mourning sex party

по другую сторону раскрытого окна вид на них наверное приятный. эш лежит навзничь как разбитый фарфоровый ангел, без одеяла, хотя ноги и руки в мурашках, над его впалым животом возвышается фьорд рёбер, а выше – слюнявые хищницкие отметки, потому что что? правильно. макс уебок. макс сидит рядом, сутулый и курящий, и стряхивает пепел в пивную банку. на протяжении всех двух сигарет, ему приходится лениво отнекиваться от эша, который просит стряхнуть на себя. это самое неприятное – расслабиться и порезать все провода в взрывном механизме, думая, что он обезврежен. остается сплошная кровавая каша – эш заводится с четвертого отказа использовать его как пепельницу.  – значит ты… – это всегда начинается одинаково. странно, как он не устает. – значит ты, уебище, можешь меня трахать, можешь пихать мне свой мерзкий хер в рот, можешь меня раздевать и потными руками гладить, сука, а немного пепла мне /навредит/? такая инфантильность. макс расстраивается, он очень сильно расстраивается, потому что истерики эша напоминают истерики его сына, и максу становится от себя очень мерзко. ему хочется примагнитить к себе и эшу всю их одежду сразу и откатить время вспять, но у него нет сверх способностей – всё, что он может, как оказалось, это быть кошмарным человеком и чьей-то затычкой для простреленной насквозь души.  в голове макс прокручивает рулетку. действия эша выпадают на быстрое сглаживания углов, если это можно так назвать – но есть всего два варианта. он может развить свою истерику до членовредительских масштабов или начать делать /это/. сесть ему на ногу и выпрямиться, возвышаясь над ним как прекрасная галатея, ожившее произведение искусства. за вход в место с подобным видом стоит платить ранней сединой и нервными клетками.  – ты можешь трогать меня, пока меня не стошнит? – по мере произнесения фразы, эш приглушает голос и будит в себе улыбку. он говорит на ухо с придыханием. – трогать, и трогать, и трогать везде-везде, пока моя кожа не станет розовой и не начнет кровить, стереть меня руками до мяса, ты можешь сделать это для меня? нет… ты можешь сделать это для эйджи, а? мне кажется, я дёргаю его душу, всё время о нём думая. давай дадим ему отдохнуть.  эш берет его прокуренную ладонь в две свои, трет об неё лицо и лижет каждый палец, и смотрит как тупая пустая кукла, чьи глаза блестят только потому что их покрыли лаком. прекрасное создание, как будто выбитое из мрамора, отлитое из пластика, вылепленное из фарфора, и он ещё /умоляет/ себя касаться – почему это не мечта? ради эйджи. чтобы эш не думал, что пачкает его мыслями, чтобы всё, что было в его голове – омерзение и капелька удовольствия, и ещё больше омерзения, за то что его молодое тело реагирует так на секс.  горячая вспрелая кожа молится его пальцам, упрашивает жаром – «касайся меня так много, как только можешь». у эша везде на теле светлые мягкие волоски, они слиплись под пупком от присыхающей спермы, потому что эш кончил два раза, они трахались два раза сегодня, и по идее этого более чем достаточно. максу-то точно – он даже с джессикой года два назад мог кончить раз и его сразу морило спать. а, точно. он же мерзкий сорокалетний уебок, ему большего не положено. он без единой мысли за глазами гладит эшу ногу и второй рукой, уже утопившей сигарету в остатках пива, трёт ему чуть впалые выемки прямоугольной мальчишеской талии.  – подрочи мне.  макс закатывает глаза. это как в самом начале его работы – всё, что можно делать – струячить никому не интересные текста копирайта, а чаще и вовсе редактировать что-то чужое. никакого полета фантазии, любви к делу и инициативы. просто насадить свой кулак на влажный передроченый член эша и слушать его хлипкие стенания. вставить в его мокрую от смазки дырку два пальца и давить на стенку кишки, надеясь попасть в предстательную железу и разделаться с этим быстрее, потому что максу не двадцать лет, и потому что эш его если честно к концу вечера и концу легкого опьянения раздражает, и потому что ситуация уебанская – и конечно уебанских ситуаций будет в будущем даже больше. потому что «для всего, на что ты не согласишься, найдутся другие люди». и от мысли, что эшу действительно всё равно на риски, всё равно на ёбнутых незнакомцев, всё равно на свое тело и жизнь, всё равно на него – противнее, чем от себя. пускай они поиграют в парочку. ну как в парочку. пускай они поиграют в взбалмошного «ты мне не указ» подростка и его озабоченного папашу. о господи, какой же он урод.  эш пытается продлить этот акт чего бы то ни было, трахая кулак медленно, кусая себе губу, пыхтя и сутуля спину в колесо. иногда это даже льстит. в своей мерзкой порнухе он был как по струнке, выдрессированный, лишний раз не дышал, выгибая спину под болезненными даже для взгляда со стороны углами. когда он кокетничает и ведёт себя как гей-шлюха – это звоночек. это для дурачков. а вот такой сырой и расслабленный эш – для конченых долбоебов, по типу макса и… и кого? явно не для эйджи – свет очей, пусть земля ему будет пухом. они же даже не целовались, правда? эш не хотел сосать его рот своими перемазанными спермой жирных стариков и случайных выблядков губами, увольте. маленький японский ягненочек, как же он был выше этого.  эш выстанывает дрожащим голосом и кончает максу на грудь и живот, четыре мутные маленькие жемчужинки – из него доить уже было нечего.  – нет, не уби…рай, – эш вцепляется в его запястье с голодным испугом, продолжает объезжать его пальцы, хотя ноги уже трясутся, все тело уже трясется, все тело против этого, но телом управляет дурная голова, и эш ноет будто его насилуют, а не он сам избыточно стимулирует все свои чувствительные точки с помощью практически бесполезного уже макса.  почему бы не поебаться с дилдо? эшу обязательно нужен какой-то мужик, которого можно нюхать и пихать свою шею в руки, и трахаться в грубую сухую ладонь – потому что он ненавидит это. он начинал курить, только чтоб никотин как можно скорей вызвал импотенцию. но импотенция не разучила бы его резаться душой об отчаянных извращенцев и мародёрить могилу психики.  – ты трахнешь меня? пожалуйста? – эш, это… уже как-то чересчур. я не хочу тебя замучать… – тебе меня жалко? а. погоди, что это у нас? – эш поднимает с кровати завязанный узлом использованный презерватив, размахивает им как маятником перед глазами макса, а после прыскает, наконец-то слезая с пальцев. – вау, как ты много жалости накончал, мистер хороший парень. если у тебя больше не встанет, так и скажи. мои старики пили таблетки, чтоб у них стоял по семь часов, могу тебе посоветовать. правда, с сердцем потом проблемы. надеюсь у этих сук аорту разорвало.  эш беззлобно бубнит себе это под нос, свисая вниз головой с кровати, чтоб достать упавшую футболку и натянуть её на себя. после того, как он с тяжело давшимся успехом надевает джинсы на все еще подрагивающие после оргазма ноги, макс задает вполне себе логичный вопрос. – куда ты намылился? – такой суровый отеческий тон. пойду прогуляюсь, макси. увидимся как-нибудь.  за дверь эш выскальзывает раньше, чем макс находится что ему возразить. «суровый отеческий тон» слегка выбивает из колеи, учитывая, что по обе стороне от него лежат презервативы и смазка, а под тонким одеялом он совсем голый.  своевоевольная дикая кошка с ним дрыхнуть в одной кровати не собирается. кому она будет греть сегодня постель – тоже не дело макса. и, боже, о чем он думает, какая сентиментальность, ну трахаешься и трахаешься – радуйся по идее, что на пятом десятке лет у тебя на яйца давит такое чудо, да только это сплошная какая-то мерзкая грязная гниль, и хочется скрести себя мочалкой до жжения красной кожи. эшу хочется чтоб его сожгли заживо или хотя бы оттрахали до комы, полного отсутствия мыслей и растворения в ощущениях, которых было так много раньше, что они больше не воспринимаются за человеческое удовольствие – это просто как рубильник, включить эрекцию, оргазм, ещё четыре и желательно почти сдохнуть от стимуляции. мечтательно – без «почти». из раскрытого окна дует и макс, кряхтя, поднимается, чтобы его закрыть. эш всё ещё стоит под зданием, одна рука в кармане, вторая тыкает в телефон, ветер обдувает сутулую спину и не причёсанные после постели волосы. макс его не окликивает. ему нечего сказать.  *** артур опирается о косяк, дверь в его гадюшник нараспашку. стоит в белой запятнанной майке папочки-алкаша и многообещающих серых спортивках. эш просачивается в пространство его квартиры, не говоря «привет», и сразу снимает с себя одежду.  – злой такой. ну и ладно.  артур, кажется, даже не запирает дверь – тут все равно мало кто живет, аварийка. его руки помогают эшу вынырнуть из футболки, а затем сжимают в тиски его ребра и ведут вверх, ладони синхронно трутся о плоскую грудину, на которую эшу всегда было всё равно, но у всех свои причуды – это не настолько плохо, чтобы перечить. вряд ли вообще что либо может быть слишком плохо – теперь. может чем хуже, тем лучше, но мазохистом себя он тоже не назовет. просто что-то. что-то. будет обидно, если единственная энергия, на которой держится его жизнь – антисексуальная механическая похоть. эйджи будет обидно. было бы. эш снова и снова опускает себя на колени, а потом раздвигает их – всё равно. такой драгоценный, умный, сильный, красивый – и никого это не спасло. может он изначально принадлежал плесневелым матрасам и скрипящим койкам в сырых мотелях, пустоглазая набитая ватой и опиоидами секс-кукла. может он никогда и не должен был выходить на улицу, становиться хоть кем-то, кроме лакомства извращенцев, не видеть голубого неба и не видеть добрых людей, и не заливать это небо красным закатом и бесконечной ночью, не держать на руках остывающий труп человека, из-за которого сердце вдруг поняло, что живо.  его распирает внутри, член так легко входит, потому что эш не может оставить себя в покое, и притащился сюда, как только покинул макса. макс неженка. грустный пёс, комплекс жертвы, комплекс спасителя. всё так сложно, всё так грустно, всё так неправильно – нет, всё очень легко и просто, не надо ебать мне мозг, это раздражает. эш будет пускать себя по рукам пока не умрет, потому что видимо это единственное, на что он годится, и единственное, от чего не пострадает больше никто.  с пощечиной прилетает животное рычание: – шлюха как твоя мамочка. да. да, он прав это записано на генетическом уровне. он сопротивлялся своей природе всю жизнь и получил по заслугам. он подумал, что может любить кого-то. эта мысль пугала в самом начале и смешит в самом конце. что бы он делал с эйджи? пил зеленый чай и читал бы с ним вслух по очереди юкио мисиму, и спал бы на этих японских матрасах на теплом полу, и жался бы к нему так, будто с ним все может быть как у человека? разве он человек?  это больно. это больно и это хорошо, артур его ненавидит, артур хотел его как животное из чистой ненависти и мерзкой насильницкой похоти, установления власти. эш плачет рефлекторно и ничего не просит и пытается лежать как труп навзничь, будто его вместе с эйджи и пристрелили в тот день, будто эйджи на него не кидался живым доспехам, ловя пулю, предназначавшуюся не ему. если бы пуля просто прошла насквозь через два их сердца, то все было бы лучше. а если бы они поменялись местами – было бы лучше всего на свете.  он не может оклематься спустя полтора года. и он не знает, как от этого можно оклематься даже через шестьдесят лет, поэтому надеется никогда и не узнать – стереть себя заживо как можно скорее. а артур всё хлюпает членом в его растянутой смазанной дырке, потому что вообще ничего из того что думает и о чем переживает эш не имеет смысла. он пустая пустоглазая секс кукла. шлюха как его мамочка.  *** – а ты всё не отстанешь от меня.  куда от этого деться. макс как можно чаще вызванивает эша на встречи (главное не думать о них «свидания»), потому что чем меньше макс видится с ним, тем чаще эш видится с кем-то еще. и это не ревность, потому что макс не имеет права на нее.  хорошо. это все-таки ревность. макс все еще не имеет права на неё.  эш всегда сам платит за свои напитки, отстаивает свою автономию и отсутствие каких-либо обязанностей, кроме обязанности хорошо его отьебать, раз уж он приперся.  – ну как твоя семья? дети? – поддатый эш выдыхает невинный вопрос на самое ухо провонявшим аперолем дыханием и поглаживает максу внутреннюю сторону бедра, близко-близко к промежности. преступно подступается к чему-то, за что максу должно быть стыдно. – у моих ебырей раньше тоже поголовно были жена и дети. ты такой ностальгичный, макси.  – эш, я уже давно развелся. я свободный человек.  – ааа, и что? кризис среднего возраста? развелся с женой и решил попробовать с мальчиками? неважно. не тушуйся, макси, мне же лучше. эш давится смешком и запивает его жижей талого льда на дне коктейльного стакана. макс крутит его слова в голове. это не так. всё не так. эш упрощает все, чтобы мир соответствовал картине в его голове. будь это кто угодно кроме эша, макс бы не...  – хватит тушеваться. я знаю, что ты обычный. в этом ничего плохого нет. всё будет проще, если ты перестанешь это отрицать. не смей привязывать ко мне чувства.  – эш, это ненормально. не надо так говорить про себя и меня.  – тебе больно от правды? мне нет. мне уже ни-от-че-го, – эш опять хихикает и пластается по барной стойке. – не больно. ну разве что от больших членов, конечно же, ммм, папочка, ещё. – перестань. я отвезу тебя домой. кажется, тебе уже хватит.  –пожалуйста. отвези меня домой, у меня уже между ножек твердо. папочка мне поможет, да? или мы можем справиться прямо здесь в туалете. можно я отсосу тебе член прямо сейчас в туалете, можно?  максу становится очень, блять, некомфортно. эш говорит эти вещи настолько громко, что его слышно через музыку и на них вдвоем уже начинают пялится. эшу за себя вообще не стыдно. он уже присасывается к новому коктейлю, который ему только что приготовили, и за считанные секунды от огромного лонгдринка остается в лучшем случае половина.  – макс, мы в баре. если ты откажешься делать что-то со мной, я найду желающего через минуту. ты мне не нужен, понимаешь? мне нужно то, что ты можешь сделать со мной. я всех вас, если честно, одинаково ненавижу. так что не надо мне в душу лезть теми же руками, которыми ты у меня в жопе ковырялся. окей?  макс смотрит на его прищуренные глаза, обкусанные губы, взлохмаченные волосы и синяки на шее. эша словно забрали из притона. он сам доводит себя до такого состояния и максу жаль его, но эшу по факту не нужна эта жалость – не от человека, который с ним трахается. вот уж парадокс – эш говорит, что ему не нужно ничего кроме секса, но презирает людей, с которыми у него был секс. это всё потому, что макс неправильно /начал/. когда эш приходил к нему, и вешался на шею, и целовал, то казалось, что он хочет что-то найти и успокоить себя, когда по факту ему требовалось одно только разрушение. – хорошо, – макс берёт его руку в свою и тянет за собой под сопровождением чужих взглядов. пусть лучше их сопровождают взгляды, чем эша из бара сопровождает какой-то уебок, который пырнет его в подворотне. – идём отсюда.  *** в самые первые разы макс трахал его на диване или кровати. пытался сделать вид, будто всё нормально. как парочка. обыкновенный секс. всё не может быть нормально, когда отношения завязаны буквально на чьей-то смерти. засыпая с ним на кровати, когда макс обнимал его сзади, эш шептал и плакал только одно имя, вцепляясь в одеялко мертвецкой хваткой. поэтому чем дольше длился этот круговорот кошмара, тем больше случайных мест они метили своим сексом, и эш больше не оставался на ночь. после бара эша заталкивают в квартиру так, что он запинается и чуть не падает, но его ловят за капюшон кофты и вмазывают в стену.  – ты отвратительный маленький ублюдок.  – да, папочка, так и есть. достань смазку из моего кармана.  он уже смазку в кармане носит. как же макса это раздражает. эша всегда нужно держать под боком и давать ему необходимое, чтобы он не уходил и не калечил себя руками других. макс берет из кармана маленький тюбик, как для мази, уже практически пустой, и выдавливает себе на пальцы, растирая по ним и грея, пока смазка не станет маслянистой. он всегда заботится с ним обо всём, даже о мелочах, даже чтобы смазка была, блять, теплая. почему он такой дурак? если бы он действительно заботился, они бы вообще смазку не доставали и не раздевались бы никогда, так зачем это мелочное внимание?  эш пьяно машинально стонет-хнычет, когда макс упирается тяжелым членом ему об выпяченную как у кошки задницу. это никогда не было о страсти, но эш заставляет это выглядеть сексуально. у него получается и макса прошибает холодным потом, потому что он знает, /почему/ у эша получается. урод, урод, урод-урод-урод, конченая скотина, как он смеет с ним это делать опять и опять. когда эш впервые прижался к нему и со слезами на глазах попросил остаться на ночь, и он не смог оставить его одного – что мешало просто отказать ему в сексе потом? просто разорвать их поцелуй и сказать, что не может так? сказал бы эш тогда, что макс ему больше ни для чего не нужен или поблагодарил бы его и начал бы доверять?  – не медли, прошу, – эш трется щекой и лбом об стену, его ноги дрожат и почти не держат. – мне плохо. пожалуйста, помоги мне, пожалуйста.  он всхлипывает и сжимает зубы, когд макс вставляет в него два пальца и наваливается сзади, берет его под грудки и дышит ему в шею.  – почему ты этого хочешь, эш?  – это приятно.  это вранье. ему никогда не приятно. он кончает, потому что это функция организма, он стонет потому что его так научили, весь секс от начала до конца, от поцелуев с языком до вытирания спермы с живота туалетной бумагой и влажными салфетками для него отвратительный словно недержание мочи. макс трёт выпуклость в его джинсах и разводит пальцы в нём ножницами. это так несложно.  – хочешь я что-то сделаю для тебя? от чего тебе будет хорошо?    эш молчит. глаза как потухшие экраны. лицо как лист крохкой бумаги – так странно. он выглядит одновременно и младше и старше своих лет. старик с лицом подростка. в его возрасте не должно быть морщин на лбу – их видно если убрать челку. в его возрасте не должно быть седых волосков – макс замечал существование как минимум четырех, пропуская волосы через пальцы. – изнасилуй меня. разрушь меня если это ещё возможно. убей меня сегодня. хорошо? – эш накрывает застывшую ладонь макса на его члене своей ладонью и сам ее двигает. практически беспристрастно. практически бесполезно. – иногда я представляю что ты мой отец потому что видимо я заслужил всего самого худшего и мерзкого, что может случиться с человеком. мне так жаль, макс. ты все еще сволочь и очень тупой. но ты намного лучше, чем то, чего я заслуживаю. ты всё ещё слишком хороший. это мне не подходит.  эш дёргается и макс отдаляется от него. на непослушных ногах эш плетётся в спальню, попутно снимая с себя одежду и кидая её на пол. макс честно не знает, что ему делать, его мозг медленно и испуганно обрабатывает сказанное. разве можно так сильно себя ненавидеть? на автопилоте макс следует за эшем, идет в спальню. эш пялится в стену огромными глазами. такой красивый. вечно красивый, как забальзамированный труп-кукла в викторианском платье, как искусственный восковой цветок лотоса.  – макс. как ты думаешь, эйджи нужен был секс? я имею ввиду, я бы смог вести себя так, чтоб ему понравилось. мне кажется, я бы его не разлюбил после этого. я хотел стараться для него. ты думаешь я бы выздоровел? я бы стал нормальным? мне бы было приятно делать это с любимым человеком?  макс не знает, что ему сказать. здесь нужно больше, чем он думал. больше, чем он собирался дать. больше, чем у него хватит. он слишком слабый для этого. старый, уставший, спокойный и примитивный. он бы понял если бы эш вцеплялся ему в ногу и молил не уходить, но эш вцепляется в ногу эйджи и молит не уходить эйджи – хотя эйджи уже ушел. он давно ушел. макс просто плюхается на кровать и тяжело выдыхает, шаря по карманам в поиске зажигалки и сигарет.  – макс? – голос как у испуганного котёнка. хрустальный детский страх. – что бы со мною стало? ты думаешь, я бы улетел в японию? он это серьезно говорил? он бы смог терпеть меня вечно? он бы вечно меня любил?  – да. да, эш, у вас бы все было хорошо. не сомневайся в том, что тебя возможно любить.  – может он не знал обо мне абсолютно всех мерзких подробностей, чтоб меня ненавидеть или использовать по прямому назначению. хотя нет… он не такой. я не имею права наговаривать на него.  эш вынимает из пальцев макса его сигарету. после одной затяжки сам тушит себе об ладонь. дорвался всё-таки.  – я не имею права даже думать о нём. помоги мне сегодня. дальше я сам разберусь и не буду заставлять тебя слушать и испытывать всё это. ты лучше, чем остальные. мне жаль тебя.  это эшу его жаль? бесконечный порочный круг, из которого убрали возможность выбраться в тот момент, когда макс впервые купился на эту просьбу. назад дороги нет. на данном этапе отказывать ему – всё равно, что столкнуть с крыши. хорошо. он хочет боли и мерзости. всего, что не пустота и сожаления. макс никогда не целовался так отчаянно. словно вместо первых лучей рассвета конец света стучит в окно. эш испуганно выдыхает от неожиданности, но быстро вливается. конечно он быстро вливается, конечно-конечно-конечно, сука. его глаза переключаются как у моргающей куклы блайз. с заполненных бесконечной грустью на соблазнительные, будто у сирены. – папочка хочет меня? папочка даст мне попрыгать на его члене сегодня?  такое ощущение, будто всё произошедшее раннее – галлюцинация, настолько эш вживается в эту роль. или же макс просто /тупой/. скорее всего второе. он трахает эша, держа за бедра, двигая его руками на себе и пялясь, как мокро шлепает об живот его стоящий розовый член. эш стонет «папочка, папочка» и задерживает дыхание, когда макс царапает его под ребрами, сжимая его тело слишком сильно. это ужасно.  – ты можешь перестать так называть меня? эш наклоняется над его лицом, искусственные черти, искусственные живые искры пляшут в его пластиковых глазах.  – не сегодня, папочка. сегодня мне нужно всё.  *** эш спит, закутанный в одеяло до самого носа. его сон сложно назвать спокойным – он часто дергается, испытывает судороги, всхлипывает и ворочается. макс не может наверняка сказать, какие ужасы ему снятся, но иногда сквозь его бубнёж прорезается имя «эйджи». макс может быть хорошим. макс может пытаться обнять эша после секса, на что тот только фыркнет и снова полезет ему в трусы, он может обтирать его мокрым полотенцем, на что эш шикнет ему «я сам», он может отвечать на каждое сообщение и прибегать по первому звонку, но он никогда не будет таким как надо. всё, что надо эшу – похоронено и оплакано, и оплакано, и оплакано, оплакано каждый день и каждую ночь до собственного конца, который наверное уже близок, потому что макс слишком грязный и слабый, чтобы его спасти. слишком тупой, потому что начал с ним этот бессмысленный недо-роман и убил все шансы на доверие. то, что эш называет помощью – медленное введение яда для эвтаназии. как же всё уёбищно сложилось.  – макс, – у эша хриплый сонный голос. как будто всё хорошо и сейчас он скажет «ложись со мной. без тебя под боком холодно», но вместо этого он говорит – думаешь, я могу полететь в японию на могилу эйджи? у меня есть на это право?  макс тушит сигарету об пепельницу на подоконнике и шумно закрывает окно. ветрено.  – я думаю, он будет рад увидеть тебя. лети.  эш кивает и практически сразу же заново отрубается. даже мертвый эйджи позаботится о нём лучше.