hold my hand

Тонкий браслет совсем не больно вгрызается в кожу на запястье, а вот плечо выворачивается довольно ощутимо. Неожиданно. И ему почти плевать. Обычный день. Обычное первое июня. Обычное лето. Как и всегда. Ёсан словно в замедленной съёмке поднимает голову и натыкается на перепуганный взгляд хёна, судорожно сжимающего его слабую руку. Под рёбрами что-то едва заметно ёкает, но это так ничтожно и мимолётно, что Кан не придаёт абсолютно никакого значения странному чувству. — Отпусти, — одними губами просит Ёсан, глядя в глаза Юнхо не с грустью и даже не с просьбой, а с какой-то абсолютно странной эмоцией, которую понять невозможно. Юнхо кажется, что проходит целая вечность прежде, чем у него получается затащить Ёсана обратно на крышу. Чон падает на спину, крепко обхватив друга так, чтобы он не смог вырваться, даже если очень попытается. Но Ёсан не пытается. Ёсан лежит в стальных объятиях Юнхо безвольной куклой, на автомате пуская по вискам холодные, ничего не значащие слёзы. — Сейчас ты встаёшь, спускаешься вниз, садишься в машину, и мы едем домой, — Ёсан ничего не отвечает. — либо я несу тебя сам. Ёсан снова ничего не отвечает. И не встаёт. — Как знаешь. Юнхо тащит на себе бесформенное несопротивляющееся тело. Из-за адреналина уголки губ нервно подёргиваются на лице, а из груди то и дело вырываются истерические смешки. До общежития они едут в тишине. Юнхо каждые пару минут кидает обеспокоенные взгляды на одногруппника, который смотрит в никуда. Подъехав к продуктовому магазину, Чон выходит из машины и блокирует дверь, замирая напротив. Ему всего лишь надо пройти пару метров до кассы и забрать уже собранный и оплаченный заказ. Это займёт меньше минуты. Юнхо садится обратно в автомобиль, тут же отменяя заказ и оформляя новый, но уже с доставкой. Минута — слишком долго для того, чтобы оставлять Ёсана в таком состоянии наедине с самим собой. Даже в закрытой машине.

***

От запаха еды тошнит. Тошнило бы и от самого себя из-за того, что он не в состоянии оценить по достоинству старания хёна. Тошнило бы, если бы у него было достаточно сил, чтобы думать о чём-либо, кроме этого, до омерзения вкусного, блюда, стоящего прямо перед ним на столе. Ёсан делает вид, что не знает, что в еду Юнхо подсыпал снотворное. И он правда пытается заставить себя поесть. Спазм в горле, предвещающий очередную порцию бессмысленных слёз, не позволяет протолкнуть кусок мяса в желудок, и Ёсан вынимает его изо рта, убирая в салфетку, когда Юнхо на секунду отворачивается к раковине. Он, наверное, должен быть голоден, ведь не ел уже...два дня? — Если ты думаешь, что я не вижу, как ты выплёвываешь еду, то подумай ещё раз, — нервно и как-то отчаянно говорит Юнхо. Он пытается скрыть свою истерику и у него это даже получается, но каждые две минуты сознание снова и снова подкидывает картину младшего, стоящего на краю крыши и шагающего в пропасть. И он просто не может не думать о том, что было бы, окажись он на той чёртовой крыше секундой позже. — Я мог бы заставить тебя поесть силой, но понимаю, что это бесполезно. Поэтому назови хоть что-то, что может вызвать у тебя сейчас аппетит. Я закажу и поем вместе с тобой. — Дай воды, — только и может выдавить из себя Ёсан, всё таким же пустым взглядом смотря в тарелку с ароматным рагу, которое Юнхо приготовил специально для него ещё вчера. Ёсану кажется, что эта ночь не закончится никогда. Юнхо вздыхает и снова отворачивается к плите. Наливает в стакан воды, растворяет в ней пакетик снотворного с двумя ложками сахара, выдавливает туда же половину лимона и несколько долек апельсина. Поворачивается он на секунду раньше, чем собирался, — на звук бьющейся посуды. "Прости", — пытается сказать Ёсан. Но молчит. Молчит и о том, что пытался взять со стола палочки и всё же попытаться поесть, но вместо этого случайно смахнул тарелку. Юнхо снова вздыхает и быстро убирает все осколки, попутно проверяя, не поранился ли Ёсан. — Сейчас ты пьёшь это, а потом идёшь спать, — Чон не спрашивает, а почти приказывает. И в глубине души Ёсан ему даже благодарен за иллюзию отсутствия выбора. За призрачную надежду на то, что у него есть всего один вариант того, как он должен поступить, — правильный. — я не отойду от тебя ни на секунду, так что можешь не пытаться уйти ночью. Кан давится водой четыре раза. После последнего глотка он кашляет так сильно, что Юнхо хватает телефон, чтобы вызвать скорую, потому что Ёсан, кажется, сейчас задохнётся. Но через пару секунд кашель прекращается. Чон думает, что сильнее, чем сегодня, испугаться невозможно — сегодня он уже увидел абсолютно всё. — Я не стану выпытывать у тебя, что случилось и почему ты решил покончить с собой, — Ёсан дёргается. Ещё ни с кем ему не приходилось говорить об этом вслух. — но если ты захочешь рассказать, если ты поймёшь, что тебе это нужно, то в любое время суток, в любой день недели — неважно, буду ли я на тренировке, на записи или вообще спать — приходи ко мне и говори. Просто говори то, что тебя тревожит. И не думай о том, изменится ли моё отношение к тебе. Думай о том, что тебе станет легче. А Ёсан, будучи честным перед самим собой, понимает, что просто не знает, что ответить хёну. Он не знает, как сказать, что каждый день чувствует себя не просто ненужным, а не больше не меньше, как пустым местом. Как сказать о том, что больше не может есть и разговаривать, потому что на это просто нет сил? Как объяснить то, чего он хочет, если у него нет сил чего-то хотеть или не хотеть? Как объяснить это человеку, который не просыпается от кошмаров каждую ночь и не чувствует себя так, словно это не смерть гонится за ним, а он сам её догнал? Только она почему-то не торопится его забирать. Ёсан много спит. Юнхо первые три дня не спит вообще. Притащив в комнату младшего запасной матрац, он каждую ночь наблюдает за тем, что происходит с Каном, и действительно не отходит от него ни на шаг. Он пытается поспать, но из царства Морфея его каждую минуту выдёргивает один и тот же кадр — ночь, небо, крыша, чёрные волосы, развевающиеся на ветру. Шаг. Ёсан ничего не ест. Юнхо от нервов начинает есть ещё больше, чем обычно. Хореограф на пару с менеджером делают ему замечание о том, что он набрал несколько лишних килограмм. Чон виновато кивает и обещает исправиться, думая лишь о том, как заставить Ёсана хоть немного покушать. Юнхо благодарит абсолютно всех известных богов за то, что Ёсан хотя бы не перестаёт пить воду. Заменить часть дневной нормы воды белковым коктейлем Хо считает одной из своих лучших идей за последнее время. От жидкостей со странным запахом, которые подсовывались старшим вместо воды каждое утро, Ёсан не отказывается. Это не сводит на ноль вероятность того, что Кан на одной из тренировок свалится без сил от недостатка калорий в организме, но значительно её уменьшает. И Юнхо от этого спит чуть спокойнее.

***

Ёсану кажется, что было бы куда лучше, если бы он не чувствовал ничего. Но он чувствует. Чувствует одну только пустоту. И чем глубже он утопает в ней, тем больше становится похож на себя внутреннего снаружи. Чем дольше пустота рядом с ним, тем яснее осознаёт, что не просто чувствует её. Он и есть пустота. Бессмысленная, бескомпромиссная и безымянная. Беспощадная. Пустота ничего не ест. Пустота ничего не весит. Пустота не говорит ни с кем, потому что никто не может ей ответить. И в этой антропоморфной пустоте остатки человека по имени Кан Ёсан способны лишь на автомате выполнять свою работу, мысленно благодарить хёна за то, что он продолжает возиться с ним, и изредка натягивать улыбку на всё такое же красивое, но уже давно не живое лицо. Он ведь должен убеждать одногруппников в том, что всё в порядке. Ёсан в порядке. Просто плотный график. И даже в нём находится небольшое окошко, куда пустота курсивом вписала одну небольшую заметку — "самоубийство". Юнхо продолжает жить за них двоих. По крайней мере именно так это выглядит со стороны. Продолжает вести быт за двоих, продолжает поддерживать общение за двоих, продолжает готовить еду на двоих, продолжает выбрасывать то, что испортилось, ибо никто не съел. В магазин за продуктами он водит Ёсана с собой, дабы тот выбрал себе хоть какой-то продукт, который сможет съесть без очередного сеанса пищевого самоистязания. Каждый раз, переступая порог ближайшего супермаркета, Чон надеется увидеть в руках Ёсана протеиновый батончик, яблоко или варёное яйцо. И каждый раз не видит ничего, кроме бутылки воды. «Как будто дома не стоит девятнадцатилитровый кулер» — бурчит про себя Юнхо, всегда оплачивая всё своей картой. В один из дней, когда прямо на кассе на телефон приходит какое-то рекламное сообщение от банка, он задумывается о том, сколько денег потратил на попытки вытащить Ёсана практически с того света. Он никогда не просил денег за еду, бытовую химию или бензин, несмотря на то, что он всегда возит младшего, если позволяет расписание. Юнхо прикидывает примерную сумму и снова ругает себя — он может и хочет потратить в десятки раз больше, он хочет помочь. Но не знает, как. На каждой танцевальной практике Юнхо поддерживает младшего. Морально, когда не получается какое-нибудь движение, и физически, когда Ёсан спотыкается об собственные ноги. После каждого удачного повторения новой хореографии Юнхо улыбается через зеркало и поднимает большие пальцы, шепча одними губами «файтин». В конце любой тренировки он говорит о том, какой Ёсан молодец, даже если в танце в конкретный день он показал себя отвратительно. Хонджун откровенно бесится, когда замечает абсолютно неуместную на его взгляд похвалу и делает Юнхо замечание. Чон всё внимательно слушает, кивает для вида и продолжает хвалить Ёсана за то, что нашёл в себе силы встать с кровати, добраться до агентства и отработать репетицию. Юнхо искренне восхищается актёрскими навыками Ёсана, когда видит с каким весёлым и приветливым выражением лица он сидит на съёмках интервью или эпизода одного из сотни шоу. После каждого мотора он считает необходимым крепко обнять Кана, сказать, что он отлично справился, и шёпотом пообещать, что дома он сможет отдохнуть, а Юнхо его выслушает, если Ёсан решит что-нибудь рассказать.

***

Ёсан всегда старался быть честным с собой. В редкие дни, когда ему становилось чуть лучше, чем обычно, он думал о том, что происходит с его жизнью и как его состояние влияет на людей, которые его окружают. В редкие дни, когда сил хватало на хоть какие-то мыслительные процессы после очередной танцевальной практики, Ёсан говорил себе только правду. Правду о том, что ничего не становится лучше. Правду о том, что общество может бесконечно говорить о том, как важно поддерживать психическое здоровье и тех, у кого с этим самым здоровьем проблемы. Но как только человек действительно впадёт в состояние, из которого выбраться самому невозможно, люди вокруг начнут отдаляться. Потому что видят человека, с которым невозможно справиться. Потому что человек превращается в бесполезный груз. Правду о том, что Ёсан чувствовал себя бременем. И поэтому на крыше Кан решил избавить от этого груза тех, кого он искренне любит. Ёсан до сих пор старается быть честным с собой. Ненавидит ли он себя? Нет. Он ненавидит лишь того, кто смотрит на него из зеркала, потому что его там быть не должно. Пустота не отражается. А значит в зеркале должно быть пустое ничего.

***

Юнхо противно от самого себя. Шариться по карманам, рыться в соседней комнате, перебирать абсолютно всю одежду — не так он себе представлял сожительство с одногруппником в новом общежитии. Но ещё больше его бесит то, что в карманах он регулярно находит сигареты, лезвия, зажигалки, невскрытые упаковки снотворного и какой-то, кажется, обезболивающий, препарат, в легальности которого уверен процента на два. Натыкаясь каждый раз в сумке или куртке Ёсана на очередную пачку лезвий, он понимает, что ничего не изменилось. Он не может помочь младшему. Всё, что он делает, не имеет практически никакого эффекта, кроме, пожалуй, того, что Ёсан пока ещё жив. Юнхо всё забирает. Хранит в одном месте рядом с кухонными ножами и другими предметами, которыми Ёсан может себе навредить. Прячет в своей комнате, потому что знает, что самостоятельно младший туда зайти не захочет, наверное, больше никогда. Никто не хотел бы приближаться к собственному надзирателю, который одного тебя даже в туалет не отпускает. И пусть Ёсан злится. Пусть ненавидит. Пусть он ненавидит его, вместо себя. Пусть он испытывает хоть что-то, вместо этого мерзкого всепоглощающего чувства, которое Юнхо так и не смог прочитать в уставших глазах. В одно обычное воскресенье Ёсан суёт в руки старшему какой-то пожёванный блокнот и уходит в комнату. Юнхо наконец-то разрешил ему спать самостоятельно у себя, пускай и двери в обе их комнаты всё ещё сняты с петель и мирно покоятся на балконе. Двери в ванную и на кухню хён тоже убрал. С того дня на крыше Юнхо сначала спал в одной комнате с ним, а потом поставил напротив чужой кровати датчик движения, который срабатывал всегда без перебоев: как только Ёсан поднимался на постели, в комнате Юнхо включался яркий свет. А если Ёсан выходил из комнаты, на телефоне на полную громкость врубалась сирена. Именно поэтому Юнхо стал спать в наушниках. Пугать младшего резкими звуками — последнее, что нужно было Чону. Юнхо листает какие-то несвязные записи до середины тетради и лишь по датам, криво нацарапанным на углах страниц, понимает, что Кан отдал ему собственный дневник. По губам Юнхо пробегает истерическая улыбка. Он ведь видел, как Ёсан сидел в углу дэнсрума и писал что-то в этой самой тетрадке. Только тогда она выглядела более презентабельно, а Чон жил с полной уверенностью в том, что младший накидывает туда идеи для лирики, чтобы потом показать Минги или Хонджуну. Юнхо глубоко вздыхает и снова открывает первую страницу. Весь текст разобрать не получается — половина страниц испачкана разводами, очевидно, от слёз. Ещё четверть написана так криво, будто у Ёсана всё время был неконтролируемый тремор. Но часть записей всё же удаётся прочитать. 22 декабря "Я зависим от собственной боли, без которой я не чувствую себя живым. Когда мне больно, я чувствую, что я есть. Когда боли нет, я не чувствую себя никак." 31 декабря "Наверное, нет ни одного человека, который бы разрушал себя так самозабвенно с полной уверенностью в том, что сгорает он очень красиво." 10 января "Раньше я думал, что страшно, когда некому рассказать, что у меня на душе. Но по-настоящему стало страшно, когда я почувствовал, что легче не становится..." 18 февраля. "Если и есть какая-то черта, которой я могу без сомнений себя идентифицировать, то это искренность. Когда я смеюсь, это всегда правда. Когда я плачу, это всегда искренне. И ненавижу я всегда тоже искренне." 6 марта "Во мне не осталось ни жизни, ни жара...Я зациклился на бесконечных повторениях поставленной хореографии и больше не понимаю, как добавить в свой танец самое главное - себя." 2 апреля "Я ненавижу того, кто смотрит на меня из зеркала." 15 апреля. "Неужели в какой-то момент я действительно перестану это контролировать?" 25 мая. "Я просто хочу, чтобы они спасли меня...от меня." 31 мая. "Я пишу это так быстро, словно боюсь, что мысли растворятся в моём отчаянии. Пообещай. Пообещай, Юнхо-хён. Пообещай мне, что ты не забудешь. Ты можешь пообещать? Я чувствую ненависть. Я чувствую, как начинаю забывать абсолютно всё. Я чувствую, как забываю самого себя. Пообещай, что меня запомнишь хотя бы ты. Запомнишь именно таким, каким я тебя полюбил." Юнхо дрожит от слёз, подступающих с каждой секундой всё сильнее, и закрывает рот рукой, чтобы не тревожить лишний раз Ёсана. Ему страшно. Ему чертовски страшно читать каждое написанное слово, но он заставляет себя прочесть это ещё несколько раз. Он должен примерить на себя хотя бы часть того, что чувствует Ёсан. Он должен сделать это, чтобы понять, как ему помочь. Ведь пока что из всего написанного он понял только то, что последняя запись на вырванной странице — это предсмертная записка, которую в конце концов должен был найти именно он. Перечитав всё от корки до корки четыре раза, Юнхо смог разобрать ещё несколько заметок. Смысла в них было ещё меньше, чем в тех, которые получилось прочитать с самого начала, но теперь Юнхо понял, что за чувство плещется в глазах младшего всё это время. Пустота. 16 ноября "Они когда-нибудь поймут, что моя улыбка искусственная? Или они давно всё поняли, и это я идиот?" 21 января "Я не уверен, что они существуют. Я смотрю на эти лица уже который год. Но с чего я вообще решил, что они реальны? У меня ведь нет никаких доказательств." 30 февраля "Я больше не встаю на весы в начале и в конце месяца. Какой в этом смысл? Я итак знаю, что пустота не весит ничего." 30 апреля "Капитан говорит, что я стал хуже танцевать. Я не знаю, что ему ответить. Я уже месяц не смотрю в зеркало. В этом нет смысла. Я итак знаю, что там никого нет." 27 мая "Сегодня случайно поранился, пока резал фрукты. Не понял, пока Сонхва-хён не увидел у меня кровь и не отправил за аптечкой. Я не чувствую боли. Удобно." Юнхо снова приходит к Ёсану в комнату. Только на этот раз аккуратно пристраивается поперёк кровати и проводит так очередную бессонную ночь, одной рукой гладя младшего по плечу и иногда поправляя одеяло, другой – перерывая интернет в поисках хорошего психиатра. Он очень надеется, что после того, как он сводит друга в клинику, проблем станет меньше или, если очень повезёт, их совсем не будет.

***

Проблемы будут. И начнётся всё, как ни странно, не с Ёсана, а с менеджера, который в назначенное время без объяснения причин отказывается выпускать Юнхо из агентства. — В чём дело, хён? — Юнхо нервно поглядывает на часы. Ёсан уже должен ждать его у входа в компанию. — моё расписание на сегодня закончилось. У меня дела. — Нужно перезаписать твои партии. — Опять?! Я только вчера всё перезаписывал. Можешь спросить у Хонджуна. — Как раз Хонджун меня за тобой и послал, — менеджер выглядит уставшим, но Юнхо не унимается. Ему нужно довезти Ёсана до клиники, остальное его сейчас мало волнует. — У него полетел диск, на котором была твоя запись. — Значит пусть возьмёт первую версию! — выкрикивает Юнхо, убегая к лестнице, увидев сообщение от Ёсана. — Чон Юнхо! — кричит вдогонку менеджер, — чёрт, да что с ним происходит? Юнхо старательно игнорирует несколько десятков звонков и сообщений от менеджера и Хонджуна. Во-первых, он за рулём, во-вторых, ему сейчас не до этого. — Твой телефон, — Ёсан обеспокоенно смотрит на мобильник, разрывающийся от звонков лидера. — У тебя будут проблемы из-за меня. — не спрашивает — утверждает. Юнхо резко тормозит на светофоре, и они оба слегка ударяются затылком о спинки сидений. — Не из-за тебя. Это не ты меня тащишь в клинику. А удерживать силой в агентстве они меня всё равно не могут. — Хён будет злиться, — тихо говорит Кан, глядя на очередной звонок от Хонджуна на чужом телефоне. Юнхо выдёргивает мобильник из магнита на торпеде и проводит большим пальцем по экрану в сторону от зелёного кружочка. — Чон Юнхо, какого х- — Хонджун, давай не сейчас! — наплевав на формальности, рявкает Юнхо в трубку. — Потом меня отчитаешь. Я не вернусь в агентство в ближайшие три часа! — Юнхо ловит в зеркале затравленный взгляд Ёсана и снижает тон. — Хён, пожалуйста, отругай меня потом. Можешь выделить на это отдельный час в моём расписании. Только не сейчас, ладно? Да, объясню. Нет, помощь не нужна. Я справлюсь. Спасибо. Юнхо убирает телефон в карман толстовки, глубоко вдыхает и выдыхает. Не так он себе представлял окончание сегодняшнего дня. Почти нагрубил менеджеру, чуть с лидером не поссорился, ещё и Ёсана напугал. — Прости, — Юнхо берёт младшего за руку и слегка сжимает. — не переживай, хорошо? У меня не будет проблем. Тебе сейчас нужно думать о себе. Я со всем справлюсь. Ёсан смотрит на свои пальцы, сжатые в чужой руке. Ладонь Юнхо тёплая и немного влажная. Ёсан совсем не тактильный, но выдёргивать руку почему-то не хочется. Возможно, ему просто уже плевать. А может быть, ему достаточно комфортно с хёном, чтобы прикосновения не вызывали желания отстраниться, пускай сейчас Юнхо и слишком много в его повседневной жизни. Даже для соседа по общежитию. Ёсан почти понимает. На “самодеятельности” менеджера и капитана проблемы не заканчиваются. Приём у психиатра проходит странно. Юнхо слабо представляет себе, как именно это должно выглядеть, но почему-то уверен, что точно не так. Врач задаёт множество вопросов, никак напрямую к состоянию Ёсана не относящихся, и выписывает два препарата, названия которых Юнхо даже после занятия по рэпу выговорить бы не смог. Чону хочется что-то спросить, и вопрос у него вообще-то один очень конкретный: “Какого хуя тут происходит?”, потому что с каждой минутой он всё меньше и меньше становится уверенным в том, что младшему действительно здесь помогут. Юнхо напряжённо смотрит на доктора Ли, но в конце концов унимается. Всё-таки врач лучше знает, что и как нужно делать, успокаивает себя Хо. Он вспоминает отзывы к клинике и надеется, что те тысячи восторженных пациентов действительно получили подходящее лечение. Нет, было, конечно, несколько комментариев о том, что врачи только и делают, что тянут из больных деньги, но такое пишут буквально под каждым заведением (Юнхо проверял), поэтому по дороге в общежитие он отгоняет от себя неприятные мысли и сворачивает к аптеке, чтобы купить нужные таблетки.

***

Юнхо понимает, что чуйка его не подвела примерно через неделю после того, как Ёсан начинает лечение. Хо не очень компетентен в области психиатрии, но он и без медицинского образования понимает, что терапия должна работать, мягко говоря, не так. Ёсану становится ещё хуже. Если раньше он спал при любой удобной возможности, то сейчас перестал закрывать глаза вообще. Он не спит сам и своими ночными похождениями не даёт нормально спать Юнхо. Потому что из-за такого режима бодрствования у младшего сирена в наушниках Чона не выключается практически никогда. Кроме того, у Кана начинает часто кружиться голова. И нет, он не жалуется на какие-либо недомогания, Юнхо замечает это сам. Как Ёсан не вписывается в двери и повороты, как не может удержать рисунок на репетициях, как регулярно поскальзывается в ванной — всё это старший видит и искренне не понимает, что они делают не так. Последней каплей становится постоянная тошнота, которую чтоб не заметить, тоже надо очень постараться. Ёсана рвёт почти каждый день, иногда по нескольку раз. И когда Юнхо вспоминает, сколько Ёсан за всё время съел и сравнивает с тем, сколько из него вышло рвоты, ему становится не по себе. — Не пей больше эти таблетки, — говорит Юнхо, когда в один из дней у него всё-таки получается уложить Кана спать. Доктор Ли перестал выходить на связь сразу после приёма, а разбираться с этой ситуацией у Чона не было ни времени, ни желания. К чёрту его.

***

"Хочу суп с соевой пастой", — приходит на телефон Юнхо, и тот едва не падает со стула. Он бежит в дэнсрум, извиняется перед Уёном и Саном и выводит Ёсана из зала, обещая вернуть его через пять минут. — Ты правда хочешь есть? — Юнхо даже не пытается скрыть свою радость от того, что Ёсану впервые за последний месяц захотелось вообще чего-либо. Видимо отмена тех лекарств была не самой худшей идеей. — Хочу суп с соевой пастой, — тихо повторяет младший, прямо как написано в сообщении. — Хорошо, я...я приготовлю вечером. Я заканчиваю через час, а ты через два. Я поеду домой и попрошу Сана довезти тебя до общежития. Не убегай от него, пожалуйста. Хорошо? — Хорошо, — кивает Ёсан, и Юнхо видит в его глазах что-то похожее на ожидание. — Тогда до вечера. Юнхо возвращается в студию, где его ждёт недовольный внезапным побегом друга Минги, а после окончания расписания пишет сообщение Сану с просьбой привезти Ёсана домой. Он говорит, что Кан себя не очень хорошо чувствует, что на самом деле правда, и скидывает деньги, чтобы они могли вызвать такси.

***

Ёсан ест медленно. На маленькую тарелку сытного супа у него уходит почти час. И весь этот час Юнхо ужинает рядом, с трудом скрывая свой восторг. — Тебе лучше? — не сдерживается Чон, когда Ёсан доедает последнюю ложку. Ёсан молчит, опустив глаза в стол. — Можно ещё? — еле слышно просит Кан, глядя в пустую тарелку. — Да, конечно. Тут целая кастрюля, — Юнхо наливает новую порцию и ставит тарелку на стол. — Спасибо, — спустя долгие сорок минут говорит Ёсан, откладывая ложку. — Не за что, Ёсан~а, это меньшее, что я могу для тебя сделать. Говори каждый день, чего хочешь поесть. Я буду готовить или заказывать, — Юнхо гладит холодную руку младшего и с тёплой улыбкой смотрит, как тот слегка расслабляется. — Я нашёл тебе нового врача. Ёсан кивает и неожиданно сжимает ладонь Хо в своей, переплетая пальцы и не переставая смотреть в стол. У Юнхо от этого жеста перехватывает дыхание. Он очень надеется, что Кан не потратил остатки энергии на эту благодарность. — Я попросил его приехать сюда. У нас завтра выходной, торопиться никуда не нужно. Пожалуйста, постарайся хорошо выспаться и набраться сил. Тебе придётся разговаривать с господином Квоном, чтобы он смог тебе помочь. Я, конечно, научился понимать тебя с одного звука, но он так не умеет. Так что тебе нужно будет изъясняться самому. Но я буду рядом. И, если что, обязательно помогу. В ответ Ёсан глубоко вздыхает и ложится спать, даже не переодевшись. Юнхо несколько раз проводит рукой по его волосам и уходит в свою комнату. Ночь проходит спокойно.

***

Первые 15 минут приёма Ёсан держится неплохо. Скорее очень даже хорошо. Юнхо мысленно хвалит его каждые пять минут и записывает всё, что говорит психиатр. К середине приёма Ёсан устаёт. Отвечать на вопросы о своём состоянии, о хронических заболеваниях, о заболеваниях родственников, о вредных привычках и о приёме каких-либо препаратов на постоянной основе оказывается более утомительно, чем он себе представлял. Ещё более утомительно оказывается описывать то, что он чувствует прямо сейчас. В конце концов доктор Квон озвучивает диагноз — тяжёлый депрессивный эпизод — и выписывает несколько рецептов на необходимые лекарства. Позже Юнхо невесело посмеётся, когда узнает, что один из симптомов данного расстройства — сложность описания больным своего состояния. — Помимо медикаментозной поддержки, вам также необходимо посещать психотерапевта. Я дам вам номер моего коллеги, который специализируется на таких случаях, как у вас. Обязательно сообщайте мне о любом изменении состояния и обо всех побочных эффектах от приёма препаратов, — инструктирует врач и, мельком глянув на отчуждённое лицо пациента, понимает, что на связи с ним 24/7 скорее всего будет именно Юнхо. Чон задаёт ещё несколько вопросов, после чего провожает врача и возвращается в комнату. За короткий разговор в прихожей он узнал, что препараты, которые выписывал предыдущий врач, не сочетаются друг с другом, и принимать их вместе ни в коем случае нельзя. Юнхо мысленно материт доктора Ли, всю клинику, авторов положительных отзывов и себя на всякий случай. Господин Квон просит контакты предыдущего психиатра и говорит что-то о том, что за такую безграмотность нужно лишать лицензии, но Чон его уже не слушает. У него других забот хватает. — Возьми там, — бормочет Ёсан, указывая на какую-то полку. Сил после разговора с психиатром не осталось совсем. Юнхо непонимающе смотрит на шкаф и вопросительно поднимает бровь. После того, что происходило здесь около пяти недель, он знает комнату вдоль и поперёк и знает, что на той полке у Ёсана лежит кошелёк и деньги. Только ему они зачем? — за приём. Юнхо подходит к кровати младшего и присаживается на корточки, заглядывая в глаза. — Ёсан, мне не нужны твои деньги. Я отдал бы абсолютно всё, что у меня есть, лишь бы тебе стало лучше. Пожалуйста, не переживай ещё и об этом. Мне нужно сходить в аптеку за лекарствами, которые выписал господин Квон. Доставка не возит рецептурные препараты. Посмотри на меня, пожалуйста. Я могу оставить тебя одного на десять минут? У Ёсана не хватает сил ответить хёну. Он просто кивает. А Юнхо надеется, что за эти одновременно мимолётные и бесконечно длинные десять минут действительно не случится ничего страшного. — Ёсан? — зовёт Юнхо, заходя в квартиру вместе с пакетом лекарств. В ответ тишина. — Ёсан! Чон пролетает по квартире в поисках Кана и находит его на балконе. Ёсан курит, перекинувшись через лежащие поперёк входа двери во все комнаты. Юнхо тяжело вздыхает. Это всё же лучше, чем могло бы быть. Чон подходит к одногруппнику и выуживает из пачки сигарету и зажигалку. Окно открывается всего на 2 сантиметра. Юнхо приделал везде ограничители, чтобы Ёсан не смог их открыть достаточно широко, но мог проветривать. Понимал, конечно, что если ему будет очень нужно, то можно просто разбить стекло, но надеялся, что Ёсану на это не хватит ни сил, ни фантазии. — Не знал, что ты куришь, — на грани слышимости говорит Ёсан, не глядя хёну в глаза. — С тобой даже мёртвый закурит, — мрачно шутит Хо, тут же осекаясь. Но Ёсан на его реплику никак не реагирует. Поэтому Юнхо быстро докуривает сигарету и ждёт, пока Ёсан докурит свою. — не увлекайся этим. У тебя может и мало партий, но петь всё равно надо. Пойдём. Я купил тебе лекарства.

***

Новое лечение оказывается куда более эффективным и безопасным, чем предыдущее, несмотря на то что затащить Ёсана к психотерапевту у Юнхо получается только через две недели. От таблеток его не тошнит, и он даже начинает иногда есть. Одногруппники замечают, что он больше не такой бледный, как был последние несколько недель, и шутят про мамочку-Юнхо, который всегда следит за тем, чтобы Ёсан нормально питался. Эмоциональный фон тоже выравнивается. По крайней мере, так Юнхо видит это со стороны. Ёсан из бесчувственной пластилиновой фигурки превращается в некое подобие живого человека, который боится, плачет, улыбается более естественно, чем раньше, и изредка смеётся над особенно удачными шутками Уёна или Минги. — Хён? Ты спишь? — Ёсан? Что случилось? — Юнхо, уже привыкший к неизменно тихому голосу Кана, тут же поднимается с кровати и подходит к младшему, забыв включить свет. В полумраке худая фигура выглядит немного жутко. Чон не понимает, куда смотрит младший, и не сразу замечает, что Ёсан обнимает свою подушку. — Тебе плохо? — Можно...поспать с тобой? Юнхо непонимающе хлопает глазами, но через секунду кивает. — Конечно. Ложись на кровать. Я сейчас достану матрац. Юнхо уже отходит к шкафу, как вдруг чувствует, что Ёсан слабо хватает его за запястье. — Я хочу с тобой. Можно? — На матрасе? — сонный мозг Юнхо не до конца обрабатывает полученную информацию. — Нет...на кровати. Юнхо несколько раз шлёпает себя по щекам. — Да, конечно. Ложись. Подожди немного. Я схожу в туалет и достану тебе ещё одно одеяло, — вместе с одеялом Юнхо приносит бутылку воды и ждёт, пока младший пристроится у стенки, после чего ложится рядом. Он не уверен, что это происходит на самом деле. Ёсан все эти дни практически не подпускал его к себе, а сейчас пришёл сам — для Чона это нечто на грани фантастики. — Мне приснился кошмар, — Юнхо слышит, как дрожит низкий голос. — мне приснилось, как ты умираешь... Ёсан утыкается в подушку и начинает плакать. Даже для него самого это странно. Ему не первый раз снится смерть одного из мемберов. Ему не первый раз снится чья-то бы то ни было смерть. А с кошмарами он вообще живёт уже несколько месяцев. Он давно к этому привык. — Ёсан~а, — зовёт Юнхо, когда понимает, что Кан не может успокоиться. — Эй, посмотри на меня. Чон запускает руку в чужие волосы и слегка массирует, пытаясь обратить на себя внимание. Когда Ёсан поворачивает голову, Юнхо осторожно перекладывает ладонь и гладит большим пальцем по заплаканной щеке, то и дело стирая непрекращающиеся слёзы. — Со мной всё в порядке. Я здесь. Ты ведь видишь меня, — из глаз Ёсана сыпятся искры непонятной тревоги, и Юнхо успевает подумать о том, что Ёсан скрыл от него и от врача, что видит кого-то ещё, кого на самом деле нет, а потому не верит собственным глазам. — Ёсан? — Я не понимаю...я не знаю, как отличить... — Что? — Я не понимаю, когда я сплю, а когда просыпаюсь, — Ёсан больно сжимает руку Юнхо, лежащую на его лице, и снова жмурится от слёз. — я не знаю наверняка, умер ты или нет. Я не уверен, что ты сейчас здесь. Юнхо вздыхает и хочет перевернуться к тумбочке, чтобы взять телефон и написать врачу. — Нет! — шёпотом вскрикивает Ёсан, впиваясь ногтями в большую ладонь. — только не сейчас...хотя бы во сне не уходи! Чон не находит нечего лучше, чем силой выдернуть руку и сразу же закинуть младшего на себя, крепко обняв и накрыв тяжёлым одеялом. Ёсан плачет хёну куда-то в грудь и сжимает пальцами пижамную футболку на чужих плечах. — Почему ты не рассказал об этом доктору Квону? — спрашивает Юнхо, когда слышит, что всхлипы стали реже и тише. Он ожидает услышать в ответ тишину, потому что Ёсан и в адекватном-то состоянии всегда был самым немногословным мембером в группе, а теперь вообще практически не разговаривал. Юнхо удивлялся каждый раз, когда младший говорил ему что-либо, что не касалось работы. Удивляется и сейчас. — Этого не было. Были просто кошмары. Потом таблетки. И теперь это есть. Из не очень связного ответа Юнхо делает вывод, что лекарства Ёсану скорее всего снова придётся менять. Он всё-таки дотягивается до тумбочки, берёт телефон и быстро пишет психиатру о том, что произошло. — Ёсан~а, — зовёт Юнхо, гладя младшего по волосам. — я понимаю, что ты сейчас вообще ничему не веришь. Но послушай меня, пожалуйста. Давай рассмотрим два варианта. Первый: ты стараешься мыслить критически. Я сейчас здесь. С тобой. Я жив, и со мной всё в порядке. Мы уже два месяца живём без дверей во всех комнатах. Я каждый день пытаюсь уговорить тебя нормально поесть. Прямо сейчас мы вместе лежим в моей комнате, и я обнимаю тебя. У тебя нет причин волноваться. Второй: ты веришь своей болезни. Как я умер в твоём сне? Ёсан пытается ответить, что во сне его сбила машина, а Юнхо сдерживает в себе смешок — в голове комично всплывают воспоминания со съёмок дневника FEVER. — Представим на секунду, что меня действительно больше нет. Голос Юнхо спокойный и медленный. В нём будто бы есть что-то гипнотическое, ведь несмотря на ужас того, что он говорит...Ёсан успокаивается. — Представь, что всё, что ты видишь сейчас, — это сон. Тебе очень больно, и ты не знаешь, как с этим справиться. Тебе очень страшно, потому что ты не можешь ничего с этим сделать. Возможно, ты даже чувствуешь себя виноватым за то, что чего-то не сделал или не сказал мне, пока я ещё был жив. И сейчас я пришёл в твой сон сказать, что больше всего на свете я бы хотел, чтобы мой любимый Ёсан~и был счастлив. Я хотел бы, чтобы он хорошо кушал и вовремя ложился спать. Хотел бы, чтобы он чаще улыбался и не плакал из-за меня слишком сильно. Чтобы следил за своим здоровьем и всегда достаточно отдыхал. Можешь считать это моим последним желанием. Юнхо чувствует, как тело в его руках постепенно перестаёт дрожать. — Какой вариант тебе нравится больше? Ёсан ничего не отвечает. Он лежит, прижавшись ухом к груди старшего, и медленно засыпает, слушая сквозь собственные всхлипы размеренный звук чужого пульса под прочным слоем рёбер и накаченных мышц. Последнее, о чём успевает подумать Юнхо, прежде чем заснуть, — сегодня датчик движения в соседней комнате почему-то не сработал.

***

Утром Юнхо находит в ящике бумагу и цветные фломастеры. — Давай порисуем, — предлагает он едва проснувшемуся Ёсану. — ты говорил, что тебе нравится рисовать бабочек. У меня тут фломастеры есть. И Ёсан рисует. Одну большую, чуть кривую, но очень детализированную чёрную бабочку. Юнхо рисует какие-то цветы и думает о том, что было бы неплохо сделать это небольшим утренним или вечерним ритуалом. Он где-то слышал, что людям с психическими расстройствами полезно обзаводиться новыми конструктивными привычками. Это должно создавать некую стабильность для расшатанной психики и ощущение контроля над собственной жизнью. — Красиво. Я хочу повесить у себя. Можно? — Ёсан протягивает хёну лист бумаги и Юнхо как бы невзначай касается чужих пальцев, забирая из рук уже полюбившийся рисунок. Ёсан непонятливо смотрит на свою руку, пытаясь понять, не привиделось ли ему лёгкое прикосновение. — Можно твой? В мою комнату. Юнхо бросает взгляд на свой кривой рисунок и отдаёт Ёсану, пожав плечами. — Дай руки. Ёсан послушно протягивает обе руки. Юнхо сжимает их и слегка проводит ногтями по запястьям. — Что чувствуешь? — Что ты сжимаешь мои руки, — всё также непонимающе отвечает Ёсан. — и царапаешь. — Хорошо… — Юнхо криво улыбается и кивает. Он не чувствует на коже младшего никаких рубцов или царапин, а значит навредить себе Ёсан не пытался, даже будучи до слёз перепуганным. Нормальная сенсорная чувствительность — тоже хороший знак. Было бы хуже, если бы он совсем не чувствовал воздействия на кожу. — это хорошо. Пойдём завтракать. За завтраком старший зачитывает ответ от врача насчёт слов Ёсана ночью. Господин Квон объясняет, что это может быть связано как с приёмом таблеток, так и с изменением состояния, напрямую от лекарств не зависящим. Также пишет снизить дозировку одного из трёх препаратов почти в три раза и через неделю обязательно сообщить о том, как Ёсан будет себя чувствовать. «В случае любых ухудшений, сразу пишите мне. Не ждите неделю.» — это Юнхо решает не дочитывать вслух.

***

Рекомендации доктора Квона работают практически без осечек. Медленно, но верно состояние Ёсана меняется, если не на хорошее, то как минимум на стабильное, чему Юнхо не может не радоваться. Прошло ещё слишком мало времени, чтобы говорить о значительном улучшении, но теперь Ёсан может относительно самостоятельно жить и работать, а Юнхо практически не боится оставлять его на какое-то время одного. Даже датчик движения в его комнате он убрал — всё равно тот сломался. Двери во все помещения квартиры всё также лежали на балконе, но Юнхо решил, что, если до конца месяца психика Ёсана не выкинет никаких неприятных сюрпризов, он постепенно начнёт прикручивать их обратно.

***

Было бы странно, если бы на этом всё закончилось, думает Юнхо, не испытывая практически никакого удивления от очередной выходки Ёсана. Точнее, очередной выходки его болезни. Юнхо потратил не одну ночь на ругань самого себя за невнимательность. За то, что не заметил изменений в поведении Ёсана, которые, если верить злосчастному дневнику, начались чуть больше полугода назад. А может быть, даже раньше — неизвестно, сколько тетрадок Ёсан исписал, прежде чем решил покончить жизнь самоубийством. Но со временем Чон научился отделять лживую маску болезни от того, что на самом деле было его другом. Даже в самом неприятном состоянии Ёсан продолжал помогать Юнхо по дому в меру своих возможностей. Протирал стол после еды, убирал продукты в холодильник, переставлял грязную посуду с обеденного стола в раковину. Если сил на помощь совсем не хватало, то он просто старался не мешать: не разбрасывать по комнате одежду, не пачкать водой зеркало, когда умывается, не прикасаться к ножам, чтобы лишний раз не нервировать хёна, который совсем недавно решил вернуть парочку наименее острых на кухню. Кроме того, Ёсан добросовестно соблюдал рекомендации врача и даже начал нормально есть! Юнхо видел, что он не один тянет его из этой ямы — парень и сам пытается выбраться. Он каждый день заставляет себя ходить в душ, чистить зубы и мыть голову. Нельзя сказать, что он не делал всего этого раньше, — с учётом специфики их профессии это просто невозможно, да и Юнхо бы точно заметил — но после неудачного опыта с первыми подобранными препаратами чудом было то, что в этой сфере жизни Кана дела не ухудшились. Поэтому спустя столько времени, проведённого бок о бок с Ёсаном и его расстройством, Юнхо может уверенно отличить, что Ёсан делает по своей воле, а что под диктовку неустойчивой психики. Юнхо хорошо знает Ёсана. Юнхо чуть хуже знает его болезнь. Юнхо прекрасно знает, что сбежать со съёмок клипа под конец рабочего дня — не то, что сделал бы ответственный Кан Ёсан. Юнхо пробегает по съёмочной площадке, заглядывая в каждый угол помещения. Ёсана нигде нет, а через двадцать минут нужно снимать общую сцену с хореографией. Юнхо, кое-как отделавшись от напряжённого капитана, заверил команду, что с мембером всё в порядке и прямо сейчас он пойдёт приведёт его, хотя сам не верил ни единому своему слову. — Ёсан~а, — Юнхо несколько раз зовёт друга, получая в ответ бесящую, но ожидаемую тишину. Когда уже просто не остаётся мест, в которые мог бы пойти младший, Юнхо, выругавшись на диалекте, идёт к единственной неосмотренной комнате, которая больше похожа на кладовку — склад с реквизитом, который сломался, не пригодился, либо уже отснят. Ёсан сидит на коленях в тёмном углу за куском какой-то декорации и в слезах жмётся боком к стене, часто и неглубоко дыша. Его галстук растянут, рубашка расстёгнута на две пуговицы, а от красивой укладки остались лишь твёрдые куски лака. Ёсан держится за волосы и плачет, издавая какие-то задушенные звуки. Юнхо ещё раз про себя ругается и опускается рядом с Каном, стараясь не испачкать ещё и свою одежду. — Ёсан, — Юнхо изо всех сил старается сделать свой голос как можно более ровным и спокойным. Он знает, как нужно помогать людям справляться с паническими атаками, но ему ни разу не приходилось делать это самостоятельно. — слушай мой голос и делай, что я говорю. Чон кладёт одну руку Ёсана себе на грудь, а другую берёт в свою и начинает глубоко и медленно дышать, задавая ему ритм, на который он может ориентироваться. — Дыши вместе со мной. Вот так. Молодец. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох, — Юнхо долго водит большим пальцем по ладони Ёсана, несколько раз сжимает его плечи, массирует шею и растирает мочки ушей. — Ты молодец, Ёсан~а. По ощущениям Ёсана от начала и до конца панической атаки проходит несколько часов. Время растягивается и сжимается, мучительно фиксируя его в этом состоянии. Каждый вдох дается с трудом, словно в легких не воздух, а острый песок, царапающий горло. Он чувствует, как теряет контроль над собственным телом, как будто оно принадлежит кому-то другому. Картинка перед глазами плывёт, в ушах стоит противный гул, а обрывки мыслей сбиваются в кучу. Он цепляется за ускользающие образы, пытаясь найти хотя бы одну точку опоры в собственной голове, но всё оказывается бесполезно, кроме дыхания, на котором у него только благодаря Юнхо получается сконцентрироваться спустя пять отвратительно долгих минут. Когда всё заканчивается, Ёсан чувствует, как его начинает клонить в сон. Конечности тяжелеют, глаза предательски закрываются, а голова становится ватной. Но руки Юнхо, теплые и сильные, поднимают с пола, крепко держа за плечи, и возвращают размазанного парня в реальность. — Ты точно доживёшь до конца съёмки? По нашему расписанию ещё целых полтора часа, а если задержимся, как обычно, то все три. Ёсан кивает. — Уверен? Снова кивок. — Если нет, я что-нибудь придумаю и отвезу тебя домой, — о том, что происходит за закрытыми дверями их общежития никто из одногруппников до сих пор не знает. — В-всё в п-порядке, — хрипит Ёсан, прикрыв глаза на несколько секунд. — Правда, хён. Я справлюсь. Спасибо. Юнхо улыбается, поправляя чужую одежду и пытаясь привести в порядок волосы. — Пойдём, — Хо берёт младшего за руку и тянет к одному из выходов с площадки. — добежим до гримёрки, чтобы режиссёр не увидел этот ужас у тебя на голове. Пожалуй, двери в их комнаты полежат ещё какое-то время на балконе.

***

Что-то не сходится. Ёсан исправно принимает все лекарства, ходит к психотерапевту, соблюдает режим сна, занимается спортом и всё ещё нормально ест. Но каждый день он чувствует себя так, словно в голове недостаёт одного кусочка паззла. Как будто он забыл что-то очень важное. Ёсан прокручивает в голове последние несколько месяцев и вспоминает тот миг, когда он висел на краю крыши, удерживаемый лишь сильной рукой Юнхо. Вспоминает странное чувство, которое появилось, когда он увидел над собой перепуганные глаза, и только сейчас понимает, что это было. Та самая давняя влюблённость в хёна, которая притупилась после того, как болезнь начала всецело контролировать его жизнь. Забавно. Он успел забыть о ней в промежутке между крайней записью в дневнике и попыткой суицида. «Мозг — удивительная штука», — думает Ёсан. — «Поломанный мозг — ещё более удивительная штука.» Он думает об этом чувстве, изучает его. Замечает в нём более конкретные оттенки: стремление обладать тесно связано с голодным вожделением, а искреннее восхищение соседствует с желанием защитить. От мира, от горя…от последствий собственных необдуманных решений. Ёсан смеётся своему отражению. Вернее тому, что он видит в зеркале. Похудевшему парню с синяками под глазами и жидкими волосами, выжженными краской. Слабаку, который буквально жить не может без приёма седативных препаратов. Человеку, которого нельзя оставлять надолго одного, потому что неизвестно, что он может с собой сделать, если вдруг перестанет справляться с собственными эмоциями и бесконечными переживаниями. Парню, который сам себе напоминает даже не человека, а какую-то высушенную рыбу… «…не первой свежести» — со злой усмешкой заканчивает про себя Ёсан. Что ж, раз уж прекрасный Чон Юнхо в качестве партнёра ему не светит, он может удовлетворить хотя бы две из четырёх составляющих непривычного чувства. Будет издалека восхищаться любимым хёном и оберегать от всего, что может причинить ему боль — в первую очередь от самого себя. Ёсан много думает. Возможно, даже слишком много, как для человека, сидящего на таблетках. Думает о том, что делать с его чувствами к Юнхо, не додумывает эту мысль до конца и идёт по кругу, начиная думать ту же мысль с самого начала, как заевшая пластинка. Юнхо устал. Ёсан это видит по измученному взгляду, по слишком неуклюжим для танцора движениям и даже по тому, как хён забывает по утрам почистить зубы. Ёсан решает для себя, что приложит ещё больше сил, чтобы закрепить хоть какую-то самостоятельность в своей жизни. А ещё было бы неплохо почаще убираться в квартире — всё-таки у Юнхо аллергия на пыль. Но это пока что высший пилотаж, пускай раньше он и занимался уборкой регулярно. Ёсан кивает бледной фигуре в зеркале и решает просто плыть по течению. Избегать Юнхо он не хочет, да и не сможет. А сводить на нет их общение просто нет смысла — в конце концов они живут вместе, а Ёсан всё равно практически ни с кем не разговаривает, если дело не касается работы. В таком случае…он просто постарается не умереть. Да, пожалуй, это лучшее, что он может сделать сейчас для хёна. Продолжить жить и стараться ни о чём не жалеть. Если бы Ёсан подумал чуть дольше, скорее всего даже нашёл бы в этом какой-то смысл. Более корректный и менее самоуничижительный.

***

Юнхо не может называть себя ни человеком, любящим беспорядок, ни слишком чистоплотным — звание любителя хирургической стерильности всецело и безоговорочно принадлежит Сонхва-хёну — сам Хо скорее золотая середина. Никогда не вылизывает квартиру до блеска, но и пространство старается не засорять. Убираться он не очень любит, в лучшие времена этим чаще занимался Ёсан, а вот посуду может перемывать до тех пор, пока она не начнёт скрипеть. Он находит в этом что-то медитативное. Подобие белого шума от воды, ритмичные движения рук, приятный запах средства для мытья посуды — идеальное сочетание для того, чтобы разгрузить голову. Да и грязных кружек всегда хватает, хоть они и живут вдвоём. Когда под рукой не находится испачканной посуды, что бывает довольно редко, Юнхо переходит на плафоны. Как, например, сейчас. Юнхо стоит, склонившись над абажуром в раковине, и слегка вздрагивает, чувствуя неуверенные объятия со спины. — Извини, — тихо тянет Ёсан, утыкаясь лбом ему в шею. — Можно мы постоим так? Юнхо улыбается, скрещивая чужие руки на своём животе, из-за чего Ёсан прижимается ближе, и возвращается к своему любимому занятию. — Я купил тебе перчатки. — Что? — Юнхо пытается заглянуть через плечо, чтобы посмотреть на Кана. Такие частые диалоги на контрасте с постоянным молчанием, которое длилось несколько месяцев, всё ещё удивляют Юнхо, хотя, казалось бы, куда уж больше. — Мы с Саном заходили в магазин по дороге домой, — объясняет Ёсан, прикрыв глаза. Видеть взгляд, полный самобичевания за кажущуюся непозволительной близость, Юнхо совсем необязательно. — Я купил тебе резиновые перчатки. Чтобы кожа не раздражалась от мыла. Голос Ёсана всё ещё медленный и тихий, но теперь в нём куда больше живых нот, чем было раньше. Юнхо о чём-то думает пару секунд, после чего выключает воду, смыв пену с рук, вытирает их полотенцем и поворачивается, чтобы обнять Ёсана. — Спасибо. Они стоят так несколько минут, прежде чем Юнхо снова возвращается к мытью светильника, а Ёсан обратно укладывается щекой на его спину. Кажется, он чувствует себя лучше.

***

Юнхо выходит из душа в домашней одежде, разделяя влажные волосы тонкой расчёской. Феном он практически не пользуется, приучив себя лишний раз не шуметь, когда Ёсан дома. План на вечер у него до безумия прост: поесть, полистать соцсети, предложить Ёсану посмотреть какую-нибудь дораму, услышать привычный отказ, помыть посуду и лечь спать. Ах да, ещё нужно выдать Ёсану вечерние таблетки. Лекарства всё ещё лежали у него в комнате. Но не потому, что Юнхо боялся, что Кан сделает какую-то глупость, если вся пачка попадёт ему в руки. А потому что сам Ёсан без напоминаний про них просто-напросто забывал, они проверяли. Однажды он случайно пропустил несколько дней и заработал очень жёсткий синдром отмены. В тот день ему показалось, что он действительно умирает, потому что столько симптомов за раз он не испытывал ни разу в жизни. Головная боль, высокая температура, тошнота, рвота, головокружение, спазмы в мышцах, усилившаяся в несколько раз тревожность — Юнхо тогда чуть с ума не сошёл, одной рукой придерживая волосы Ёсану, склонившемуся над унитазом, а другой держа телефон, в который он дрожащим голосом описывал всё, что происходит, доктору Квону. И с того дня они договорились, что старший будет выдавать ему таблетки утром и вечером. Тогда он про них точно не забудет. Планы на вечер испаряются ровно в тот момент, когда Юнхо поворачивает на кухню. Ёсан, растрёпанный после душа, сидит на столешнице между плитой и раковиной, закинув ногу на ногу. В одной руке у него стакан от кулера с прохладной водой, в другой — деревянная лопатка, которой он по просьбе Юнхо помешивал в сковородке их будущий ужин, который для Ёсана вообще-то завтрак. Несмотря на устаканившееся состояние, временами он мог не есть сутки, потому что аппетит не появлялся. Юнхо готов поклясться, что услышал, как в голове что-то щёлкнуло. Кажется, это были остатки его самообладания. Ёсан в своей растянутой чёрно-белой футболке в полоску, в облегающих чёрных штанах и с длинными распущенными волосами, аккуратно обрамляющими его кукольное лицо, выглядит, как что-то запрещенное и очень дорогое. Юнхо мысленно даёт себе по лицу, но это почему-то не помогает. Он и раньше, бывало, засматривался на кого-нибудь из одногруппников, но тогда проявлялся скорее спортивный интерес и долгое воздержание вперемешку с эстетическим удовольствием. Да и проходило всегда почти сразу. Но такая пленительная картина перед ним появляется впервые. По крайней мере с ходу Юнхо точно не вспомнит ничего более манящего и привлекательного. Кан поднимает глаза и натыкается на нечитаемый взгляд хёна, который на него слишком откровенно пялится. Ёсан внимательно смотрит на старшего. Он знает, что таблетки, которые он принимает, притупляют некоторые эмоции. И, судя по всему, смущение — одна из них. Кан делает небольшой глоток воды, тянется своими аристократичными пальцами в сторону Юнхо, легко улыбаясь, и ждёт. Чон слегка поплывшим взглядом следит за движением Ёсана, берёт его руку в свою и прижимается губами сначала к кончикам пальцев, потом к костяшкам и наконец к запястью. Юнхо приближается к парню, позволяя обхватить свой торс стройными ногами, и обнимает за талию, погладив по впалой щеке. Ёсан подаётся вперёд. Он ведь может позволить себе каплю эгоизма, которая не будет его ни к чему обязывать. Может ведь? Поцелуй выходит медленным, жарким и смазанным. Юнхо скользит руками по стройному телу, слегка задирая просторную футболку, и очень надеется, что утром они оба не будут об этом жалеть. Ёсан прикрывает глаза, немного наклоняет голову, открывая бледную шею для трепетных поцелуев, и закидывает свободную руку на плечо старшего. Кан с головой проваливается в пьянящие ощущения, а в реальность его возвращает только вода, которую он случайно вылил на кафель, неосознанно расслабив пальцы. Он точно видел такой кадр в каком-то фильме. Только вместо мужской руки была женская, а вместо пластикового стаканчика с холодной водой — красивый стеклянный бокал коньяка или виски. — Пойдём в комнату, — хриплым от возбуждения голосом говорит Юнхо, подхватив парня под бёдрами. — Там… — Потом уберу, — отмахивается Хо, целуя младшего куда-то за ухо. Он видит, как чужая кожа покрывается мурашками, и прикусывает шею, слыша, как Ёсан шумно вздыхает. В комнате горит только ночник. От постельного белья приятно пахнет стиральным порошком. Из приоткрытого окна, с которого Юнхо недавно снял ограничитель, дует прохладный ночной ветерок. Ёсан опирается на постель и понимает, что в правой руке он всё ещё сжимает уже пустой стаканчик. Со смешком отставив его на прикроватную тумбочку, парень оборачивается и едва не врезается в чужие губы, которые страстно увлекают его в новый поцелуй. Они целуются долго. Юнхо неспеша исследует руками изящное тело, а Ёсан жадно ловит момент, стараясь отпечатать в памяти каждую секунду, когда перед ним такой хён. Он обещает себе ещё не раз прокрутить в голове эти кадры, когда будет снимать напряжение или подкармливать несбыточные мечты об отношениях с Юнхо. — Не передумаешь? Юнхо осторожен и терпелив. Каждое его движение пропитано нежностью и тем, что Ёсану очень хотелось бы назвать любовью. Но он всё ещё не до конца уверен, что может рассчитывать на взаимность от хёна, пускай на кухне он его не оттолкнул, а наоборот. — Только не сейчас, — шепчет Ёсан, тянясь руками к пуговицам на чужой рубашке. Зачем Юнхо носил дома такие красивые рубашки, он может только догадываться. Ёсан медлит. Растягивает момент до бесконечности, понимая, что насытиться этой ночью просто невозможно. На секунду в голове проскальзывает мысль о том, что это было плохой идеей, ведь Юнхо для него почти как наркотик. Он просто не сможет от него отказаться, когда всё закончится. — Ёсан~а, — зовёт Чон, пытаясь сфокусировать на себе поплывший взгляд парня. — я от тебя никуда не убегу. Можешь не смотреть на меня так жадно. Ёсан на эти слова никак не реагирует. Он притягивает Юнхо к себе за ворот расстёгнутой рубашки и падает на спину, заставляя старшего нависнуть над ним. — Ты красивый, — басит Кан, разглядывая зацелованные губы и потемневшие от желания глаза. У Юнхо глаза томные, у Ёсана…живые. Юнхо тонет в вихре эмоций, которые он наконец-то может разглядеть в глубине чужих зрачков. «Получилось» — думает про себя Хо, наклоняясь, чтобы снова поцеловать парня. Юнхо стягивает с Ёсана футболку и едва не давится воздухом. Красота Ёсана — это что-то неземное. Что-то искушающее, запретное и недосягаемое. Юнхо много раз видел парня без одежды, особенно в эти дни, когда дверь в ванную он до сих пор не прикрутил обратно. Но ни разу не видел его таким — распластанным по постели, нежным и покорным. Ёсан давно перестал прятаться от его прикосновений, но никогда раньше он не просил так много — чтобы всего и сразу. Юнхо стягивает с себя рубашку, оставаясь в белье и домашних штанах. Ему даже хватает терпения аккуратно сложить всю одежду на стул, за что Ёсан хочет его одновременно и поблагодарить, и ударить. Но когда руки Юнхо возвращаются на его бёдра и медленно стягивают штаны вниз, все мысли мгновенно вылетают из головы. Слишком волнительно. Слишком приятно. Слишком мало. Хо проводит тёплой ладонью от колена до шеи, проходясь по чужому возбуждению, стянутому бельём, и ловит чистейший кайф от того, как податливое тело вздрагивает от такого простого прикосновения. Через пару минут, когда они оба остаются без одежды, Ёсан опускает взгляд и смотрит на Юнхо, не скрывая своего обожания. Его тело красивое. Крепкое, не такое утончённое, как у самого Ёсана, который скорее похож на изящного лебедя. Юнхо же больше напоминает античную скульптуру, потому что он не может придумать ни одного более подходящего слова, чтобы описать то, что он видит прямо перед собой, кроме как «искусство». Ёсан слышит щелчок пластиковой крышки и решает как-нибудь потом подумать, откуда у хёна в комнате взялся лубрикант. Вряд ли он планировал провести сегодняшний вечер с ним в постели. Юнхо растягивает его медленно, сопровождая каждое движение глубоким чувственным поцелуем. Всё, что он делает, сквозит безграничной заботой и боязнью случайно навредить такому уязвимому парню под ним. Когда Юнхо толкается первый раз, Ёсан жмурится и закусывает губу чуть ли не до крови, чтобы не заплакать. Не от боли, а от количества эмоций, которые волной накрывают его за пару секунд. Всё это кажется каким-то нереальным, вот только ощущения до жути настоящие. Совсем не похожие на те страшные сны, в которых любимого хёна сбивает машина. Влажная кожа под пальцами, растрёпанная светлая макушка, запах геля для душа, перемешанный с остатками одеколона на шее, — Ёсан готов ещё раз шагнуть с крыши, если окажется, что всё это очередная игра его больного воображения. Юнхо несколько раз просит его расслабиться, двигается неспеша, словно растягивает удовольствие или просто дразнит младшего. Но Ёсан не жалуется. Он слишком давно желал почувствовать Юнхо максимально близко, чтобы сейчас придирчиво оценивать, в какой позе и в каком темпе они находятся. Он просто наслаждается происходящим и не думает ни о чём другом. — Хён… — Ёсан тянется дрожащими от удовольствия руками к плечам Хо и смотрит на него вожделенно и умоляюще. — Я хочу тебя обнять. И кто, собственно, Юнхо такой, чтобы ему отказать? Руки Ёсана обвивают крепкую шею, нетерпеливо оглаживают широкую спину и беспощадно портят и без того растрёпанную причёску (если расчёсанные после душа волосы можно называть причёской). Последнее сносит Юнхо крышу особенно сильно. Он даже удивляется тому, что ни один из парней или девушек, с которыми он спал раньше, ни разу не трогал его волосы. А у него там, оказывается, эрогенная зона. Юнхо срывается на более рваный ритм, с каждым толчком задевая все самые чувствительные точки, и кусает подушку около виска Ёсана. Учитывая то, какие открытые аутфиты иной раз подбирают ему стилисты, следов лучше не оставлять вообще нигде. Кан же в свою очередь на эти самые следы не скупится. Уже через десять минут на крепкой шее и плечах расцветают аккуратные алые пятна от зубов и губ. И Юнхо нагло солжёт, если скажет, что это не заводит его ещё сильнее. Ничего. Хо любит носить закрытую одежду, так что переживёт. — Если не прекратишь, завтра проснёшься с такой же шеей, — рычит Юнхо на ухо, когда Ёсан вплетает свои длинные пальцы в его волосы на затылке. В доказательство он легко прикусывает кожу на сгибе шеи и слышит высокий стон. Если бы не знал, никогда бы не подумал, что такие звуки издаёт именно Ёсан. Кан, как по команде, кладёт на голову хёна вторую руку и давит ладонями вниз, чтобы ещё раз поцеловать старшего. Настойчиво толкается языком между его губ, отчаянно целуя, и оттягивает за волосы, когда чувствует, что нужно отдышаться. — Сам напросился, — фыркает Юнхо, ловя на себе максимально довольный взгляд. Грудь, плечи и шея Ёсана стремительно покрываются поцелуями и укусами. Юнхо вспоминает, что завтра у них обоих законный выходной, поэтому сегодня он может позволить себе быть чуть менее сдержанным. Тёмный засос под углом челюсти, совпадающий с цветом родимого пятна Ёсана, выглядит словно какая-то метка. Юнхо смеётся ему в шею и переплетает их пальцы, когда младший что-то неодобрительно хнычет. На протест это не похоже, просто Ёсан слишком чувствительный сейчас, чтобы реагировать на такие действия как-то иначе. — Сам виноват, — мурлычет Юнхо, чувствуя, как Ёсан в отместку снова тянет его за волосы. — и не говори, что я не предупреждал. Юнхо доводит их обоих до экстаза и оставляет ещё один яркий след на бледном плече под аккомпанемент сдавленных стонов снизу. Он укладывается на грудь Ёсана и отдыхает несколько минут, слушая как сильно и часто бьётся его сердце. Ёсан всё также перебирает волосы Чона и от переизбытка эмоций, судя по замедляющемуся дыханию, начинает засыпать. — Эй, не спи. Я отнесу тебя в ванную. Ёсан засыпает прямо в душе. Как Юнхо помогает ему помыться, как заматывает его в полотенце и как несёт обратно в свою комнату, он не помнит. Помнит только, что в какой-то момент хён его разбудил, чтобы он выпил вечерние таблетки, после чего моментально вырубается. Сам Юнхо ещё раз идёт в душ, убирает сковородку с нетронутым ужином в холодильник и вытирает воду, которую они разлили. После этого он забирает с кровати Ёсана его одеяло, возвращается в свою комнату, укладывается на кровать, легко обнимая Кана, любуется красивым уставшим лицом несколько минут и засыпает, оставив невесомый поцелуй на его губах.

***

— Я думал, ты сбежишь, — слышит Юнхо из-за спины. Он проснулся раньше и сейчас просто лежал листал ленту инсты, ни о чём особо не думая. — С чего вдруг? Это моя комната вообще-то. — Не знаю. Мало ли. — Ёсан~а, я взрослый мальчик. И умею брать ответственность за свои действия, — Юнхо поворачивается и натыкается на улыбку младшего. Широкую, светлую и искреннюю. — хочешь поговорить об этом? — Ты мне нравишься, — тут же выдаёт Ёсан. — Не знаю, понял ты или нет, но это началось задолго до того, как ты спас меня на крыше. — Таблетки сделали тебя честнее. — Я никогда не врал тебе. Молчал — да, недоговаривал — было. Но не врал. — Я знаю. — Но, если вдруг для тебя это будет проблемой, я могу поговорить с Саном или Уёном. Может быть, получится поменяться с кем-нибудь из них общагой. Я уже в состоянии жить самостоятельно и выходить в окно не собираюсь. Никто не заметит, что со мной было что-то не так. — Ёсан, мы с тобой переспали вчера вечером. Ты правда думаешь, что твои чувства для меня проблема? — Откуда мне знать? Инициатива была моя. — И я этому очень рад, — Юнхо наклоняется к лицу Ёсана и коротко целует. — Я совру, если скажу, что испытываю к тебе исключительно дружеские чувства. Думаю, вчера ты это понял. Я боялся думать об этом, потому что не был уверен, что не путаю это с жалостью. Но потом я вспомнил, как жил до начала лета и понял, что мои чувства к тебе были такими же. Только теперь они стали ещё сильнее. Да и после того, что происходило здесь последние месяцы и в каком режиме мы жили, мне кажется, мы стали достаточно близки, чтобы попробовать быть вместе. Выражение лица младшего вдруг меняется с игривого на серьёзное и даже обеспокоенное. — Ты не шутишь сейчас? Юнхо красиво запрокидывает голову и тихо смеётся. — О, только не говори, что ты собирался поматросить и бросить своего хёна? — Нет, план был «возбудим, но не дадим», — нервно хихикает Ёсан, ещё не до конца осознавая, что предмет его долгих воздыханий только что предложил ему начать отношения. — Но что-то пошло не так. — Верно. Ёсан засматривается на любимые черты лица и замечает на себе вопросительный взгляд. — Хочу тебя поцеловать. Можно? — Тебе необязательно спрашивать меня об этом, — Юнхо берёт парня за руку и прижимает к своей щеке, прежде чем подарить младшему очередной поцелуй. — но мне нравится твоя ориентированность на активное согласие. — Научился этому у тебя, — отвечает Кан, после чего поясняет, — все эти месяцы, что ты меня выхаживал, ты ни разу не заставлял меня делать то, чего я бы не хотел. Ну, за исключением тех случаев, когда я пытался навредить себе. И за это я тебе очень благодарен. Ты никогда не заставлял меня есть, но всё равно придумывал что-то, чтобы у меня были силы функционировать. Ты всегда спрашивал, что приготовить на ужин, хочу ли я пойти погулять и есть ли у меня силы лишний раз пообщаться с ребятами. И всегда учитывал моё мнение. Даже когда я был не в адеквате, ты всё равно пытался понять, чего я хочу на самом деле. Но при этом не заставлял меня грузить голову обдумыванием всей информации, которая меня окружала. Я правда не помню, чтобы кто-то был бы столь же внимательным, как ты. Если бы не твоя забота, меня бы здесь уже не было. А сейчас понимаю — я рад тому, что ты не дал мне довести мои планы до конца. Спасибо. Юнхо крепко обнимает Ёсана, пряча слёзы в изгибе его шеи. Он ожидал услышать что угодно в качестве последствий их «брачной ночи», но уж точно не благодарность за спасение. — Тогда скажи вслух, что согласен со мной встречаться, — шёпотом просит Юнхо. — Я согласен с тобой встречаться, Чон Юнхо, — Ёсан улыбается и чувствует, как по его щекам тоже текут слёзы. Впервые не от боли, страха или ненависти к собственному отражению.

***

Даже после всех усилий, которые Юнхо приложил, чтобы помочь младшему, он понимает, что не может ощутить и сотой доли того, что происходило внутри у его теперь уже официального парня. Он понимает, что собственная усталость и нервозность — ничто по сравнению с бесконечными попытками одолеть свою же голову, в которых Ёсан живёт не один и не два месяца. Понимает, что состояние младшего не улучшилось бы от одних только его действий. И он гордится тем, как Ёсан продолжает засыпать и просыпаться, не оставляя попыток побороть свою болезнь. Ёсан смотрит на их переплетённые пальцы, пока они едут в общежитие к Хонджуну, Уёну и Чонхо. Юнхо несколько раз сказал, что они могут остаться дома, если ему нужно отдохнуть, но Ёсан успокоил его словами о том, что сейчас он хочет отдохнуть вместе с друзьями. Да и пропускать традиционные совместные посиделки всей группой он считал преступлением и не делал этого даже в своём худшем состоянии. Главное, что рядом есть Юнхо, который в случае чего просто будет держать его за руку — этого ему будет достаточно. Ёсан смотрит на их парные браслеты на запястьях и вспоминает все те разы, когда Юнхо держал его руку в своей: крепко и отчаянно, когда затаскивал на крышу; немного виновато, когда они ехали в клинику; ненавязчиво и осторожно, когда принимал его благодарность за ужин; чувственно и желанно, когда они впервые занялись любовью. Легко и уверенно — сейчас, когда они едут к одногруппникам, чтобы рассказать о своих отношениях. Ёсан заглядывает в маленький рюкзак, в котором покоится коробка с антидепрессантами, упаковка фломастеров и новая тетрадка, — дневник с тёмными мыслями, как её называет Юнхо, — и понимает, что ещё не один раз напишет туда о том, как ему больно, противно или страшно. Всплеск эндорфинов и перезаряженная влюблённость — не волшебная таблетка от расстройства, которое формировалось годами. Но теперь, помимо очередных мрачных тезисов, страницы дневника будут украшать ещё и разноцветные бабочки. Ёсан рисует их каждый день: на страницах тетради, на листах с лирикой, на руках Юнхо. Ёсан рисует их как символ собственной жизни — такой, которую легко поймать, но ещё легче уничтожить. Хрупкой, в каком-то смысле мимолётной, и безумно красивой. Пугающей (вообще-то Ёсан боится бабочек), но по-своему прекрасной жизни. И пока Юнхо держит его за руку, Ёсан готов продолжать за неё бороться.