года он уже чувствовал. Сумерки наступали раньше, окрашивая всё вокруг в тёплые золотистые тона.       Они сидели на старом деревянном мостике у реки. В июле часто приходили сюда и прыгали в воду, чтобы спастись от зноя, а потом просто сидели, греясь под лучами и наслаждаясь природой под мерное журчание источника. Но и просто так находиться здесь было приятно — когда не хотелось ехать на поле, а просто было желание побыть подальше от домов, от посторонних и впитывать глазами красоту зелени.       Но сегодня что-то было иначе. Воздух казался гуще, каждый взгляд — чуть дольше, чем обычно, а случайные касания — обжигающими.       Хёнджин нервно перебирал пальцами край своей футболки. Он чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Больше не мог терпеть эту неопределённость. Ему хотелось услышать разбивающий душу ответ, чтобы не было повода тешить себя ложными надеждами. На другое он пока не рассчитывал.       — Феликс… — голос прозвучал тише, чем планировалось, почти шёпотом.       Тот обернулся, и в его глазах отразились последние лучи заката — тёплые, медовые, такие знакомые и в то же время бесконечно новые.       — Я… — Хёнджин замялся, чувствуя, как ладони становятся влажными. — Я всё время думаю об одном.       Феликс приподнял бровь, не понимая.       — О чём?       Вместо ответа Хёнджин выдохнул, медленно, будто боясь спугнуть этот момент, протянул руку и осторожно коснулся пальцами веснушчатой щеки. Кожа под подушечками была горячей, несмотря на вечернюю прохладу. Феликс замер. Казалось, даже дышать перестал, перебегая с одного глаза Хвана на другой. Все слова комом встали в горле.       И тогда Хёнджин неспешно наклонился, давая время отстраниться, но Феликс не отодвинулся. Наоборот, его веки дрогнули и закрылись, ресницы легли темными полумесяцами на щеки.       Губы встретились едва-едва — сначала просто прикосновение, слишком лёгкое и мимолётное. Потом чуть сильнее. Феликс выдохнул в его рот, и этот звук — сдавленный, дрожащий — заставил Хёнджина обхватить лицо обеими руками, придвинуться ближе, соприкасаясь бедром о его, и смять такие желанные губы. Он пах одуванчиками. Странно. Непонятно. Вокруг не было ни одного цветка, но этот горьковато-сладкий аромат заполнял всё — навязчивый, пьянящий, проникающий под кожу, в кровь. Хёнджин задохнулся в этом запахе, в этом вкусе, в этом мгновении и сдался. Добровольно. Безоговорочно.       Он чувствовал все: как дрожит Феликс, как горячее дыхание обжигает всё тело, как бешено бьется пульс и болью отдаётся в висках. Их носы соприкоснулись. Пальцы впились в футболку Хёнджина, притягивая ближе, а язык осторожно скользнул по нижней губе, следом проник в рот, и Хван рассыпался прямо на этом мосте, ощущая, как ладони скользнули выше — к шее, и как пальцы вплелись в волосы. Невозможно, слишком хорошо, чтобы быть правдой.       Они разошлись лишь тогда, когда последний воздух выбился из лёгких. Но даже отстранившись, не отпускали друг друга — лбы соприкасались, дыхание смешивалось, а губы всё ещё ощущали тепло только что завершившегося поцелуя.       — Вот о чём ты думал? — прошептал Ликс, пропуская меж пальцев пряди.       Хёнджин хрипло рассмеялся, чувствуя, как трепет в груди наконец-то утих, уступив место чему-то новому — лёгкому, светлому, бесконечно правильному.       — Да, — просто ответил он. — Именно об этом.       Феликс потянулся к нему вновь, готовый раствориться в моменте, в человеке напротив полностью. До конца и без остатка.       И он делал это каждый последующий день. Чаще стали оставаться друг у друга на ночь. Как только за дверью стихали шаги родителей, в комнате воцарялась особая тишина — густая, сладкая, наполненная ожиданием. Феликс неслышно пробирался по тёмной комнате, его босые ступни едва касались пола, а тень скользила по стенам, пока он не оказывался у кровати Хёнджина.       Или наоборот.       Иногда они даже не дожидались темноты — просто притягивали друг друга в любой момент, когда оставались наедине: на кухне, пока миссис Хван отворачивалась к плите, переплетали под столом пальцы; в саду в беседке сидели и бесконечно долго смотрели в глаза; на том самом мостике, где всё началось — теперь они приходили туда чаще, и каждый раз Хёнджин целовал Феликса сильнее, откровеннее, сжимая в своих руках, словно боялся, что он исчезнет. Близилась школа, а значит свободного времени оставалось всё меньше, поэтому они старались взять максимум от него.       Но самые сокровенные моменты случались ночью, когда Феликс прижимался к нему, зарываясь лицом в шею, его дыхание становилось ровным и тёплым у самого виска. Хёнджин обожал эти минуты. Мог часами лежать без сна, просто слушая, как бьётся сердце Ликса, как его ресницы шевелятся во сне, как губы что-то шепчут, даже без сознания.       А утром они просыпались переплетёнными — нога за ногу, пальцы в пальцах, как будто даже во сне боялись потерять контакт. Феликс, ещё сонный, бормотал что-то неразборчивое и целовал его в уголок губ — нежно, не открывая глаз. Хёнджин отвечал тем же.       В его душе цвела любовь — самая настоящая, о которой он не сразу решил признаться Феликсу. Долго выбирал момент, когда же наконец-то в полной мере сказать о своих чувствах.       Он решил, что должен сделать это там — на поле. Приехал под середину августа с Феликсом на великах, оставляя их у всё того же перекошенного забора. Одуванчики давно отцвели, превратившись в хрупкие пушистые шары, готовые улететь при малейшем дуновении. Хван потянул за собой Ликса прямо в море белого пуха. Они рухнули в него, смеясь и поднимая облако лёгких парашютиков. Беззаботно. Счастливо. Так правильно. Феликс приподнялся на локте и стал отряхивать с волос Хёнджина белые пушинки.       Их поцелуй в тот момент был таким же лёгким, как одуванчиковый пух вокруг — нежный, чуть сладковатый. Хёнджин чувствовал, как губы Феликса улыбаются в поцелуе, как его пальцы вплетаются в его волосы. А потом Хван не выдержал.       Я.       Тебя.       Люблю.       Каждое слово медленно, шепотом, обжигая дыханием губы. Пальцы сжались на талии, а лопатки ещё сильнее прижались к земле. Феликс замер. Его сердце забилось так сильно, что Хёнджин чувствовал его через грудь. Краска залила щёки, уши, шею — он глупо моргал, глядя на него будто в первый раз.       — Повтори, — так же тихо, моляще.       Я.       Тебя.       Люблю.       Ликс прильнул к нему тут же, без раздумий, закрывая глаза. Губы вновь нашли друг друга, сплетаясь в жарком поцелуе. У того был привкус меда, запах одуванчиков и вид самого красивого заката в мире. Плохо и хорошо. До одури и дрожи приятно. Слишком мало.       Феликс прижал лоб к его плечу, дыхание было горячим и неровным.       — Навсегда? — прошептал он.       Хёнджин обнял его крепче, глядя, как белый пух кружится над ними, уносимый ветром.       — Навсегда.       И слова улетели обещанием в небо.       Их лето заканчивалось, но чувства разгорались сильнее. Появилось желание слиться полностью — как морально, так и физически.       В один из дней родители Хёнджина уехали на работу, оставив дом пустым и безмолвным. Они были одни — с дрожащими руками, обжигающими взглядами и желанием, которое уже невозможно было игнорировать. Поцелуев стало мало. Тела требовали больше.       Дверь закрылась с тихим щелчком. Феликс прижался к ней лопатками, а Хёнджин подошёл ближе. Смотрел на усыпанное веснушками лицо и готов был зацеловать каждую — подарить всю нежность, на которую был способен. Поцелуй был глубоким — языки сплелись в жаре, дыхание смешалось, а руки стали исследовать — пальцами пробегались по бокам, заползали под футболку, вынуждая дрожь сковать каждый участок тела.              Одежда слетела торопливо. Футболки застряли на секунду на поднятых руках, носки слетели с ног, джинсы упали на пол с глухим стуком. Кровать скрипнула, когда они рухнули на неё — Хёнджин сверху, телом прижимая Феликса, чувствуя каждую выпуклость, каждый изгиб.       Ветер из окна колыхал тюль, касался обнажённой кожи, заставляя мурашки бежать по спине.       Хёнджин прикусил ключицу Феликса, слыша, как тот застонал — тихо, сдавленно. А потом стал опускаться всё ниже и ниже, покрывая поцелуями грудную клетку. Язык обрисовал пресс, руки скользнули по бёдрам, раздвигая их, а губы продолжали путь вниз, пока Феликс не закинул голову на подушку. Дыхание стало рваным, прерывистым.       Перед глазами темнело, внутри всё тянуло, горело, требовало большего.       Взгляды встретились — тёмные, полные желания, без тени стыда.       Смазанные пальцы Хёнджина скользнули вниз, осторожно готовя, в то время как его губы вернулись ко рту Феликса, заглушая его стоны поцелуями.       А потом бёдра прильнули к бёдрам, наполняя, выбивая изнутри весь воздух и вбивая себя. Каждым толчком говорили о любви, растекающейся по венам и сознанию. Из-под полуприкрытых век смотрели и одним взглядом кричали: «Я твой. Навсегда».              Рот открылся в беззвучном стоне. Феликс сжал веки, и на них тут же пришлись мягкие касания. Медленные толчки, срывающие тихие вскрики. Внимательные глаза, улавливающие каждую реакцию и желающие принести лишь наслаждение. А потом до бесконечности блаженно, когда Ликс подался навстречу и за шею притянул к себе.       Движения стали увереннее, глубже, быстрее. Шлепки влажных тел разносились по комнате, кровать изголовьем билась о стену, скрипя, слишком шумные выдохи и стоны ласкали слух и затягивали внутри тугие узлы. Хёнджин чувствовал, как жар разливается по всему телу, как мышцы Феликса сжимаются вокруг него, как их сердца бьются в унисон. Он опустил голову к его шее, вдыхая запах пота и чего-то неуловимо родного. Мазал губами по мокрой коже и упирался лбом в плечо.       Голос Феликса сорвался, когда Хёнджин нашёл то самое место, тот самый угол. Ещё. Ещё один раз. До прыгающих перед глазами точек и дрожащих пальцев.       Кульминация настигла их почти одновременно.       Тело Феликса выгнулось и напряглось, срывая сверху шипение, а затем обмякло, растворяясь в удовольствии. Хёнджин последовал за ним после нескольких толчков. Прижался к его губам просто на несколько секунд, чувствуя безмерную усталость, облегчение и полное единение.              Как души, так и тела.       Они лежали, переплетённые, липкие от пота, дрожащие. Дыхание постепенно выравнивалось, сердцебиение успокаивалось.       Феликс прижался к груди Хёнджина, а Хван лишь обнял его крепче, целуя в мокрые от пота виски. Обоих посетило чувство, что мир сузился до этой комнаты, до этой кровати, до этого момента, когда они стали одним целым.       Феликс был готов отдать Хенджину всего себя. Тот уже забрал самое большое, что было — искалеченное, едва нормально бьющееся сердце. Протянул на своих руках его, все израненное и с открытыми ранами. А Хенджин принял. Сам того не подозревая, заклеил пластырями и согрел своим дыханием, лаской, заботой.       Феликс никогда не любил. Но то, что он испытывал, нельзя было спутать ни с каким другим чувством. Безмерное обожание, готовность принимать человека со всеми его плюсами и минусами, становиться опорой в тяжёлый момент.       Феликс постоянно был рядом. Ссора с отцом — успокоение в объятиях. Наседают с вопросами о карьере — легко освобождает поцелуями. Страх перед будущим — просьба жить настоящим.       Ведь будущего могло и не быть.       Феликс хранил тайну, в которой не хотел признаваться. Он правда думал, что это будет ненужно — всё, вроде, налаживалось. Но в один день его жизнь разделилась на «до» и «после» и пришло осознание, что лучше уже не станет.       Они бежали через поле, смеясь, сцепив руки, когда вдруг Феликс резко остановился. Хёнджин обернулся, почувствовав, как пальцы выскользнули из хватки. Сделал несколько шагов перед тем, как затормозить. Белые зонтики поднялись в воздух, закружились и взмыли высоко-высоко. Улыбка была на лице, но она медленно спала.       — Ликс?       Он стоял, согнувшись, опираясь ладонями о колени. Дыхание было рваным, резким, будто он не мог вдохнуть полной грудью, а кожа побелела.       — Ликс? — Хёнджин тут же подскочил к нему, положил руку на спину. — Что случилось?       — Всё… всё нормально, — Феликс попытался выпрямиться, но лицо его было бледным, а на лбу выступили капли пота. — Просто… колет.       — Где?       Феликс прижал ладонь к груди, чуть левее.       Хёнджин почувствовал, как холодный ужас сковывает его.       — Сейчас вызову скорую, — тут же занервничал, дрожащими пальцами стал доставать мобильник, но запястье слабо сжали.       — Не надо, — тихо моля. — Просто посидим немного. Оно пройдёт.       Но не прошло.              Скорую вызвать пришлось вместе с родителями Феликса.       Оказалось, у него был врождённый порок сердца.       Не смертельный, как об этом говорилось до. Не критичный. Но неизлечимый.       — Это просто… особенность, — объяснял Феликс потом, сидя на кровати в больничной палате. — Я с этим живу.       — Но почему ты не сказал? — Хёнджин сжимал его пальцы слишком сильно, внутри всего скребло.       — Боялся, что ты… — Феликс замолчал, потупив взгляд.       — Что я что?       — Что ты станешь смотреть на меня как на больного, — помолчал и после тихо добавил: И что я окажусь тебе не нужен.       Хёнджин стиснул зубы. Ему хотелось кричать, трясти его, спрашивать, как он мог скрывать такое, ругаться за подобную мысль. Но вместо этого он просто прижал лоб к их сплетённым пальцам.       — Ни за что, — прошептал, выдыхая.       Феликс слабо улыбнулся, опустив ладонь на его макушку. Нежно поглаживал.       Врачи уверяли, что ничего страшного не будет. Хёнджин, сидя в коридоре, прекрасно слышал разговор доктора и миссис Ли неподалёку. Даже успокоился на мгновение.       Но болезнь стала прогрессировать.       Сначала это были редкие приступы — раз в несколько месяцев. Потом чаще. Потом Феликсу пришлось полноценно отказаться от бега, от велика, от всего, что заставляло его сердце биться быстрее. Он перешёл на домашнее обучение, и Хван, как только освобождался после уроков, сразу же бежал в дом Ли, к нему.       Хёнджин наблюдал, как Ликс слабел с каждым днём. Как его некогда звонкий смех становился тише, как он чаще уставал, как его пальцы иногда дрожали без причины.       Но хуже всего были моменты, когда Феликс смотрел на него и в его глазах читалось то, о чём он не говорил вслух.       Мне страшно.       Я не хочу умирать.       Прости.       Хёнджин цеплялся за каждую секунду, за каждый вздох, за каждое утро, когда Феликс просыпался рядом. Наплевал на ссоры с родителями, ведь слишком резко между ними выросла стена непонимания. Хван стал пропускать школу, отец ругался. Он меньше находился дома, мать выражала недовольство. Он отстранился от них, закрываясь в комнате Феликса и впитывая каждое мгновение с ним, кутая в своих объятиях и мелких поцелуях.       Потому что однажды это могло закончиться.       И он не знал, как жить дальше.              Поэтому лишь закрывал глаза и дышал им. Пытался вдохнуть в него жизнь и отдать часть своих сил. Но ничего не помогало.       Самое страшное случилось в один из тех редких вечеров, когда всё казалось почти как раньше.       Они лежали в кровати, приглушённый свет настольной лампы отбрасывал тёплые тени на стены. Промозглая осень на улице встречала своими ливнями и сильными ветрами. Только тут было тепло и уютно. Феликс прижался спиной к его груди, а Хёнджин обнял его, чувствуя под ладонью привычный ритм его сердца — чуть неровный.       — Ты помнишь, где мы впервые поцеловались? — вдруг прошептал Феликс.       Хёнджин улыбнулся в его волосы.       — На мосту.       — Да… Тогда я понял, что окончательно пропал… Мне просто казалось это всё неправильным — родители часто говорили о девушке, о том, что познакомлюсь с кем-то, а я полюбил соседа. Думал, что пройдёт, но я постоянно о тебе думал.       Спокойствие, тишина, любовь. На мгновение Хёнджин забыл о больницах, о таблетках, о том, как с каждым днём Феликс становится легче в его объятиях, о школе, о проблемах, которые его окружили. Мысленно перенёсся в лето — уже такое далеко, но безмерное тёплое и солнечное, которое подарило ему самое настоящее сокровище. Но жизнь решила отобрать его, принося страдание.       Феликс вдруг замер. Как-то сильно вцепился в запястье Хвана.       — Ликс?       Тот не ответил.       Хёнджин приподнялся и увидел его лицо — бледное, с искажённой гримасой боли. Губы Феликса стали синеть.       — Ликс!       Он схватил его за лицо, но Феликс даже не сфокусировал взгляда. Его дыхание стало хриплым, прерывистым.       Хёнджин резко вскочил с кровати, сшиб по пути стул и тот с грохотом упал на пол. Он выбежал на лестницу, голос сорвался в крик.       — Миссис Ли, звоните в скорую! Феликсу плохо!       Мистер Ли первым ворвался в комнату, тут же подбегая к сыну, мать уже дрожащими пальцами набирала нужный номер. Хёнджин стоял в дверях, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Смотрел, и слёзы вырывались из глаз. Впервые он чувствовал себя таким беспомощным.       — Дыши, сынок, — отец поддерживал Феликса, пока тот судорожно хватал воздух. — Держись. Скоро станет легче.       Хёнджин не помнил, как прошли следующие минуты. Только сирену под окнами. Только бледное лицо Феликса на носилках. Только его пустой взгляд, перед тем как дверь скорой захлопнулась.       Осталась только тишина.       Хван взял велик и поехал за машиной. Слышал отдалённо вой сирены, захлёбывался в слезах, коротко утирая их рукавом кофты, и дожде, который больно стучал по спине и лицу, проезжал прямо по лужам, не заботясь о всей той грязи, что оседала на джинсах. Цеплялся мутным взором за далёкую белую точку с мигающими красно-синими огнями и молился, чтобы с Феликсом всё было хорошо.       Но такого уже быть не могло.       Его солнце медленно угасало у него на руках.       Хёнджин лежал на койке, а Феликс доверчиво жался к его груди, как делал это сотни раз прежде. Только теперь его дыхание было тяжёлым, прерывистым, а губы — сухими и потрескавшимися. Он всё ещё улыбался, но эта улыбка была слабой, едва тронувшей уголки губ, будто даже это простое движение давалось ему с трудом.       Хёнджин сжимал его руку так крепко, как будто мог удержать его здесь одной лишь силой своего отчаяния. Слёзы текли по его лицу ручьями, горячие и горькие, заставляя голос дрожать, когда он пытался говорить.       — Не нужно… — прошептал Феликс, его пальцы дрогнули, касаясь щёк и стирая мокрые дорожки. Его прикосновение обжигало — лёгкое, как дуновение ветра, и в то же время такое родное, что от этого становилось ещё больнее.       — Я не смогу без тебя… — Хёнджин прижал лоб к их сплетённым пальцам, шепча слишком тихо. Его сердце билось так громко, что, казалось, заглушало всё вокруг.       Феликс слабо провёл пальцами по его скулам, взглядом очерчивая каждую черту — так, словно пытался запомнить навсегда. Целовал мысленно линию скул, подбородка, родинки на щеке и под глазом.       — Сможешь. Ты сильный. Ты ведь… самый лучший.       Его голос был едва слышен, но каждое слово падало в душу Хёнджина, как камень в бездонный колодец. Разбивало на тысячи мелких осколков и обжигало.       — Ты даёшь мне силы. Ты ведь рядом, Ликси…       — А я всегда буду с тобой, Джинни. — Феликс улыбнулся снова, и в его глазах светилось что-то такое тёплое, что Хёнджину захотелось кричать. Влага предательски скопилась в уголках, но он сморгнул её. — Ты просто… помни обо мне.       В груди что-то сжалось, перехватывая дыхание.       — Не говори так… будто… будто ты прощаешься.       Но Феликс не ответил. Вместо этого он потянулся к нему, и их губы встретились в поцелуе — нежном, солёном от слёз, таком хрупком, что Хёнджин боялся даже дышать, чтобы не разрушить этот момент. В нос забивался запах одуванчиков — горьковато-сладкий, медовый, с лёгким шлейфом цитрусовых и розы, только теперь он смешивался с медикаментами и хлоркой. Хван был так долго, как мог себе позволить.              Выходил из больницы с тянущим чувством внутри, будто бы что-то плохое непременно должно наступить. Обернулся, взяв велосипед, и заметил в окне на пятом этаже Феликса. Он улыбался, махал рукой, убивая Хёнджина этим.              Он верил, что его любовь поправится. Иначе ведь не могло быть, да?       Но наступило утро.       Самое ужасное утро в его жизни.       Телефонный звонок разорвал тишину в четыре часа. Хёнджин поморгал, наощупь нашёл телефон и приставил к уху, даже не посмотрев на того, кто звонил. Голос принадлежал матери Феликса. Надломленный, пустой, горький. Хван выпрямился, сжимая телефон и слыша лишь рваное дыхание. Паника захлестнула не успевшее толком проснуться сознание.       — Что случилось? — он уже знал. Знал, но не хотел верить.       — Феликс… — её голос сорвался, превратившись в сдавленный всхлип, будто у раненого зверя. — Он умер. От остановки сердца.       Хёнджин не помнил, как уронил трубку. Не помнил, как закричал. Истошно, больно. Отчаяние и безысходность вонзились в него, как ножи, прокручиваясь в каждом органе, разрывая каждую клетку. Огромная, зияющая пустота раскрылась, пожирая всё: воспоминания, надежды, саму душу. Мать с перекошенными бигуди и в распахнутом халате ворвалась в комнату, а следом забежал с взъерошенными волосами отец. Они тут же подлетели к сыну и обхватили его. Хёнджин утонул в материнских объятиях, вцепился в её руки, так отчаянно, будто она могла спасти его от этого кошмара.       — Он умер, — его голос сорвался, сдавленный, разбитый. — Феликс умер…       А потом шёпотом донёсся скулёж, разбиваясь о стены: «Я его любил… так сильно любил…»       Родители переглянулись — глаза широко распахнуты, губы дрожат. Они не знали, что сказать. Они не догадывались. Никогда. Не обращали внимание на то, как сын менялся рядом с Феликсом, как постоянно улыбался рядом с ним, как находил любой повод чтобы сбежать из дома куда-нибудь вместе с соседом и смотрел на него с бесконечным обожанием. Им казалось, что это просто дружба — очень крепкая, которая пройдёт сквозь года. Но это оказалась любовь — такая же сильная и слишком больно ударившая по их сыну.       Родители прижали его к себе. Гладили по волосам, спине, рукам, шептали, что всё наладится, обязательно будет хорошо, что Феликс не хотел бы, чтобы он плакал. Но Хёнджин остановиться не мог. От него оторвали часть его души, и теперь там болело сильно. До такой степени, что он задыхался и трясся.       Мир уже раскололся.       А родители всё ещё держали в руках его осколки. Пытались медленно склеить, но Хёнджин лишь распадался. Им оставалось только быть рядом.       Они были рядом всю ту ночь, весь последующий день.       Были рядом, когда сын шёл на похороны, шатаясь, как пьяный. Мама и папа держали его под руки, не позволяя упасть.       Были рядом, когда Хёнджин подошёл к гробу, и его колени подкосились. Родители прижали его к себе, заслонив от чужих глаз.       А он в этот момент смотрел на Феликса в последний раз.       Тот лежал неестественно белый, неестественно тихий. Его веснушки почти не виднелись на коже. Руки сложены на груди, но Хёнджин не верил. Думал, что вот сейчас он встанет, обнимет как раньше, улыбнётся и скажет, что любит. Но его Феликс лежал, лишённый всякой жизни.       Хёнджин не плакал. Все слёзы вышли из него в предыдущие дни. Он просто наклонился и вставил меж холодных сложенных пальцев одуванчик. Яркий, оранжевый, который смог отыскать на поле среди всей зелени.       После лишь пустота и непонимание, что делать дальше.       Как он представлял себе жизнь?       Когда-то ему казалось, что она будет яркой, ослепительной, наполненной красками, которых не передать даже самой дорогой акварелью. Но теперь всё превратилось в чёрный квадрат и вокруг разлилась серая пустота. Ему оставалось лишь идти вперёд. Сам не хотел, тянули родители, вынуждая взяться за учёбу. Чан, несмотря на загруженность, стал приходить к ним домой, пытался отвлечь и порой это получалось сделать. А порой он сталкивался лишь с мёртвым взглядом и тишиной.              Жизнь медленно шла. И с каждым днём события прошлого становились всё дальше.              Со смерти Феликса минуло больше года. У Хёнджина получилось сдать экзамены и поступить в университет в другом городе — всего несколько часов езды. Он не мог оставаться больше здесь, и родители понимали его, ничего не говоря против. Феликс был рядом. Хван просыпался с кошмарами в постели и захлёбывался тихо слезами, ведь приснился он — улыбающийся, оглаживающий его лицо и шепчущий, что он самый лучший, самый любимый. Везде видел его. В окне на втором этаже, смотрящим на звёзды, на крыльце вместе с родителями — такими же бледными, серыми, больше не видящими солнца, в стенах, которые будто бы успели запечатлеть его запах — такой родной, самый любимый.       Хван пришёл на поле одуванчиков в тот день, когда последние жёлтые головки уже начали превращаться в белые пушистые шары, готовые улететь при первом же дуновении ветра. До отъезда оставалось меньше суток.       Он сел среди одуванчиков, осторожно проводя пальцами по тонким стеблям, и закрыл глаза.       И вдруг услышал его голос — такой же ясный, как тогда, будто время повернулось вспять, возвращая тот самый момент.       «Я…»       Шёпот, тёплый, как летний ветер, обжёг его ухо.       «Тебя…»       Пальцы Хёнджина непроизвольно сжались на собственных коленях, вспоминая, как тогда обнимали Феликса за талию.       «Люблю.»       Три слова. Три удара сердца.       В памяти всплыло, как Феликс посмотрел тогда, как его глаза — широкие, тёмные, наполненные бездонным чувством — встретились с его взглядом. Как он покраснел до кончиков ушей, как его сердце билось слишком сильно. А, возможно, это отдавало собственное. Болезненно сжималось от таких желанных слов.       «Повтори.»       И Хёнджин повторил. Сейчас. Вслух.       «Я…»       «Тебя…»       «Люблю.»       Поцелуй — нежный, сладкий, пробирающий до самой души. Хёнджин утопал в аромате одуванчиков, мёда и во всём Ликсе. Думал, что это будет вечно.       «Навсегда?» — тогда спросил Феликс, доверчиво заглядывая в чужие глаза.       «Навсегда.»       Хёнджин поднял опухшие веки. Не заметил, как слёзы бесшумно потекли по щекам.       Поле было тихим. Последние одуванчики качались на ветру, готовые отпустить свои белые парашютики в небо.       Он глубоко вдохнул, ловя в воздухе слабый, почти неуловимый аромат — горьковато-сладкий, медовый, с лёгким шлейфом цитрусовых и розы.       Он сжал челюсти и уткнулся лицом в свои колени.              «Я всегда буду с тобой. Ты просто помни обо мне»              Их навсегда — это про то, как любовь остаётся.       Даже когда от неё шлейфом тянется лишь память.       Даже когда на поле больше нет жёлтых цветов.       Даже когда в руках вместо тёплых пальцев — лишь ветер, несущий белый пух туда, где его уже ждёт новая земля.       Навсегда — значит, что ничто не заканчивается по-настоящему.       Оно просто становится частью тебя.       И Хёнджин знал — где-то там, в другом мире, Феликс всё ещё ждёт его среди одуванчиков.       Чтобы снова сказать: «Я тебя люблю».       Чтобы снова пообещать: «Навсегда».