Белая полоса

Шестнадцать лет, можно признаться, самый неадекватный возраст в плане перехода. В это время дети начинают задумываться о том, чтобы съехать от родителей, начинают больше бунтовать и дозволять себе, приписывая в свою жизнь галочки административной или уголовной ответственности. Этот возраст — возраст согласия для утоления каких-то сексуальных потребностей, чем молодежь активно пользуется. Уже с шестнадцати можно по своей воле или нет попасть в руки богатенького мудилы, у которого лишь одна работа: эскорт. Немало несовершеннолетних в коротеньких юбочках, что еле прикрывают задницы, можно найти, если зайти в обычный стриптиз-клуб или просто прогуляться по самым нашумевшим улицам города. Сексуальное влечение — падкая штука и, конечно, естественный процесс, который побуждает к интимной близости, когда этого хотят обе стороны. С этого возраста забивают на учебу по полной, тусят в клубах, пьют и курят, ведь «Мы уже взрослые, всего два года до совершеннолетия». Кто-то беременеет, кто-то уже попадает за решетку по уголовке, кто-то забирает документы с учебных заведений, кто-то уходит с головой в работу, а у кого-то начинается первая течка. Период, когда желание сексуальной близости больше, чем все остальное. Период, когда трогаешь себя в интимных местах чаще, чем дышишь. Период, когда пункт про согласие обеих сторон при сексуальном влечении зачастую забывается. Чонгук лежит на смятых простынях, кусает нижнюю губу до крови и вцепляется руками в подушки — мало. Ему мало того, что происходит сейчас. Течка — это не просто волна, это целое цунами, окунающее разум в недееспособность. Все тело горит, кожа становится слишком тесной для продолжения хотя бы дышать, каждый орган оголен, а каждый вздох — стон с молитвой о том, чтобы это прекратилось. Боль и физическая, и какая-то глубинная, там, внизу живота. Пульсирующая, убивающая, жаждущая заполнить пустоту внутри себя. Ничего не помогает. Никто не поможет. Мир перед глазами сужается лишь в одно животное желание плоти: чтобы его взяли, сломали, заполнили собой и не отпускали, пока ему не станет легче. Чон тихо скулит в свою подушку, извивается на кровати и приоткрывает рот, издавая очередной, полный различной боли, стон. Он пытается разлепить глаза, приподнимается на локти и слышит открытую дверь краем уха, поворачивая к ней голову. — Енсок… Выйди, — на выдохе произносит омега и махает рукой к выходу. Он ложится обратно и отворачивается к стене, подтянув ноги к груди. Он уверен, что сладостный аромат абрикосов давно разошелся по всей квартире, а в его комнате можно было им задохнуться. — Я помогу, — альфа восемнадцати лет хмыкает и вдыхает носом полюбившийся запах родного братика. — Не бойся, я не сделаю больно. Я лишь помогу, — голос звучит мягко, но в нем слышится животное желание. Он подходит медленно, перед этим закрыв дверь на ключ, и нависает над омегой, поворачивая того к себе лицом. Грубая рука проводит по оголенному бедру, так как мальчик был всего лишь в одних уже намокших трусах, хоть и принимал душ он полчаса назад, ведет к кромке трусов, а вторая тем временем прижимает хрупкие запястья над головой омеги к матрасу. — Не рыпайся, Чонгук. — Нет, прошу, — прерывисто произносит омега. Он убирал от себя родные руки, извиваясь под тяжелой тушей, но альфа даже не шелохнулся — лишь глубже впился ногтями в нежную кожу. Громко шмыгая носом, Чонгук смотрел с ужасом на родного брата. — Я... Я не хочу, пожалуйста... Но тело — предатель. Оно отвечало на все действия альфы, покрывалось мурашками, между ног стало еще мокрее, а спазмы в низу живота стали еще сильнее, переходя в судороги и прося плоти внутри. — Заткнись, Чонгук, я знаю, что ты хочешь, у тебя же течка, — грубые руки схватили тонкую талию и перевернули тело на живот, раздвигая стройные ноги. Омега вскрикивает, пытается подняться на локти, отползти, но Енсок прижимает его к матрасу всем телом и входит одним толчком без подготовки — резко, грубо, разрывая все внутри. — Первая течка, первый раз, — хрипит он, делая толчок глубже и улавливая ушами хриплый стон под собой. — Да об этом мечтает каждая сучка, как ты. Чонгук сжимает зубы, но слезы безвольно катятся по красным щекам — почему именно с ним? Почему именно с Чонгуком обходятся так, будто он кусок дерьма? Боль. Жжение. Предательство. Родной брат позволил такому случиться, хотя должен был беречь, как зеницу ока. Но тут вопрос: а должен был? Енсок сам по себе никогда за омегой не приглядывал: лишь смеялся и издевался. Тогда о каком обереге или хотя бы внимании может идти речь… — Урод, — шипит омега и жмурится от рук на своем подбородке, которые сжимали его и заставляли максимально повернуть голову к насильнику. — Повтори, — Енсок сильнее сжимает маленький подбородок, давя на щеки, и хмурится, второй рукой впиваясь в нежные сочные половинки. — Чонгук, брат мой, повтори. — Я ненавижу тебя. Звонкий шлепок разносится по всей комнате, и Чонгук сразу утыкается лицом, горящей щекой от пощечины в подушку, чуть ли не крича в нее. Омега хватает пальцами простынь, тянет на себя, все еще пытаясь отползти, но альфа с рыком вырывает его руки, сцепляет сзади на пояснице и размашисто двигается, заставляя принять каждый толчок, заставляя произнести каждый стон, заставляя почувствовать себя униженным. Убитым.

***

С момента изнасилования прошло три дня. С того дня Чонгук не выходил из комнаты, когда дома кто-то был, ни с кем не разговаривал, почти ничего не ел и избегал Енсока как только может. Ночами, когда была полная тишина, он мог прибежать в ванную, наполнить ее водой и терзать свое тело до красных линий мочалкой, плача каждый раз, будто в последний. Тот день навсегда останется для Чонгука днем его смерти. Ведь жизни больше нет. Ему осталось только найти место для погребения, подобрать красивый памятник, сфоткаться для него и получить свидетельство о смерти. Этим всем, конечно же, будет заниматься сам омега, ведь семье до него нет никакого дела. Им воспользовались, когда он был в слабом состоянии, не мог толком сопротивляться, его унизили, обзывали и буквально били. Он теперь зачастую начал закрывать дверь на замок, но еще ни разу не слышал, чтобы к нему пытался кто-то зайти. Неужели даже папе неинтересно, почему его сын не выходит из комнаты? Ах, точно. Течка, которая закончилась три дня назад. И, видимо, папа еще этого просто не понял. — Чонгук? — к нему со стуком зашел папа и осмотрел сына, присаживаясь рядом с комком на кровати. Чонгук даже мысленно усмехнулся своим мыслям: вспомни солнышко, вот и лучик. Он лежал на кровати под одеялом, прижимал ноги к груди и смотрел в стену пустым взглядом. — Разве у тебя не была течка три дня назад? Она так быстро прошла? — начал он, но Чон молчал, поджимая губы. Что ответить на это? Да, была, но меня изнасиловал родной брат, назвав шлюхой минимум десять раз? — Или ты все же совратил Енсока? Сделал что? Чон замер, смотря в стену и сжимая полы своей длинной футболки под одеялом. Он больше не носил короткое даже дома: только спортивки и оверсайз-футболки. Не верится. Папа действительно сделал вывод, что шестнадцатилетний подросток от нечего делать решил совратить родного брата для утоления жажды секса? — Я понимаю, что течка — период хотения секса, но не до такой степени, чтобы совращать родного брата, Чонгук. — Но я не… — начал было он, повернулся к папе и увидел свою собранную сумку в его руках, глупо поморгав. Что это значит? Надо говорить все сейчас. Чонгук гулко сглотнул, присел на кровати и открыл рот. — Он меня… пап… Он меня… — Достаточно. Я уже выслушал все от Енсока. Поедешь до совершеннолетия в интернат, ты уже по горлу сидишь тут, — зарычал папа, показывая ладонью на горло, и пошел на выход с сумкой. — Я жду тебя в машине. Даю тебе пять минут. Чонгук сглотнул ком в горле и еле поднялся с кровати, поправляя спортивные мешковатые штаны и переодевая кофту с длинным рукавом. Он даже не посмотрелся в зеркало, лишь взял с собой какой-то блокнот для записей своих личных переживаний, пенал и телефон с наушниками. Омега уверен, что выглядит он как… как какой-то бомж с гнездом на голове и в такой одежде, но так было спокойнее: на него такого точно никто не посмотрит и не захочет сотворить с ним то, что его убило. Чон вышел из комнаты и стал обуваться, как вдруг задумался, нахмурив брови: он впервые видел папу таким… злым и нервным. Злым и нервным из-за того, что его Енсока, якобы, совратили? А может он всегда был такой, просто Чонгук постоянно находил ему оправдания? Находил оправдания его большой любви к Енсоку, находил оправдания его крикам из-за малейшей глупости в виде испачканного свитера, например, или четверки в дневнике, находил оправдания его незаинтересованности в жизни младшего сына. Может, в интернате и правда будет лучше?

***

Светлое здание красовалось почти на окраине города, огороженное высоким забором. Его толстые белоснежные стены, где-то украшенные ползущим плющом, выглядели гостеприимно, но одновременно и величественно. Большие окна с резными рамами и белоснежными шторами распахивались на зеленый двор, где смех детей, сидящих под толстенными старыми дубами, сливался с пением птиц. Их было слышно даже за воротами. Здесь пахло ванильными булочками из столовой, корицей и чистотой, как бы странно это не звучало; кружило голову от нарисованных картин на стенах, которые были закреплены в простые деревянные рамки, а на полу растелился мягкий белый ковер, по которому, наверное, так приятно пробежаться босиком. Спальни, рассчитанные на трех-четырех человек, были уютными местечками: кровати с разноцветными покрывалами, прикроватные тумбочки и даже маленькие полочки для личных вещей: игрушек, книг и многого другого. В углу в каждой комнате стоял старый шкаф, который зачастую был открыт: вешалки держали на себе аккуратную темно-синюю форму и белые рубашки. Чонгук точно попал в интернат, о котором думал, что тут будет все сгнившее, внутри будет пахнуть сыростью, дешевой кашей и нестиранными простынями? Он ошибся. Сжав в руках свою сумку, мальчик сглотнул, увидев молоденького бету, который сразу подошел к ним с папой, настороженно разглядывая Чонгука. Старший Чон лишь хмыкнул на эту ситуацию и мило улыбнулся воспитателю, проходя за ним в кабинет директора. Чонгук остался за дверью. Он незаинтересованно прошелся взглядом по настенным детским рисункам и сел на белый стул, став разглядывать свои руки. Он не слышал, что говорили в кабинете, не обращал внимания на детей, которые бегали по коридорам и останавливались, чтобы поговорить с новеньким, познакомиться, подружиться. Он даже не посмотрел на папу, когда тот вышел и, попрощавшись с сыном, видимо, для галочки, ушел с довольным лицом и документами в руках. Но обратил внимание на глубокий спокойный голос, что позвал его. Чонгук вздрогнул от такого тембра голоса и, встав, заглянул в кабинет, осматривая мужчину в костюме, что был выше него, кажется, на головы три точно. — Подойди сюда, малыш, — мужчина присел на корточки, чтобы быть одного роста, и подозвал Чона к себе пальцем, смотря с какой-то... нежностью? Добрым взглядом? Непонятно. — Я не обижу, честно. Меня зовут Ким Тэхен, а тебя? Интересно, все альфы говорят «я не обижу», а потом делают больнее острого ножа по голому сердцу? Чонгук не шевельнулся, он даже не ответил, стоя прямо возле порога кабинета, где все кричало о состоянии этого Ким Тэхена. Такой же мягкий белоснежный ковер в форме круга прямо по середине, большой стол, компьютер, несколько книжных шкафов, что были забиты книгами и еще какими-то бумагами, одна огромная картина на стене, панорамные окна, выходящий на детский двор. По описанию скромно, но... ощущение того, что Чонгук вторгнулся в жизнь богатого мужчины, которого интересуют лишь деньги. Лишь деньги. — Я покажу тебе комнату, идем? — поняв, что мальчик на словесный контакт не идет, Ким поднялся на ноги, говоря крайне аккуратно, и пошел в сторону лестницы на второй этаж, перед этим закрыв дверь в кабинет ключом. — Тебе тут понравится, дети тут не злые, наоборот. В этом же доме находится и школа, поэтому надо будет только спуститься на первый этаж ради уроков, а не идти минут пятнадцать ради получения знаний. Кушаем мы тут пять раз в день, поэтому голодным точно не будешь ходить. Мы тут гуляем, слушаем сказки, веселимся, каждую субботу у нас даже проводятся вечеринки... Чонгук слушал, но не так внимательно. Он лишь смотрел вниз, большинство информации пропуская мимо ушей — зачем ему это, если все равно ни с кем не будет общаться? Даже с этим мужчиной. Омега не заметил, как они пришли в нужную комнату, где было всего три кровати. Уютно, конечно, но Чон не привык разделять с кем-то что-то свое. Тэхен, посмотрев на стоящего возле порога ребенка, заметил заторможенную реакцию и, честно сказать, именно это он и ожидал. У него стресс, повышенная тревога и волнение. — Он бросил меня? — перебил грубо Чон очередной рассказ мужчины про его крутой интернат, но не стал извиняться. Даже не поднял взгляда на директора, лишь неуверенно шагнул в новую жизнь. За порог. — Можете не отвечать, спасибо, — также быстро ответил сам на свой вопрос омега и занял кровать, на которую ему указали — оранжевое покрывало. Видимо, именно по цветам тут различают свое или не свое. Чонгук сразу натянул капюшон от кофты, как только сел на кровать и кинул сумку куда-то под нее, и спрятался под одеялом. Привычная поза: он отвернулся к стенке, прижал ноги к груди и надел наушники, включив музыку на телефоне. Прекрасно понимая, что так его никто не тронет, он прикрыл глаза и попытался уснуть. А Тэхен лишь поджал губы в тонкую линию и тяжело вздохнул, кивнул, прикрывая дверь комнаты. Все дети сейчас находятся на улице, в корпус они заходят чисто за каким-то вещами, потом сразу убегая к воспитателям. С этим омегой будет очень сложно, он уверен на все сто. Его испуганный взгляд, трясущиеся руки, поджатые губы, вздрагивания при каждом громком звуке или случайном прикосновении к чему-либо — все кричало о том, что ему нужна помощь. И Тэхен поможет. Мужчина, достав телефон, вышел во двор и осмотрел играющих детей, улыбаясь пробегающим мимо него. Он то давал им «пять», то гладил по голове, то просто кивал. С каждым у него особое приветствие. Нажав на нужный номер, Ким поднес телефон к уху и посмотрел на чистейшее небо: хорошая погода. Она всегда заставляла альфу улыбаться, но сейчас нет такого настроения: голова забита мыслями о новом ребенке, ученике, брошенке. — Алло? — услышав тяжелое мычание, Тэхен перевел взгляд на детей и засунул свободную руку в карман брюк. — Тебя ждет работа. Заканчивай со своими нелегальными делами и приезжай завтра в интернат. Это серьезно, — спокойно ставил в известность директор и услышал в ответ очередное мычание. — Ты что делаешь? — Трахаюсь. Какого хуя? У меня еще три дня заслуженного отдыха! — голос по ту сторону был раздражен: не трахается. — Что там у тебя такого срочного? Ким хмыкнул и пошел в свой кабинет размеренным шагом, там закрываясь и доставая сигареты. Он сел на кресло и повернулся к окну, закидывая ногу на ногу. — Ты психолог или кто? — Ты заебал. — Короче, — Тэхен взял в руки документы мальчика и положил на свои колени, разглядывая всю информацию. — Чон Чонгук, 16 лет, папа приехал и отдал его нам под предлогом, что мальчику ну очень нужно отличное образование. Есть старший брат, отца нет. — Ну и что? — Он его нам оставил. Нам. Он больше не приедет за ним, понимаешь? У мальчика шаткая психика, он пугается всего, чего видит или слышит, у него на постоянной основе дрожат руки, а взгляд бегает по любому предмету, лишь бы не смотреть на собеседника. Нам нужно выяснить, что за хуйня. Нужно его вывести на диалог. А в этом только ты способный. — Я понял. Завтра буду. — И еще, — снова в ответ лишь тяжелый вздох. — Иди потрахайся, чтобы так тяжело не вздыхал. И пизди мне меньше. На этом звонок был закончен. Тэхен отложил телефон и провел пальцем по паспорту мальчика, прикусив нижнюю губу. А что, если Чонгук и правда здесь ради образования?

***

— Здравствуй, Чонгук, — бархатный голос раздался по всему кабинету. Мужчина, что ростом был точно как директор, присел напротив омеги и положил маленький блокнот на стол, заглядывая в растерянные глаза напротив. Омега глупо проморгался, поспешно осмотрел будущего собеседника и отвел взгляд, но успел приметить блондинистые волосы, большие брови и нос, а еще невероятно красивые глаза цвета шоколада. — Меня зовут Ким Намджун. Я психолог, который будет разговаривать с тобой на самые простые темы. Можешь звать меня просто Джун, — улыбка появилась на лице психолога также ярко, как и ямочки. — Я не псих, — услышав лишь "психолог", Чонгук напрягся и поджал губы, уже вставая собираясь уходить из кабинета. Какой психолог? Зачем он ему? Он и сам справится. Уже взрослый мальчик. — Мне это неинтересно, извините. Ну нет, ни с какими психологами Чонгук тут разговаривать не будет. Это бессмысленная трата времени, начиная от того, что мужчина просто будет как-то манипулировать рассказать ему все о себе, заканчивая какими-то антидепрессантами, которые, как уверен мальчик, только повысят его тревожность. Он уже схватился за ручку двери, как сзади послышался вновь этот дурманящий разум голос. Интересно, у всех психологов он такой? — Это один из твоих уроков в школе, которые нужно обязательно посещать. Ты не псих, конечно нет, простые разговоры нужны всем. Все ребята тут через это проходят, — быстро сказал мужчина, осматривая худую спину, которая была прикрыта мешковатым худи. Нельзя его отпускать сейчас. Но и омега оказался умным. Он развернулся и молча сел на свое место, не поднимая взгляд на психолога. Намджун облегчено выдохнул, понимая, что омега все-таки его услышал. — Как твои дела? Ты уже освоился тут? — Нормально. Кормят вкусно, — сухо ответил младший и пожал плечами, мол не заинтересован в этом вообще. Он ведь правда не заинтересован. Просто слово «надо» существует не просто так. — И сколько эти... "уроки" длятся? — Сорок минут. Три раза в неделю, — Намджун достал чистые листы и карандаши, протягивая их омеге и начиная вести урок спокойным голосом, задавая вопросы различного рода. Но Чонгук не открывался, он лишь скромно рисовал какие-то простые рисунки на бумаге, которые его просят, сухо отвечал и постоянно смотрел в сторону, не желая встречаться взглядом с мужчиной. Не желая вообще никого видеть.

***

Урок длился будто вечность. Душный кабинет, пропитанный ароматом темного дерева, уставшие глаза, потрепанный вид — все это получил Чонгук за каких-то сорок минут урока с психологом. Намджун все время пытался вывести мальчика на более открытый диалог, задавал вливающие вопросы, показывал какие-то кляксы-рисунки, после спрашивая, что омега видит, а потом вообще стал спрашивать термины слов такие как «семья», «дружба», «ответственность» и так далее. Будто Чонгук вообще мог ответить на это. Он сидел, будто набрал в рот воды, и постоянно прятал руки в рукавах толстовки, отсчитывая секунды до окончания урока. Ну когда же? И вот он момент: по истечению времени Чонгук молча встал и, кинув у двери тихое "до свидания", выскользнул в коридор. Не побежал — просто резкими быстрыми шагами направился в свою комнату, будто бежал от чего-то или кого-то. Будто сейчас кто-то возьмет его за руку, заставят вернуться и снова разбирать все то, что он так тщательно прячет. В комнате, как выяснилось, он был пока что один — четыре стены, кровать, тумбочка и окно с видом на ненавистную детскую площадку, тот самый зелёный двор с дубом, возле которого так громко и звонко смеялись дети. Как они могут смеяться? Как могут спокойно кушать, глотать эту ванильную сладость, сидеть на уроках без посторонних, кроме учебы, мыслей, слушать учителей, общаться с улыбками и не бояться взрослых? Они все улыбаются. Веселятся. А Чонгук нет. Потому что он все понимает. Он все знает. Мир не бывает таким, какой он представляется в интернате: мягкий ковер — чтобы заглушить крики; белоснежные шторы — чтобы не было видно, что происходит внутри; улыбки воспитателей — чтобы никто не догадался, какие секреты прячутся за толстыми стенами. Он уверен, что тут не все так гладко. Он не доверяет. Никому. Чонгук сел на свою кровать и вновь накинул капюшон на свою голову, утыкаясь лбом в колени. Где-то внизу, под открытым окном, раздался смех. Омега сжал кулаки.

***

Две недели. Четырнадцать дней, шесть сеансов, шесть раз, когда Чонгук заходил в этот дотошный кабинет с ароматом темного дерева и садился напротив Намджуна, стискивая зубы. Но совсем недавно что-то изменилось. Мужчина больше не лез с настойчивыми вопросами (хотя изначально они тоже такими не были), не заставлял раскрыться, рассказать все свои секреты, не заставлял смотреть дурацкие картинки и давать определения каким-то терминам. За место этого он дарил конфеты — простые, вкусные, молочный шоколад. Но и их он не заставлял брать: просто оставлял на столе, а омега молча брал, после каждого сеанса к "До свидания" прибавляя и "Спасибо". Намджун задавал самые банальные вопросы по типу "Как дела? Что делал сегодня? Познакомился с кем-нибудь?", без какого-либо подтекста, без скрытых ловушек, которые так и пытались выловить все секреты мальчика. И Чонгук тоже стал проще: говорил односложно, но иногда забалтывался, немного открываясь, но утаивая главное — почему он оказался в этом интернате. Он говорил лишь с Намджуном, альфа делал все для этого: и конфетки дарил, и подбадривал, и слушал, и сам рассказывал, и блокнот подарил, и был рядом. Омега это ценит и, кажется, даже немного переоценивает... Сейчас Чон сидел на скамейке детского двора (который, кстати, стал раздражать менее обычного) и писал что-то в том самом блокноте, который ему подарил Намджун. Он сделал его личным дневником, с которым можно поговорить абсолютно обо всем, излить душу, открыться. Но от увлекательного дела его отвлек глубокий, до дрожи устрашающий голос рядом. Омега резко закрыл блокнот и прижал к груди, поджав ноги и чуть отодвинувшись, понимая, кто пришел. — Привет, Чонгук, — Тэхен осмотрел мальчика и потер затылок, неловко присаживаясь возле края и хлопая ладонями по своим коленям от неловкости. Это не первый раз, когда Тэхен пытается завести диалог, но пока что все происходит безуспешно. — Как дела? — Нормально, — Чон вздохнул, сухо ответив, и отвернул голову, разглядывая с мнимым интересом детскую горку. Если честно, то этот Ким Тэхен немного раздражал. — У Вас других дел нет? Что Вы клеитесь ко мне? — Я не клеюсь, Чонгук. Просто интересно, как поживаешь. Ты ни с кем не общаешься, не играешь, вот я и подумал... — Мне уже шестнадцать, не вижу смысла играть с теми, кто младше меня, — грубо отозвался омега и поджал губы от ужасных воспоминаний. "Я уже слишком взрослый для них. Какой омега будет трахаться в шестнадцать?" — подумал Чонгук, тяжело вздохнул и, не дожидаясь слов от директора, пошел в сторону здания. Он остановился, когда увидел альфу своего же возраста возле ворот рядом со... своими родителями? Что? Гук сглотнул, проморгавшись, и побежал в здание. Нет, погодите, что? Тут все брошенки, тут всех бросили родители, буквально отказались, тогда что они делают там, за воротами? Или... тут никого не бросали? Лишь Чон Чонгук оказался исключением? Лишь Чон Чонгук оказался изгоем? — Почему к ним приезжают родители? — с порога задал вопрос запыхавшийся омега, проходя в кабинет психолога и наконец выдыхая, ведь тут он точно должен получить ответы на все свои вопросы, которые забили голову настолько, что, кажется, она вся распухла. На такое резкое появление Намджун даже вздрогнул, чуть не уронив ручку. — Они брошены! Их нет! У них нет родителей! Что? Чонгук только что сказал что? — В смысле? — В смысле "в смысле"? — Чонгука, честно говоря, очень заводила эта ситуация: он бесился, был нервным, он хотел узнать, почему же тогда к нему никто не приезжает? Но даже если так подумать... Чонгук знал, что его просто бросили. Но осознание и полное принятие приходит лишь сейчас. — Почему ко мне никто.. не приезжает? — голос омеги дрогнул в самый неподходящий момент, и он сел напротив мужчины, нервно сглатывая и смотря оленьими глазами на альфу. Намджун медленно провел рукой по лицу, задержав пальцы на переносице, чуть нажимая на нее. О черт... — У них есть родители, Чонгук, — начал психолог, разбавляя свою речь паузами. — Также как и у тебя. Это интернат, не детский дом, — и еще одна пауза, после которой взгляд Чона спрятался где-то внизу. И почему Намджун решил, что Чонгук уже все знает? Он не был готов даже к такому вопросу. — Интернат, где детки учатся и живут прямо в "школе", — осторожно подбирая слова, продолжал. — Это удобно, да и образование у нас на высшем уровне. Сюда родители могут приехать к детям, побыть с ними или забрать своего ребенка домой, подписав заявление. — Две недели прошло... — омега откинулся на спинку стула, будто получил самый больной удар в грудь, и опустил поникший взгляд на свои руки. Осознание приходит, и оно очень сильно бьет под ребрами, задевая маленькое сердце. — А ко мне никто не приехал... Я думал... что... тут ни у кого нет родителей и.. постоянно задавался вопросом: почему они так счастливы? Теперь понятно, почему же все так счастливы. Почему они смеются, веселятся, гуляют, не боятся. — К тебе тоже приедут, Гуки, — мужская рука нежно погладила мягкую щеку, и они встретились взглядами. Чонгук лишь вздохнул и пожал плечами. — Как ты себя чувствуешь? — Отвратительно. Мне так больно и я... — сдерживая слезы, Чон прикрыл лицо руками и зажмурился, громко шмыгнув носом. Уж что-что, но ни перед кем он слезы не позволит. Поунижался уже дома. Опыта ему хватило. Молчание воцарилось в кабинете. Намджун, поднявшись со своего места, подошел к омеге и аккуратно обнял, поглаживая затылок и вдыхая слабый аромат абрикосов. Либо омега даже не во время течки принимал блокаторы, либо его природный аромат решил не распространяться сильно в принципе. Чонгук же уткнулся носом ему в шею, сжимая пальцами его рубашку и успокаивая себя глубоким дыханием и присутствием мужчины рядом. Это было что-то запрещенное, что-то более интимное, чем простая кровать с голыми телами друг друга. Это как успокоительное, как наркотик, как самый дурманящий алкоголь — просто, изящно, со вкусом. Намджун был спасательным кругом, и это не было его синдромом. Для Чонгука он не просто спасательный круг, для омеги он нечто больше, чем даже просто друг. То, как сердце пробивает часто удары, как кожа покрывается мурашками, как улыбка сама лезет на лицо при виде альфы, как бабочки порхают где-то внутри, щекоча все там своими большими крыльями — это точно не просто так. И у Чонгука есть предположение, что это может быть. Но пока что он оставит это у себя в голове. — Почему ты открылся мне? Но не можешь открыться другим? — спокойный голос нарушает тишину, вылавливая омегу из своих мыслей. — Дети злые. У них лишь оболочка пушистая и белая. Но на самом деле... Они самые безжалостные существа, у которых нет даже совести и сочувствия. — Я про Ким Тэхена сейчас. Директора, который... — Клеится ко мне? — омега хмыкает и поджимает губы, утыкаясь лбом в мужское плечо. — Он не клеится, он волнуется также, как и я. И пытается найти с тобой общий язык всеми способами, а ты отталкиваешь. Может тебе стоит... его немного подпустить к себе? Ты же веришь мне? И я говорю тебе: он самый добрейший человек на этой земле. — Я... Постараюсь? — омега пожал плечами и вздохнул, вскоре отпуская альфу. — Ты больше ни с кем не подружился? — Нет, а должен? У меня есть ты. Намджун на это промолчал, лишь кивнул в значении "понял" и налил омеге чай, став разговаривать с ним о самых банальных вещах. Возможно, Чонгук и правда даст шанс надоедливому директору этого интерната. Но сейчас он не хочет об этом думать. Сейчас он вовлечен в разговор с Ким Намджуном, который точно всегда будет стоять на первом месте. И никакие Ким Тэхены этому не помешают.

***

Пять дней пролетели так, будто их и не было — календарь стирал день за днем белым ластиком, точно куда-то спешил. Чонгук каждый день посещал кабинет психолога, но не на сеансы, а, скорее, на что-то личное. Он улыбался лишь для единственного альфы, лишь для Ким Намджуна. Он сухо общался с директором Кимом — односложно, с кислой миной и полной незаинтересованностью в разговоре. Он дал шанс на общение с этим альфой, но не давал шансов на прикосновения — никаких рук, никаких подарков, никаких ни-че-го. Лишь Намджун мог приласкать его, погладить по голове, обнять, прижать, просто взять за руку. И Тэхена это немного насторожило, замечая изменения в поведении этих двух: Намджун хоть и взрослый мужчина, но он будто бы был ослеплен какой-то подростковой любовью, будто букетно-конфетный период длится до сих пор, а омега, понятное дело, плавился от этого, позволял и, хотелось этого или нет, думал об альфе в серьезных планах. — А потом меня отправили на региональную олимпиаду, но я оттуда ничего не привез, — рассказывал омега и рисовал в планшете альфы легкими движениями пальцев, сидя с ним на подоконнике и прижимаясь спиной к его груди. — Красиво? — он показал рисунок мужчине, на котором была изображена гортензия с пчелкой на бутоне. — Очень красиво, — Намджун кивнул и улыбнулся, поглаживая его плечи и слушая рассказы. — Но ты все равно молодец, это достижение — попасть в региональную олимпиаду, пусть ничего и не выиграть. Кстати... — Ким откашлялся и заглянул в детские глаза. Как бы задать вопрос корректно, который волнует альфу уже какой день? — Почему... твой природный аромат такой слабый? — совсем тихо, настороженно спросил. Чон поджал губы, что не было незамеченным психологом, и пожал плечами. — Не знаю, это разве важно? — Просто стало интересно, — альфа улыбнулся, не стал давить и погладил по волосам мальчика, вздохнув и отвернув голову к окну.

***

День омег — прекрасный день, наполненный ароматом нежных цветов и звуками тихого смеха. Солнечные лучи, которые игриво пробивались сквозь белоснежные шторы, рисовали золотистые узоры на паркете, будто сама природа украшала интернат к этому волшебному утру. Интернат преобразился до неузнаваемости: воздушные шары в пастельных тонах висели под потолком, бумажные гирлянды в виде цветов шевелились от любого дуновения ветра, а у каждого альфы и беты в руках живой букет из роз и подарок в коробочке. Все здесь кричало о том, что сегодня все принадлежит омегам. Тем, чьи улыбки смягчают даже самые черствые сердца, а смех превращает обычные дни в незабываемые праздники. Все собрались в холе, ожидали прихода представителей нежнейшего пола и дождались. Омеги, разодетые в самые красивые наряды в своих гардеробах, выходили к альфам и смущенно улыбались, принимая все подарки. Кто-то робко разворачивал подарки, которые шли вместе с букетом, кто-то тут же обнимал дарителей, не скрывая слез радости и умиления. Особый трогательный момент был, когда омега шестнадцати лет, весь дрожа от перенаполняющих его чувств, нерешительно потянулся за огромным букетом, и альфа, который был всего на год старше, не просто вручил ей этот букет, а поднял на руки и покружил, чтобы все могли видеть прекраснейшую улыбку его возлюбленного. В этот миг даже самые строгие воспитатели улыбались и смахивали слезинки, что предательски текли с глаз. После торжественного утра многие уехали: кто с семьей, кто со второй половинкой — сегодня был выходной у всех. Кто-то поехал в зоопарк, кто-то в аквапарк, кто-то в ресторан, а кто-то вообще решил провести этот день совместно с природой. Ну, а кто-то, кажется, один. Все омеги вышли из своих комнат и приняли подарки, кроме одного. Вообще-то директор интерната только его и ждал, держа в руках плюшевого кролика и букет из белых роз. Тэхен тяжело вздохнул, поняв, что тот просто не вышел, и потер затылок ладонью, взглянув на лестницу. Была ни была. Поздравить хотелось именно его. Поднявшись на второй этаж, он прошел к корпусу Чона и заметил его в холле возле окна: смотрел на уезжающих ребят с родителями. У Тэхена от такой картины защемило где-то в районе сердца, и он поджал губы, осмотрев подарки в руках. Он сделает этот день счастливее. Он сделает так, чтобы Чонгук хотя бы раз улыбнулся ему. — Вот, смотри, — директор интерната подошел к Чонгуку сзади и широко улыбался, протягивая омеге подарки. — Сегодня день омег, и я решил тебя порадовать. Тебя не было на торжественном утре, поэтому я подумал, что найду тебя сам. — Что? — Чонгук обернулся на мужчину, быстро протирая свои глаза от накопленных слез, и осмотрел кролика с букетом белых роз, поднимая брови и ахая. — Это мне..? Но я же... — омега задумался, он смотрел то на подарки, то на альфу: не понимал. Зачем? — Ну же, смелее, — Тэхен улыбнулся еще шире, видя скованность напротив. Он метался над одним ответом к другому: это нормально. По крайней мере, Тэхен этим себя успокаивал. — Правда мне..? — неловко поинтересовался еще раз Чон и, после кивка напротив, засветился. Невероятно! Омега взял подарки и прижал к себе, впервые улыбаясь перед директором и поднимая взгляд на него. И ради этой прекрасной улыбки, которая открывает вид на ряд ровных зубиков, надо было всего лишь подарить подарок? Если это так, Тэхен готов дарить их на постоянной основе. — Спасибо, директор Ким. Мне... Мне правда очень приятно. Я очень люблю кроликов. А что значат белые розы? — Ты очень похож на кролика, а розы... Чистоту и невинность, — мужчина засмеялся и потер затылок, замычав и задумавшись. А что если... — Поехали в кино? Надо же отдыхать от стен этого заведения. — С тобой? — омега решил пропустить мимо ушей значение цветов, хоть и сам спросил: это не то, что может обозначить Чонгука. — Да. Просто практически все разъехались, я подумал, что тебе одиноко... Возможно? Конечно ему одиноко, Ким Тэхен, он же буквально только что чуть не расплакался, когда смотрел в окно. — Хорошо, я согласен, только сейчас, — ответ прилетел быстро, на что Тэхен вновь удивился. Сегодня день открытий и удивлений? Чонгук принял его? Так же? Мальчик быстро закинул подарки в свою комнату, в которой был уже не один: к нему заселили еще одного омегу, у которого были яркие розовые волосы. Это его одноклассник, чему он не особо рад: этот омега очень шумный, знает про этот интернат все, так как уже давно тут, а переселили потому что сам попросился. Чонгук побежал на первый этаж, в любимый кабинет, где обычно засиживался с Намджуном до позднего вечера, то рисуя в его планшете, то обнимаясь с ним, то перешептываясь, то просто молча сидя в уединении друг друга, и, не постучавшись, открыл дверь. Но лучше бы он не открывал. Лучше бы не бежал сюда. Лучше бы не соглашался поехать с Тэхеном куда-то. Лучше бы он сломал себе ноги, лучше бы выколол глаза, лучше бы вырезал уши. Потому что то, что он видит сейчас — бьет по сердцу, по легким, по всему разуму. Потому что это больнее даже того самого дня. — Намджун..? — хриплый, тихий голос прервал идиллию двух целующихся людей в кабинете. Намджун убрал руки от омеги, который спрятал лицо в крепком плече, и посмотрел на Чона, в удивлении поднимая брови. Но омеге уже ничего не надо. Не нужны объяснения, оправдания, ведь он сам это себе придумал. Сам выдумал в голове о взаимной симпатии. Сам превратил их общение в отношения. — Извините... Омега, чуть пошатнувшись, отошел от порога кабинета и хлопнул дверью, собираясь бежать прочь. Туда, где его никто не найдет. Туда, где он будет вновь один, где он снова никому не откроется, никому не вложит обнаженное сердце, никому не скажет свое имя, никого не увидит. Но этому не суждено случиться, потому что его хрупкие плечи подхватили грубые руки и развернули к себе. Тэхен, все прекрасно видя и понимая, присел на корточки и прижал к себе плачущего мальчика, обнимая. Он прижал к себе хрупкое тельце и прикрыл глаза, уткнув его лицо в свою грудь. Он предполагал. Предполагал, но ничего не сделал. Намджун сделал ребенку больно. Намджун вонзил самый острый нож из инвентаря прямо в сердце маленького омеги. Намджун ударил по спине так, что та рассыпалась на мелкие песчинки. Намджун... — Чонгук, — выйдя за мальчиком, Намджун осмотрел директора и Чона, поджав губы. Он подошел чуть ближе, хотел положить руки на плечи парня и замер от взгляда Кима на нем. — Гуки… — альфа вновь поджал губы в тонкую линию и потер затылок, не представляя, что делать дальше. — Чонгук, ты уже взрослый мальчик, должен понять, что… — Что я полюбил неправильного человека. Я сам себе это выдумал. Забей. Но на твои уроки я больше ходить не буду, — Чонгук, не смотря на психолога, сжал руки в маленькие кулаки и ушел в комнату, не собираясь ехать ни в какое кино. Какое кино, когда в душе теперь точно осталась лишь пустота? Когда сердце, что так аккуратно Чонгук пытался склеивать пластырями, снова раздробилось на мелкие кусочки, не собираясь становиться единым целым? Когда весь мир потух там, на пороге ненавистно-любимого кабинета? И почему Чонгуку так не везет? Почему один Чонгук должен с этим справляться? Почему вообще именно Чонгук...?

***

— И что мне теперь делать..? — Намджун, проводив омегу взглядом, тяжело вздохнул и поджал губы. — Он теперь вообще не откроется. Альфа сжал пальцы в кулаки, ногти до красных отметин впились в кожу, но эта боль была просто ничтожной по сравнению с тем, что творилось у него внутри. Тэхен, прислонившись к стене, скрестил руки на груди и смотрел на друга с таким выражением лица, с каким смотрят на разбитую вазу — с холодным интересом. — Оставь это на меня. Но я вроде предупреждал, — Тэхен говорил сухо и холодно, будто под ними только что треснул лед. Он кинул взгляд в сторону его кабинета, откуда выбежал омега и побежал в сторону выхода, и выгнул бровь. — Не приглашать шлюх на рабочее место. Ну или хотя бы, блять, закрывай дверь! — почти кричал Ким: знал, что сейчас мало кто есть в интернате, а если и есть, то точно не на учебном этаже. — Это не притон, у тебя есть дом, где можешь трахаться хоть с пятью блядями одновременно. Но сердце ты ему разбил, — Тэхен оттолкнулся от стены и встал прямо. — И я его соберу. Он развернулся и пошел прочь, оставляя Намджуна со своей виной одного: взрослый мальчик, справится. А где-то на втором этаже капали горькие слезы с глаз омеги, который утыкался в свою подушку, пытаясь заглушить самую едкую боль.

***

— Ты что, в Намджуна влюбился? — к омеге подсел его одноклассник и теперь уже сосед по комнате: розововолосый омега, — и засмеялся, прищурив глаза. — В этого бабника? Да он шлюх только так трахает. Да, от этого соседа поддержки точно никакой можно было и не ждать. — Тебя ебет? — Чонгук рыкнул и отвернул голову к окну, показывая всем, что общаться со сплетником интерната не хочет. Он и жить с ним не хочет. Он вообще ничего не хочет. Пак Чимин — собиратель всех плохих и хороших новостей. Ровесник Чонгука. Сосед Чонгука. Однокурсник Чонгук. Да черт, как же много всего связывает этого сплетника с ним! Отвязаться бы от него побыстрее. Вот только... — Да ладно, Чонгук. Я с тобой подружиться пытаюсь, а ты… — Подружиться? Да что ты знаешь о понимании слова «дружба»? Ты продашь всю информацию за какие-то копейки, — Чонгук хмурит брови и смотрит на омегу напротив. — Зря ты так. Я многое знаю, но информацию не продаю, — прошептав, Пак хмыкнул, даже не обидевшись на такие громкие слова, и кивнул в сторону входа в кабинет. — Кажется, директор Ким тебя ждет. Омега, взглянув на мужчину, который позвал его движением руки, встал и пошел к нему, слабо улыбнувшись и поправив капюшон. Он себе не изменял: все те же мешковатые вещи, хриплый голос и бегающий взгляд. С момента разочарования в Намджуне прошло уже две недели. И все две недели Тэхен был рядом. — Я хочу кое-что рассказать… — внезапно сказал омега и встретился с темными глазами напротив. Тэхен, пройдя с омегой в кабинет, осмотрел его и чуть напрягся, слыша впервые за долгое время сухой и холодный тон мальчика. Именно в сторону директора. Может он сделал что-то не так? Когда успел? Все мысли смешиваются в кучу, но Ким берет себя в руки и решает плыть по течению. Неважно, что расскажет омега — будет важно абсолютно все. Директор приготовил зеленый чай, достал его любимые конфеты и посадил за свой же стол, что делал это ни раз, садясь напротив и внимательно смотря на маленькие ручки, которые спешно открывали вафельные конфеты. От молочных конфет Чонгука воротило. — Не торопись. — Не могу. Я, когда волнуюсь, всегда тороплюсь, — в доле слышимости произнес Чонгук, сразу отправляя конфету в рот и запивая вкусным чаем. Директор Ким делает самый лучший чай. Он даже лучше тех, что он пробовал в популярных кофейнях или столовых. — Потому что я не знаю, как ты отнесешься к сказанному. Возможно, тебе будет противно, неприятно? Возможно тебе будет плевать. А возможно, ты просто посмеешься надо мной. На "ты" они перешли почти сразу же после ситуации с Намджуном. Не смотря на их разницу в двенадцать лет, Чонгуку не было некомфортно от неформального обращения — наоборот. Так он чувствовал себя на одном уровне, чувствовал, что на него не смотрят свысока. И это, честно сказать, льстило и радовало. — Смеяться я не собираюсь, — спокойно ответил Ким и вздохнул, понимая, что разговор будет тяжелый. Лишь бы пережить. — Мне не будет плевать. И даже не будет противно или неприятно. Ни одну мою реакцию ты не сможешь предугадать, пока не расскажешь, в чем дело. Долгое молчание разбавлялось лишь тяжелым дыханием двух людей, находящихся в кабинете. Чонгук смотрел в стакан, который был почти что пуст, а Тэхен следил за лицом, без которого он уже не сможет: его кроличья улыбка, большие карие глаза, аккуратный нос, шоколадные волосы — Тэхен влюбился в эту смесь еще давно, но постоянно отнекивался. Думал, что это простое влечение. Думал, что это простая симпатия. Как же он ошибался. Это не просто влечение, это не просто симпатия — это любовь, которую расписывают на тысячи страниц поэты, о которой поют все певцы мира, которую показывают в самых нежных и слезных мелодрамах. Это любовь, которую Тэхен не планирует отпускать вот так просто. — Меня изнасиловал родной брат, — резко, буквально на одном дыхании, сказав это, Чон опустил взгляд на стакан с чаем и сжал его в своих руках, чувствуя, как атмосфера начала накаляться. И непонятно, Тэхен злится или очень огорчается? — У меня была первая течка... Дома никого не было, они все должны были уйти хотя бы на первые три дня. Но Енсок остался, я не знал, что... что все так выйдет. Мой запах был настолько сильным, что никакие блокаторы не помогали. Моему телу так хотелось.. этого, но... Я не хотел. Я просил остановиться, я звал родителей. Но никто не пришел. Мне так противно и.. я просто.. Чонгук еле дышал от удушья своих же воспоминаний. Это больно, это очень больно, но он должен был рассказать, должен был поведать настоящую причину, почему он попал сюда. Ким, внимательно слушая, принимал всю боль омеги, загружал и свои плечи тоже, поджимал губы и сочувствовал. Он осмотрел щеки с мокрыми дорожками из-за слез, трясущуюся кружку с чаем из-за маленьких ручек, плечи, что поджались, и встал с места, аккуратно подходя и присаживаясь на корточки. Тэхен взял Чона за руки в одну свою большую ладонь, а второй он стер слезы с румяных щек, тем самым приковывая внимание к себе. — Чонгук, я.. Я не знал даже, не представлял, что такое возможно... Но могу тебе с точностью сказать, что больше этого никогда не повторится. Я — твоя опора, твоя поддержка, твоя сила, Гу, — нежно шепча, произносил директор Ким и все еще поглаживал мягкую щеку, заглядывая в целый космос напротив. — Ты можешь довериться мне, ты под моим крылом. — Ты не обязан.. — Обязан. Ты под моей ответственностью, потому что находишься в моем интернате. Проблемы детей — мои проблемы. Успокаивайся, — альфа поднялся и поднял Чонгука на руки, сам садясь на кресло, а мальчика сажая на свои колени, обнимая за тонкую талию. — Что сказали тебе родители, если.. ты тут? — Что это я его совратил, — возвращаться в тот день еще глубже не хочется, но раз он начал это рассказывать, надо рассказывать до конца. Чонгук обхватил крепкие плечи руками и прижался к груди, прислушиваясь к чужому сердцебиению и начиная успокаиваться. — Папа даже не послушал меня. Он сам собрал мои вещи и привез сюда. Он попрощался, но я даже не посмотрел на него. Потому что.. потому что это так больно, Тэхен! Почему я должен это терпеть? — истерика вновь накатывала с головой, и Чон закрыл руками свое лицо, заревев лишь сильнее. Никакое успокоительное в виде Ким Тэхена его не успокаивало. — После черной полосы всегда идет белая. И твоя белая полоса наступила прямо сейчас, — Тэхен говорит тихо, спокойно и размеренно: он пытался успокоить омегу хотя бы своим голосом, достучаться до него, забраться в его сознание. Если бы он мог, он бы забрал всю его боль, всю тяжесть на его плечах себе. И не пожалел бы. Ради этого омеги можно пойти на все. — Ты веришь мне? Но Чонгук промолчал. Его сердце разрывалось на части. И непонятно: то ли от того самого дня, то ли от слов Тэхена, который, кажется, не врет.

***

Тэхен после откровенного разговора с Чонгуком стал сам копать под его семью. Он не просто злился — он был одержим. Сам нанял прокурора, в глазах которого читался устрашающий холод: — Без физических доказательств будет сложно, — тогда сказал он Киму и выгнул бровь. — Я не боюсь сложностей. Я ищу возможности. Он рылся в архивах, доступ к которым ему предоставил старый друг Мин Юнги, работающий в отделении полиции, выискивая все возможное, что могло бы послужить доказательством в зале суда: медицинские карты, школьные записи Чонгука или Енсока, квитанции о переводах денег, какие-то нелегальные регистрации — все было слишком чисто. Даже в больнице все вышло не так гладко... — Никаких побоев, никаких инфекций, даже следов гормональных нарушений, — доктор, который проводил осмотр омеги, развел руками и посмотрел на Кима, который слишком внимательно следил за руками мужчины. — Только... — Только справка о психологической травме, — Ким закончил за него и вздохнул, сжимая в руках листок с подписью Намджуна. Единственное, что у них было железно — показания самого Чонгука. Он дал их как раз в отделении Юнги. Тот день, когда омега, сжавшись в кресле, тихо, но четко рассказывал то, что происходило в стенах его комнаты, Тэхен запомнит навсегда. Его Чонгук не только сильный, он еще храбрый и решительный. Его Чонгук лучше любого альфы в тысячу раз. — Показания — наша надежда. Я подам в суд, этого должно быть достаточно, — Тэхен говорил уверенно, сидя в своем кабинете с омегой. Он не показывал своего волнения, не показывал нерешимости, не показывал слабости — лишь самые хорошие черты своего характера. Он сделает все, чтобы засадить этого Енсока за решетку. Он себе пообещал — автоматически и Чонгуку обещание дал. Если даже закон не увидел его ран, его побоев, его гормональных нарушений — они были. Глубокие. Кровавые. Незаживающие. И Тэхен собирался заставить всех это признать.

***

— Тэхен! — в его кабинет врывается Юнги с открытым конвертом и подбегает к его столу, протягивая бумаги. — Читай, это от Сеульского суда. Ну же, быстрее! Ким, толком ничего не поняв, взял конверт и стал читать письмо от самого судьи Чхве — лучшего в своем деле, поднимая брови все выше. Приняли. Их дело приняли к рассмотрению. — Боже, — Ким облегченно выдохнул и широко заулыбался, встав и пожав руку Мину. — Юнги, спасибо тебе большое, я не представляю, что бы делал без тебя... — Вы тоже хорошо постарались. Показания сыграли нам на руку. Нам уже выдали ордер на арест этого Хуйсока, — Юнги засмеялся и облокотился на его стол бедром, рассматривая всю макулатуру. — Поэтому скоро все закончится. Как там Чонгук? — Ждет... Сидит и ждет. А этого еблана арестуйте самым отвратительным способом... Блять, да хоть облейте его кефиром и запустите в него хлопушку. Приедет в изолятор, как обезьяна на палочке, — альфа хмыкнул и откинулся на спинку стула. Устал. Заебался. Но это того стоило.

***

— Провозглашается приговор суда, — громкий стук молотка прервал всех людей в зале. — Чон Енсок приговорен по статье 297 УК Республики Кореи — изнасилование, а также по статье 302 — половое сношение с несовершеннолетним и подобные деяния к наказанию в виде каторжных работ на срок пяти лет в строгом режиме лишения свободы, — вновь стук молотка только что решил чью-то судьбу. Мужчина в черном деянии осмотрел подсудимого, а после ребенка по другую сторону с директором интерната. — Чон Енсок будет направлен в тюрьму Содэмун немедленно. — Но так нельзя! — папа, что сидел в зале суда, заревел и сжал салфетку в руках, встав. — Так нельзя! Это обычное дело: течка, гон. Чонгук его совратил, а мой Енсок отправляется в тюрьму? За то, что просто сунул ему разок? Чонгук, находясь в зале, молча сидел на своем месте со стороны истца и смотрел на свои руки, иногда поглядывая на Тэхена, который общался с нанятым прокурором и выступал в лице ответственного за омегу. Как-то раз Тэхен даже сказал, что белая полоса наступает прямо сейчас. И она наступает. Чонгук никогда не был любимым ребенком. Он всегда был лишним. А сейчас он чувствует себя иначе: Тэхен все время заботится о нем, бывает рядом и даже помогает с уроками. Он нужен. Чонгук кому-то нужен. — Господин Чон, лишение родительских прав Вас ничему не учит? — поняв, что суд пришел к одному выводу и идет к завершению, Тэхен встал с места и поправил свой пиджак. — Будьте внимательны со словами и действиями. Гу, идем, — взяв за руку омегу, мужчина повел его к выходу, но, почувствовав, что его остановили где-то сзади, повернулся и поднял брови в удивлении. — Я ненавижу тебя, — Чонгук, остановившись прямо перед лицом своего папы, посмотрел ему в глаза и сильно сжал руку альфы. — Но хочу сказать спасибо. Если бы не ты, я бы не встретил тех, кому я правда нужен. — Ты никогда никому нужен не будешь. Он трахнет тебя и бросит, — старший омега хмыкнул и выгнул бровь, кивнув на Кима. — И останешься с разбитым корытом. А своего сына я вытащу. Не волнуйся. — Я тебе больше не сын? — С самого рождения нет. Больше разговаривать не о чем. Чонгук, сухо хмыкнув, кинул взгляд на брата, который всегда являлся для него целым миром, и пошел дальше за директором Кимом, абсолютно ничего не чувствуя. Эти люди — никто ему. Эти люди никогда не были заинтересованы в нем. Эти люди никогда не заслуживали быть рядом с ним. — Спасибо, — выйдя из здания, Чонгук крепко обнял альфу и вдохнул его аромат. — Мне так.. легко на душе. Спасибо, спасибо! — Теперь твоя жизнь будет другой, Гу. Я сделаю все, чтобы твоя улыбка не спадала с лица, — Тэхен тепло улыбнулся и погладил щеку омеги, заглянув в его глаза. А в них космос. Самая настоящая Вселенная.

***

1 сентября. День, когда все школьники и студенты идут в учебные заведения, предвкушая что-то новое от начинающегося учебного года. День, когда цены на букеты цветов завышены, а учителя, что еле несут прекрасные подарки домой, идут радостные после линейки и думают, как будут вкусно пить чай с конфетами. Это день, когда в Атлантическом океане были обнаружены обломки "Титаника". Это день, когда террористы захватили школу в Беслане. И день рождения Чон Чонгука. Сейчас он сидел у себя дома, которое выделило ему государство по причине того, что в шестнадцать лет он стал сиротой. После того суда стало легче дышать, легче существовать, можно было позабыть обо всем и наслаждаться (хоть и не так явно) сильными руками на своей талии, постоянными подарками, поездками куда-то, вниманием от мужчины, который заменил Чонгуку всех: и друзей, и простых собеседников, и собутыльников, и брата, и папу. Ким Тэхен стал для него целым миром, от которого не хотелось укрываться под одеялом, не хотелось отворачиваться, ведь... — Он такой прекрасный, — Чон сидел на подоконнике, как любил делать, и смотрел на совместную фотку с Тэхеном на обоях телефона. Эту фотку они сделали еще при его восемнадцатилетии: Чонгук задувает свечи на торте ровно в 00:00, а Тэхен обнимает сзади, широко улыбаясь. Нет, они не встречаются. Никогда не было разговора об этом. Они просто лучшие друзья. — Год прошел с этой фотографии.. В этом надо сделать такую же, — хихикнул сам себе под нос омега и встал, уходя в комнату. Но стоило послышаться звонку двери, как Чон, не обращая внимания на внешний вид: простые короткие шорты и длинная футболка альфы, — побежал, сломя голову, в коридор. Он даже не спросил, кто там, потому что знал, что... — Тэхен! — Чонгук засмеялся, когда сзади спины альфы открыли хлопушку, и осмотрел конфетти на его плечах и волосах. Наверняка, у Чонгука эти яркие бумажки тоже повсюду. — Чимин, вот сам будешь убирать в коридоре и в подъезде, понятно? — засмеялся омега, стоило показаться розовой макушке за спиной Тэхена. — Ой да ладно тебе, с днем рождения, Гу! — Чимин налетел первым на именинника и крепко обнял хрупкое тело, говоря огромный текст с поздравлениями и вручая ему торт и подарок.

***

Крепкие руки обхватили тонкую талию, а аромат сандала прекрасно сочетался с ароматом абрикоса. Чонгук, смотря на цифру "девятнадцать" на торте, широко улыбался и прижимался спиной к груди альфы. Задув свечи и получив вспышку от телефона, обладателем которого был Чимин, Чонгук тепло улыбнулся, ставя торт на стол и чувствуя чужие губы на своем ухе. Чимин куда-то поспешил, кинув "Мне срочно нужно в туалет", а Тэхен вжал в себя омегу сильнее, видимо, собираясь с мыслями, ведь... — Гу, я давно хотел тебе сказать, но все же не говорил, потому что.. считал, что у нас большая разница в возрасте, ты в любом случае отвергнешь меня, но... Я больше не могу молчать, — Тэхен, взяв за руки омегу, развернул его к себе и посмотрел в глаза, видя в них свое отражение и отражение свеч, что стояли, как освещение. Они мерцали, отбрасывая золотые блики на бледную кожу Чонгука, подчеркивая его хрупкость и прекрасность. — Ты мне нравишься, Гу, даже нет, не так... Я влюбился в тебя. Влюбился еще очень давно. И понял, что хочу связать с тобой свою жизнь. Хочу построить с тобой семью. Чонгук от такого признания обомлел, он задержал дыхание и несколько раз поморгал. — Ты... серьезно? — шепчет Чонгук, смотря в любимые глаза и сжимая чужие пальцы своими руками. — Я... Я тоже и... Я думал.. Я думал, что неинтересен тебе в этом плане, — прикусив губу, омега опустил взгляд и пожал плечами, выдыхая. Ким, осмотрев вновь прекрасное лицо, ради которого готов на многое, взял за щеки омегу и прикоснулся губами к чужим, пробуя на вкус: осторожно, неуверенно, будто боялся, что это мираж. Но это настоящее. Здесь и сейчас. Вокруг всего хаоса, что творится в маленьком мире, остаются лишь они. Целующиеся, красивые, нежные и влюбленные. Белая полоса наступила со встречей с нужным человеком. Чонгук готов благодарить его до конца своих дней. А Тэхен готов делать его счастливее каждый день.