Без названия

Не связанный более плотью, я парил. Свободный. Незримый. Исследуя границы бытия, если они ещё оставались. Я взирал с высоты, что за пределами всех очертаний и сути. Лёгкие, будь они при мне, разорвались бы от смеха, ибо сброшенная оболочка, омытая в багрянце, больше не властвовала надо мной. Ни сердца, ни почек, вырванных из безмолвного двойника, зеркального подобия смертной сути. Ни уговоров алхимии, ни шёпота иглы, что подчиняла плоть молчанию. Неумолчный гул голода, жажды, усталости стих. В◌сприятиΞ прΞл◌мил0сь. Время истончилось до еле заметной нити. Мир бился, блек, сочился сквозь проницаемую грань. И всё же, тишин̸а̷                 и̴с̴к̴а̴з̴и̴л̴а̴с̴ь̴. И в этом искажении я ощутил знакомый, гноящийся изъян. Сознание изогнулось, чтобы найти его исток. ›››› Ах, заблудший мой агнец. Чертог исцеления канул в кружащих потоках, и он стоял на краю — рядом с новым Отпрыском, вестницей, призванной нести наше чудо в храм. Позади распластался другой: огромный и безмолвный, хотя, быть может, не для его неспокойного сердца. Плоть собрана в раскаянии, голова водружена дрожащими руками, словно покойник мог услышать этот жест. Снег метался — лихорадочный, дикий. Бирюза и кармин рассекали бесстрастный простор небес. Воздух пронзал бы дыхание, но о его остроте я мог отныне лишь догадываться по дрожи их плеч. Он пошатнулся — и отдал себя пустоте. Притяжение схватило его с искусной точностью, высекая в воздухе боль. Подобающий конец для духа столь непреклонного в своём гневе, столь хрупкого в своей… Грудь Отпрыска врезалась в лёд; рука рванулась и вцепилась ему в голень. Другая раскрылась болезненным светом: не безмолвной изысканностью не-жизни, но хищным, искαжённым щебетом, что хлестнул по спящим жилам. Ах. Это искаженuе… Я узнал созвучие. Недвижная оболочка шевельнулась. Пальцы Отпрыска дрожали, впиваясь в его ногу; тяжесть тянула вниз, колено треснуло о плиту, врезалось в лёд; её слабеющее тело — последний якорь перед бездной. Первозданное изумление надломило его лицо. — Ч-что за… ПУСТИ! Он рванулся, забился, словно в припадке. Каблук врезался ей в плечо, и хрящ хрустнул, как переспелый плод. Голова тяжело, неловко стукнулась о лёд и покатилась по плитам. Её хватка соскользнула, обернулась отчаянным царапаньем по его сапогу; щека прижалась к камню, беззвучный всхлип затуманил иней. Я наблюдал, как её тело сдавалось, а дух — лгал. Обмороженные суставы дрогнули и двинулись. Он замер посреди борьбы. Затянутый алой паутиной взгляд примёрз к тени, что нависла над ними. Грубое оживление, безусловно. Сотворённое второпях. Но со своей задачей оно справилось. Шея зияла пустой пастью разорванных тканей и раздробленных позвонков. Ледяные усики цеплялись к ране стылой, ползучей хваткой. — Нет… Нет, нет, нет! Он замолотил пятками, вновь и вновь, пока кожа не натянулась, пока швы не затрещали. Волокна рвались, застёжки летели в стороны. Сапог поддался, сбрасывая ношу. Её дыхание застыло в расширяющейся О. Ветер выл в искорёженном коридоре, и бездна под ними затаила дыхание. Притяжение — терпеливое, вечное — вновь потянулось к своей добыче. Он почти… ››››             ¿К͘о̽г͝да́/ гд͑е э͝то?̏ .. Разлом отсёк чувства от времени, и в этом провале я стал перекрёстком. здесь      никогда не здесь                всегда здесь Не так… устроено бытие Но не-бытие, быть может… Внизу две тени прорезали белизну: Его, изломанный узор, где красное расцветало в чёрное. Её, скрючившаяся рядом. Ни восставшего стража, ни извращённой ворожбы. Только ветер, низкий и долгий, и снег, уже зашивающий под кожу тишину. Вероятность стёрлась из причины, из потока, будто её никог›››› — ХВ⟁ТАЙ! Её приказ взвился по окоченевшим жилам, и тело подчинилось: руки сомкнулись на них решительной, мёртвой хваткой. Его взгляд помуmнел. Оно подняло их: сначала его, потом её — грубо, оставляя сине-багровые цветы. Затем, словно в насмешку над траурной нежностью, уложило её на ледяную сцену, всё ещё держа его. Она рухнула грудой сотрясающих рыданий. Боль снова повела счёт: разбитое колено, вывихнутое плечо, чернота, что вросла в запястье паучьими нитями. Он рвался из безголовых объятий в тщетном, жалком мятеже, словно покалеченные конечности могли выдержать любой вес. Проверил ногу — она предала; он зажмурился, сквозь зубы вырвался сдавленный вздох. — Убери его от меня. — Надломленный приказ. Оживлённая плоть не дрогнула. Она закашлялась; сапог крепко прижат к рёбрам. — Чтобы ты… п-попробовал исполнить этот свой пируэт ещё разок? То ли смех, то ли стон сдавил его горло, каждый рваный выдох царапал воздух. Руки мертвеца крепче сомкнулись на его дыхании и ранах. Он затрепыхался, как пойманный зверь. Она приподнялась, опираясь на лёд уцелевшим локтем. — Тише, мальчик… Не задуши. Ты уже достаточно сделал. Тиски ослабли. Когда его голова наконец легла на изгиб безжизненного сухожилия, дыхание сбивчиво, глаза закрыты, на миг он вновь стал ребёнком, каким был когда-то. Затем тихо, остро прошипел: — Ты не имела права. Она раскрыла ладонь. Смотрела, как снег падает и бесшумно тает. — Думаешь, я смогу вот так просто с этим жить? Посмотри на него. На эту… штуку. Думаешь, этого он бы хотел? — А что, он предпочёл бы, чтобы твои мозги украсили лёд там, внизу? — Ты не понимаешь, — прошептал он. — Не знаешь, каково это — когда ты…             единственного, кому было не наплевать. Вот оно. Рана всё ещё сочится под бронёй. Скорбь — жалкие стенания, обращённые к костям, давно не слышащим. Живых к мёртвым привязывает не память, но упрямство, нежелание расстаться с заблуждением. Бремя, которое ты мог сбросить через ᚹалâс. Но выбрал точить сталь против меня. — Мог бы спрыгнуть прежде, чем я пришла. — В её голосе сквозило нечто неспокойное. — Чего ждал? — Я… Не знаю. И всё же он медлил. Снег хлестал его по лицу, ледяные иглы иссекали кожу, а он не замечал. — Скажи, почему. — Он выдохнул белое облачко, которое тут же рассеялось. — Почему бы мне просто не покончить с этим, как только оно отпустит? Ты ищешь простого утешения. Но смерть — не покой, а отречение от самой возможности быть, которую я позволил тебе сохранить. Она дёрнула плечом; повреждённый сустав отказывался подчиняться. — Смерть скучная. Его глаза были пусты. — Это всё? Вся твоя великая мудрость? Её торопливое бормотание запуталось в буре: — Ты был прав, остроухий. Всё говно. Влажный звук вырвался из её носа. — Но жизнь — шедевр страдания. Можно и поглядеть, что за цветочки пробьются из этой гнили. Он уставился. На развалину своей ноги. Её ноги. На её плечо, выгнутое под углом, что насмехался над устройством плоти. — Цветочки. Ты обкурилась? Мы тут застряли. Потому что ты не даёшь вещам закончиться, когда им пора. — Слушай, извини. Извини-но-не-извини. За, эм… твоё раз-умирание. Прибавила, живее: — Но не дуйся. Всё равно в один прекрасный день помрёшь. Любопытная попытка утешить. Но смерти надобно бросать вызов, а не покоряться. — Да уж, — вздохнул он. — Есть, значит, к чему стремиться. Её взгляд блуждал по развалинам. Застыл. Дыхание пресеклось, стало поверхностным и неверным. — Ну что ж, — пробормотала она. Улыбка треснула, обнажив слишком много зубов — детский восторг при виде мёртвой крысы. С кряхтением она швырнула сапог. [ㅤ] Он проводил взглядом ленивую дугу сквозь то, что для него было пустым воздухом. Обувь безвредно пролетела сквозь зыбкую ткань моей сущности. Жилка на его челюсти дёрнулась. Он промолчал. Жалкая попытка изгнания. Почти трогательная, по-своему. Она моргнула. Дважды. Встала, медленно, опираясь на ногу, что всё ещё слушалась. Рукой, что ещё слушалась, подцепила подбородок отрубленной головы. Подняла. — Не волнуйся, — сказала она. — Большой мальчик нас понесёт. Неуклюже прижала голову к себе, как котёнка, слишком неподвижного, чтобы быть спящим. — А мы — его. — … Всё ещё ворошат пепел в поисках смысла. Всё ещё плетут достоинство из тлена. Даже теперь, после всего, что я обнажил. Как… причудливо. Как по-человечески предсказуемо. Долго слышалось лишь воющее безмолвие бури. И когда он прошептал, — Ты сумасшедшая, — её смех был усталым и хрупким. — Самую малость. Да, агнец мой. Всего лишь малость.