Тайна рубинового дурмана

Поезд «Москва-Тбилиси» был стар, как грехи секретаря райкома, и громыхал так, словно внутри каждого вагона ковали подковы для Первой конной. В купе класса «люкс», которое больше походило на чулан зажиточного коллекционера латуни и красного дерева, царила напряжённая тишина. Напряжение - это, впрочем, ощущала, казалось, только одна пассажирка.   Майор Вера Гришина - женщина с фигурой античной богини и взглядом следователя, способного расколоть даже гранитную скалу, - усердно делала вид, что увлечённо читает о похождениях бравого пирата Джека Воробья в будуаре маркизы Де Помпадур. Однако ее зелёные глаза то и дело отрывались от засаленных страниц и многозначительно впивались в мужчину напротив.   Подполковник Андрей Елисеев, ходячая иллюстрация к статье «Как выглядеть на миллион долларов в мятой рубашке», безмятежно созерцал проносящиеся за окном краснодарские пейзажи. Его волевой профиль, который так и просился на аверс юбилейной монеты, был расслаблен. В уголках глаз притаилась хитринка, а губы, казалось, вот-вот растянутся в довольной усмешке. Он не читал документов. Он не готовился к операции. Он просто ехал на юг, и вся его мощная фигура излучала недюжинное предвкушение. - Елисеев, - не выдержала Вера, постучав идеальным ноготком по обложке любовного романа. - Мы все-таки на спецзадание едем. Сеть подпольных виноделен, нелегальные поставки, возможно, международный синдикат... А ты выглядишь так, будто направляешься на курорт.   Андрей медленно повернул голову. Его взгляд, тёплый и обволакивающий, скользнул по ее строгому наряду, задержался на туго стянутых в пучок волосах и, наконец, встретился с ее глазами. - Во-первых, Верочка, мы едем в Грузию. Это само по себе уже курорт для души. А во-вторых, - он чуть подался вперёд, понизив голос до заговорщического шёпота, - какое же расследование на Кавказе без должной дегустации? Мы должны, так сказать, проникнуть в самую суть проблемы. Окунуться с головой. Почувствовать букет...   Он так смачно произнёс последнее слово, что Вере на мгновение показалось, будто в душном купе запахло виноградом и специями. Она фыркнула, пытаясь сохранить серьёзный вид, но уголки ее губ предательски дрогнули. Работа с Елисеевым всегда была похожа на хождение по канату: строгость устава с одной стороны и его обезоруживающее обаяние с другой. И канат этот, черт возьми, предательски раскачивался.

XXX

  Словно в ответ на его слова, дверь купе деликатно приоткрылась, и в проёме возникла усатая физиономия проводника Гоги, похожего на доброго волшебника из грузинской сказки. В руках он держал поднос, который едва не прогибался под тяжестью кулинарных сокровищ. - Подполковныку Елысееву и прекрасной майору - наш скромний ужин! - с театральным поклоном провозгласил Гоги.   На подносе, источая божественные ароматы, дымился сочный, с поджаристой корочкой шашлык из баранины. Рядом румянил бока пышный аджарский хачапури, в центре которого, словно расплавленное солнце, дрожал яичный желток. Пучки свежей кинзы, тархуна и фиолетового базилика создавали яркий натюрморт, а два соусника - один с рубиновой, острой ткемали, другой с белоснежным, чесночным мацони - обещали настоящее пиршество вкуса. - Гоги, голубчик, да это же не ужин, это целая поэма! - восхитился Елисеев, ловко принимая поднос. - А где же рифма к ней?   Проводник заговорщицки подмигнул и извлёк из-за спины пузатую, запылённую бутылку из тёмного стекла, на которой не было ни единой этикетки. - Самая лучший рифма, генацвале! От моего дэда. Он говорит, это вино помнит молодость самого товарища Сталина. Пьёшь - и кровь поёт, как соловэй в мае!   Вера хотела было возразить, напомнить о службе и трезвости ума, но аромат, который наполнил купе - густой, терпкий, с нотами дикой вишни, табачного листа и чего-то неуловимо-пряного - заставил ее слова застрять в горле. Елисеев уже разливал темно-рубиновую жидкость по стаканам. Не по бокалам, нет. По гранёным стаканам, которые идеально подходили к этой стихийной, первобытной трапезе. - Ну, Верочка, за успех нашего безнадёжного дела! - провозгласил он, протягивая ей стакан.   Гришина потянулась за стаканом, и их пальцы на мгновение соприкоснулись. Вино было тёплым, бархатным, и с первым же глотком по телу разлилась ленивая, приятная истома. Шашлык таял во рту. Хачапури был нежен, как признание в любви. Суровость майора КГБ начала давать трещину, уступая место просто женщине, которая после долгой недели в душных кабинетах наконец-то ела божественно вкусную еду и пила вино, от которого действительно пела кровь. Грохот колёс превратился в убаюкивающий ритм, а за окном уже сгущались южные сумерки.

XXX

  Пустая бутылка сиротливо стояла на столе, а в гранёных стаканах плескались последние, самые густые капли. Мир за окном окончательно растворился в бархатной южной ночи, и лишь редкие огоньки далёких деревень проносились мимо. В купе стало жарко. То ли от вина, то ли от сытной еды, то ли от чего-то ещё, невысказанного, но витавшего в воздухе, как запах грозы. Вера, раскрасневшаяся и уже не такая строгая, сняла свой пиджак и осталась в тонкой белой блузке, которая не скрывала очертаний ее фигуры.   Елисеев, с неизменной усмешкой, наблюдал за ней. - А знаешь, Верочка, - протянул он, лениво тасуя колоду карт, которая невесть откуда появилась в его руках. - Все великие сыщики - от Шерлока Холмса до Эркюля Пуаро - были азартными людьми. Азарт обостряет ум. Помогает мыслить нестандартно. - Это ты к чему клонишь? - прищурилась Вера. Ее язык слегка заплетался, и это придавало ее голосу неожиданно томные, бархатные нотки. - Предлагаю партию в «Дурака». Но не просто так. Это было бы банально. - Он положил карты на стол. - Играем на интерес. На самый что ни на есть пикантный интерес. Проигравший снимает одну вещь.   Вера опешила. Ее щеки вспыхнули так, что, казалось, могли бы осветить все купе. - Елисеев! Ты... ты окончательно двинулся? Это же... это же пошлость! Мы при исполнении! - Тише, тише, майор, - он поднял руку, призывая к спокойствию. - Во-первых, исполнение начнётся в Тбилиси. А до него ещё вся ночь. А во-вторых, какая же это пошлость? Это проверка на прочность, на удачу! Психологический тренинг. Представьте, что это оперативный эксперимент. Внедрение в преступную среду. Многие бандиты играют в карты на интерес. Мы должны быть готовы ко всему. Знать тактику, понимать психологию противника... К тому же... - он хитро подмигнул, - или ты боишься проиграть? Майор Гришина - и боится? Не верю.   Последний аргумент ударил точно в цель. Смесь вина, азарта и прямого вызова взыграла в доблестном чекисте женского пола. «Боится?» Да она в горящие избы входила и на скаку останавливала не только коней, но и служебные «Волги»! Гришина горделиво вскинула подбородок. - Сдавай. Только не надейся, что я позволю остаться тебе в дураках. Сегодня удача на моей стороне. - Посмотрим, посмотрим, - промурлыкал Елисеев, и шелест сдаваемых карт прозвучал в тишине купе обещанием чего-то совершенно неслужебного и головокружительного.   Первым, разумеется, проиграл он. С деланным трагическим вздохом и под насмешливый взгляд Веры ему пришлось снять свой элегантный галстук. - Какая потеря для государственной службы, - заметила она. - Какая находка для женских сердец, - парировал он, не моргнув глазом.   Затем Вера проиграла туфельку. Она грациозно наклонилась, но поезд качнуло, и она едва не упала, ухватившись за столик. - Осторожнее, Верунчик, - усмехнулся Андрей. - Ты нам нужна в целости и сохранности.   Потом он проиграл носок. - Ох, какое сокровище ты отняла у меня! - сокрушался он. - Этот носок - реликвия! Он был со мной при задержании того самого американского шпиона! Он помнит тайны Пентагона!   Напряжение спало, уступив место какому-то шальному, отчаянному веселью. Когда Вера проиграла снова, на кону оказалась... одна пуговица на ее блузке. Она на мгновение замерла. Это было уже не так весело, как снять туфельку. Под его пристальным, чуть потемневшим взглядом, ее пальцы, слегка дрогнув, потянулись к вороту. Она медленно, очень медленно расстегнула верхнюю пуговичку. Тонкая ткань чуть разошлась, обнажая изящную линию ее ключицы. - Майор, у вас отличная... э-э... выдержка, - хрипло пробормотал Елисеев.    Они замолчали. Смех утих. Теперь в купе слышался только стук колёс и шелест карт. Игра перестала быть игрой. Она стала опасным, волнующим поединком взглядов, намёков и желаний, запертых в маленьком мирке несущегося сквозь ночь поезда, далеко от приказов, уставов и серых будней.

XXX

  Карты летали по столу с азартной лихостью. Кучка сброшенной одежды в углу купе росла. Вот уже и строгая блузка Веры отправилась вслед за пиджаком, оставив майора в изящном кружевном белье, которое совершенно не вязалось с ее служебным образом. Елисеев, проиграв в пух и прах решающую партию, с театральным кряхтением стянул рубашку, явив миру торс, которому позавидовал бы и античный бог войны. Смех стал тише, а взгляды - дольше. Воздух в купе, казалось, загустел и начал потрескивать от статического электричества. - Кажется... кажется, полковник, вы почти в одних... уставных трусах, - с трудом выговорила Вера, чувствуя, как горит лицо. Профессиональная выдержка испарилась без следа, оставив после себя пьянящую смесь смущения. - Не уставных, а трофейных, Верочка, прошу заметить, - хмыкнул Елисеев, подбрасывая карту. - Последний раунд. На всё. Победитель забирает... честь проигравшего.   В этот самый момент, когда Вера уже открыла рот, чтобы сказать нечто совершенно возмутительное, а может, наоборот, - согласиться, мир поплыл. Тяжёлая, свинцовая волна вдруг поднялась от самого пола, затуманив сознание. Голова закружилась, а конечности стали ватными. Это было не опьянение. Это было нечто иное - вязкое и зловещее. Вера уставилась на Елисеева и увидела, как его лицо, только что бывшее насмешливым, напряглось в попытке сфокусировать взгляд. Он понял то же, что и она, но было… уже поздно!   Дверь купе скользнула в сторону с сухим, безжалостным щелчком.   На пороге возникли неясные тени. Три зловещих мужских силуэта, заполнившие собой весь проем. От них пахло дешёвым табаком, нестиранной одеждой и неприкрытой угрозой. Ни единого слова. Мёртвая тишина…   Прежде чем Вера или Елисеев смогли хотя бы попытаться встать, их схватили сильные, грубые руки. Мир превратился в калейдоскоп смазанных огней и глухих звуков. Тело не слушалось, оно было чужим и беспомощным. Последнее, что они ощутили - это резкий, обжигающий рывок и ледяной удар ночного ветра. Ну, возможно, Андрею на миг почудилась рыжая физиономия их недавнего знакомого - Нюхача, зловеще выступившая из тьмы…   А потом - свист в ушах, пронзительный крик Веры, глухой мужской рык, стремительно удаляющиеся красные огоньки последнего вагона и жёсткий, безразличный мрак, поглотивший их целиком. Поезд «Москва-Тбилиси» уносился на юг, оставив на обочине двух лучших сотрудников спецотдела. В том самом виде, в котором их когда-то произвела на свет ничего не подозревающая мама.