К премьере

      После московской апрельской метели, похоронившей столицу в сугробах, не видеть снега здесь, в Петербурге, было почти удивительно. Но погода все равно стояла собачья, стылая, и рваные порывы ветра безжалостно забирались под воротник куртки. Саша нахмурился и поднял шарф повыше. Приехал же, не хватало еще заболеть, иначе не премьера выйдет, а черт-те что.       Он не был мастаком на сюрпризы, но, если Игорь играл в премьерном блоке, и это нарушало все планы на начало апреля, можно было и посетить северную столицу на несколько дней. Послушать обновлённую версию "Хищников", прогуляться по Питеру, померзнуть как цуцик, в конце концов. Навигацию еще, слава Богу, не открыли, да и кататься сейчас по Неве и рукавам можно было только с риском для здоровья и в большом количестве одеял.       До спектакля оставалось еще пара часов, поэтому стоило додумать, что прислать на поклонах, и немного развеселить Игоря. Передавать букет было...непрактично. Тем более в чужом городе. Не потащит же Балалаев его обратно в Москву, каким красивым бы он ни был. И так надарят целое купе. А вот позаботиться никто не запрещал...       Он свернул на Садовую и, пройдя мимо дивно пахнущего угла с шаурмой, остановился. В родной Оперетте он бы подговорил капельдинеров передать на сцену что угодно. Хоть картонный макет самого Игоря, хоть адронного коллайдера. Но в питерской Музкомедии знакомых на подступах не было, и стоило для начала обсудить. Заручиться, так сказать, поддержкой. Поэтому, оставив забегаловку далеко позади, он приблизился к театру и, прогалопировав через холл, расплывшись в самой своей доброжелательной улыбке, он подошел к пожилой капельдинерше, производившей вид самой-самой главной.       - Добрый вечер, - церемонно протянул он. - Скажите, если я попрошу передать артисту Балалаеву кое-что вместе букета сегодня после поклонов, вы сделаете это?       На него выразительно поглядели.       - Что передать?       - Гуманитарная помощь, - в тон ответил ей Маракулин. - Вознаграждение за скорбный труд.       - Где-то я вас уже видела, - поджала губы дама.                - Ума не приложу, где, - горько посетовал Саша. - Так вы передадите?       Капельдинерша с сомнением и едва ли не брезгливостью оглядела Маракулина с головы до ног. Как будто он был городским сумасшедшим.       - Что вы хотите передать?       Саша продолжал давить лыбу.       - Еду.       - Мы не передаем продуктов питания.       - Но он голодный.       - Кто? – безапелляционно вопросила дама.       - Видимо, Ожогин, - пожал Саша плечами, медленно начиная сатанеть.       Как будто кусок мусора просил передать.       - Шуточки, - воздела к потолку глаза почтенная служительница театра. - Но вынуждена отказать. Либо цветы, либо подарочные наборы. Но не пакеты с едой.       - Ладно, - Саша сложил руки на груди, - будет букет...       Купить крошечную, но красивую клумбу в ближайшем цветочном не составило труда. А еще приложить к ней открытку: "Это аперитив, остальное - после спектакля". И за полчаса до начала вернуться обратно в Музком, чтобы отдать цветы той же капельдинерше, с которой ранее препирался.       - Он ваш друг? - вновь пронзительно поглядела она на Маракулина.       - Вы думаете, я буду посылать дурацкие послания и пакеты незнакомому человеку? - не остался он в долгу. - Мне пятьдесят лет, и я не похож на девочку-фанатку.       Капельдинерша приняла цветы и отложила их на отдельный стол, к другим.       - Кто ж вас знает, - пожала она плечами в форменном пиджаке. - Я всякое видела за эти годы.       Он бы послушала, что именно она там видела, но раздался первый звонок, и Саша, разулыбавшись, поспешил в зал. Иногда на него оглядывались. Видимо, в отличие от капельдинерши, действительно узнавали. Но, слава Богу, никому не приходило в голову подойти и попросить сфотографироваться. Так, почти незамеченным, он прокрался в зал и занял место в ложе, откуда открывался весьма недурственный вид на сцену. Он был на «Хищниках» раньше. Еще до ковида, когда их ставили в Москве. И помнил ту постановку достаточно блеклой, несмотря на хороший музыкальный материал и актерскую игру. Не хватало размаха, массовки, бюджетов. Тогда он сказал об этом Игорю и получил весьма сухие благодарности. Но не должен же он был рассыпаться в льстивых восторгах. Вот этого ему бы точно не простили. И сейчас Саша отчасти боялся увидеть то же самое. Не впечатлиться. Расстроиться. Но с первых нот и строчек либретто он ощутил, как неуловимо изменилось что-то. Спектакль захватил его, и не было уже ни разочарований, ни придирчивых замечаний в голове, а только наслаждение от того, что разыгрывалось на сцене. Игорь среди прочего был отчаянно хорош. Его Карнеев и в Москве был интересным персонажем, но здесь и сейчас, в Петербурге, он будто достиг какой-то особенной грациозной мерзотности. Видеть Балалаева в этой роли было до невероятного приятно.       Вынырнуть из происходящего Маракулин сумел, когда овации затопили зал. Он видел, как ряд за рядом вставали зрители, аплодируя, и сам присоединился к ним.       Минули первые поклоны, и на сцену вынесли букеты. На мгновение Саше даже стало страшновато, что среди шуршащих оберток и обилия красных роз его скромная клумба затеряется, но Балалаев, точно почувствовав, придерживая остальной гербарий, взялся за ручку корзинки и подцепил открытку, поглядев в нее. Одно мгновение, второе. На лице появились признаки осознания. Игорь поднял голову и пытливо уставился в зал, будто действительно мог разглядеть Сашу. Маракулин на автомате отклонился на спинку кресла. Широкая улыбка расплылась на лице Балалаева, и он почти любовно прижал к себе букет с открыткой. Дело было сделано, и, дождавшись занавеса, отстояв очередь в гардероб, Саша покинул театр через главный вход. И, взяв предательски вкусно пахнущий трофей на углу Садовой, он поспешил вернуться обратно на площадь Искусств - дожидаться на парковочном островке, где в наступивших сумерках он был почти незаметен всем тем, кто толпился на служебном. Поклонники, что в Москве, что в Петербурге, были одинаковыми. И сейчас, когда толпа в очередной раз взорвалась овациями и восторгами, в дверях появился «виновник торжества». Тот, кто с мягкой улыбкой принял какие-то пакетики с подарками, пофотографировался, и со всем своим флористическим скарбом направился аккурат к Саше. Двадцать шагов, десять шагов, Саша позволил себе улыбнуться уголками губ, и его заграбастали в пахнущие всеми цветами и парфюмом объятия.        - Здравствуй, - жарко прошептали на ухо.       - Привет. С премьерой тебя. Мне понравилось.       - Спасибо. Действительно, понравилось, или ты мне льстишь? – поглядел ему в глаза Игорь.       - Понравилось, - кивнул Саша со всей ненаигранной серьезностью.       И его сдавили в объятии сильнее.       - Приехал все-таки. А я до последнего думал, что это все розыгрыш...       - Конечно, розыгрыш, Игорь. Я хотел тебе в пакет на поклонах шаурму подложить, только мне капельдинерша едва машину до сумасшедшего дома не вызвала. Пришлось цветами.       Игорь тихо рассмеялся.       - Судя по запаху, все-таки подложил.       - Ну ты же голодный, я и принес…       - Здравствуй, Саша, - раздался глубокий голос Ожогина, выросшего позади них.       Ваня улыбался, но улыбка эта была явно дежурной.       - Здравствуй, Иван, - кивнул Маракулин, медленно отрываясь от Игоря, и протягивая руку коллеге.       - Какими судьбами? – продолжал Ожогин. - Не смог дождаться, пока спектакль доберётся до Москвы? Или, - льдистые глаза его блеснули, - соскучился по...нам всем вне «Романова»?       Саша смерил его слегка уставшим взглядом.       - Ужасно соскучился, Иван, - с серьёзной миной ответил он, - по тебе. Жить без тебя не могу.       - Ах, как я польщён, - приложил ладони к груди в притворном восторге Ваня. – Все-таки черное платье Юсупова сделало свое дело. Правда, не могу ответить на твою пылкость. Но было приятно. Игорь, - улыбнулся он уже в другом ключе Балалаеву, - до завтра.       Когда долговязая фигура Ожогина, наконец, скрылась в своей "Тесле", Саша поджал губы.       - Как же бесит, - раздраженно заключил он.       - Иван хороший актёр, Сань. Но иногда…       - Хорошо, иногда бесит, - фыркнул Маракулин. - Он мне простить не может, что ли?       - Что именно? – усмехнулся Игорь.       - Что это я его танцую в той сцене, а не он меня.       - Вы и вправду выглядите комично с разницей в росте.       - Мне она не нравится, я люблю видеть чужие глаза, а не ломать себе шею, - и Саша чуть наклонил голову, рассматривая уставшее, но такое любимое лицо. – Вот так, например.       Балалаев смотрел на него в ответ.       - Поэтому ты сейчас мерзнешь на улице, а не едешь в гостиницу в «Тесле».       Маракулин закатил глаза.       - Какое же я счастье упустил, ужас просто. Пойдем, - и потянул коллегу в сторону Михайловского сквера.       Они сели на скамейку рядом с памятником Пушкину и, смотря на загоравшуюся огнями фонарей площадь Искусств и здание Русского музея, блаженно, в унисон вздохнули: Игорь - то, что отыграл, а Саша - то, что сюрприз вроде как удался.       - Ну, с премьерой тебя, - легонько пихнули в бок, и Маракулин зашуршал оберткой, разворачивая еще горячую шаурму.       Все-таки купить ее сейчас, после спектакля, вышло более удачным решением, чем доставать слипшейся из недр несчастного подарочного пакета.       Игорь последовал его примеру, и на некоторое время повисло блаженное аппетитное молчание, прерываемое лишь хрустом лаваша и шумом проезжавших мимо машин.       - Хорошо это ты придумал, - наконец, сказал Игорь, откинувшись на спинку скамейки. – Как-то вот просто и так здорово…       - Благодарности принимаются объемами ноль семь и выше, - усмехнулся Саша и уже тише добавил: - А еще поцелуями.       - Мне так хочется тебя поцеловать, но…       Взгляд Игоря был направлен на стайку детей, игравших рядом с памятником в футбол, несмотря на поздний час.       - Конечно, не здесь, - пробубнил Маракулин. – Померзни еще немного, до гостиницы.       Они вновь замолчали, вдыхая стылый сырой воздух. В отличии от столицы Петербург пах совсем по-другому.       - Я хочу вернуться сюда, когда придет тепло, - улыбнулся Игорь, смотря куда-то в питерскую темноту, - и наступят белые ночи. Откроется навигация по рекам, и можно будет выйти в большую Неву под шум мотора…       - Романтик ты несчастный.       - Ты не веришь?       Саша поглядел на него с теплотой.       - Думаю, так и будет, - кивнул он. - Как же иначе.