гнев

— Хён, куда ты идёшь? На улице скоро будет лить как из ведра — промокнешь и заболеешь! С кухни доносилось бурчание Мингю, который готовил ужин, крутился и вертелся как мог над плитой, колдуя и стараясь не разбить при этом посуду. Столовые приборы, которые нужны ему время от времени, звякали в его руках. А Вону... А Вону сегодня был не в настроении. Он ходил из стороны в сторону, злясь на себя за это, потому что знал — знал, что сорвётся, что выскажет все те вещи, которые не нужно говорить. Знал, что обидит Мингю, и всю ночь напролёт будет плакать, проклиная себя за то, что сорвался, как последний кусок дерьма. Предвидя эти события, он собрался с мыслями и поплёлся к выходу — прочь из квартиры. Лишь бы не остаться в этой душной коробке с этими таранящими душу словами, которые вертелись у него на языке. Ядовитая кислота, готовая буквально уничтожить барьер между ними, разъесть всё на своём пути и оставить после себя только пепел, если он останется здесь хотя бы на секунду дольше. Он натянул толстовку, что аккуратно лежала в шкафу, даже не поняв, что это одежда Мингю. Он просто в спешке начал одеваться, не обращая внимания ни на что и ни на кого. Ему нужно было выйти и не возвращаться, пока в голове не прояснятся все те мысли, которые могли разрушить их дружбу и любовь. Он не мог позволить себе вернуться в то место, что называл домом, не тогда, когда вот-вот накосячит по-крупному. И он знал, что не сможет простить себя за это, даже если Мингю решит его простить. Раздались шаги, направляющиеся в его сторону. Испугавшись, он выбежал из квартиры, не до конца зашнуровав обувь. Он бежал по лестнице прочь — туда, где будет тишина. Но, выбежав из подъезда, он остановился. Улица встретила его не ярким солнцем, а тяжёлыми тучами, багровеющими где-то далеко, но так близко. Раздались громкие раскаты грома — где-то за пределами его взора, но отчётливо слышимые. Воздух был густым и влажным, пропитанным запахами пыли и надвигающейся бури — терпким, как озон перед грозой, с едкой ноткой перегретого асфальта и прелых листьев, вывернутых ветром. Тени сплющились, слившись в одно мерцающее пятно. Лишь резкие блики — отражение последнего света в стёклах машин, блеск мокрого билборда, тусклое мерцание неоновой вывески — ещё дрожали в наступающей тьме, как искры перед тем, как погаснуть. Давление в ушах сжалось, будто перед взлётом самолёта. Птицы смолкли за секунду до того, как небо рухнуло вниз. Первая молния рассекла темноту — ослепительно-белая, живая, как нервный импульс. Воздух треснул с таким грохотом, что задрожали стёкла в рамах, а где-то вдалеке засигналили машины, испуганные внезапным ударом. Дождь хлынул не сразу, а будто набрал полную грудь и выдохнул разом — тяжёлые, крупные капли, шлёпающиеся о землю с мокрым чавканьем. Они оставляли на асфальте тёмные кляксы, сливающиеся в причудливые узоры, будто невидимый великан разлил чернила. Ветер, до этого лишь нервно подёргивающий листвой, внезапно взбесился. Он рвал с деревьев ветки, кружил в воздухе пластиковыми пакетами, как бестелесными призраками, заставлял фонарные столбы гнуться с тихим скрипом. Где-то сорвало рекламный щит — он рухнул с глухим лязгом, и на секунду в этом хаосе воцарилась странная, звенящая тишина. Люди замерли — кто на крыльце подъезда, кто в дверях магазина, прижав сумки к груди. Их лица, подсвеченные вспышками молний, казались восковыми, неживыми. Кто-то засмеялся нервно, но смех тут же утонул в рёве стихии. А потом хлынуло по-настоящему. Дождь превратился в сплошную стену воды, в белый шум, в безумие. Вода забивала в лицо, затекала за воротники, стекала по волосам мокрыми змеями. Асфальт исчез — теперь под ногами было чёрное зеркало, в котором отражались перекошенные молниями силуэты домов. Вону, всё ещё стоявшему на своём месте, прислушиваясь к звукам ливня, вдруг стало ясно: мысли стихли. Перестали метаться из стороны в сторону, перестали злиться на всякую дрянь — вроде одежды, которая оказалась даже не его. Он просто слушал этот шум вокруг себя. Люди с криками бежали домой, укрываясь от дождя кто рукой, кто сумкой, а кто и пожертвовав своей брендовой курткой, лишь бы избежать этих неприятных ощущений. Но он стоял там, где мог хотя бы чуть-чуть укрыться от пелены воды. Но это было не то, чего он хотел. Ему нужно было ощутить этот контакт с влагой, не мог он устоять перед этим. Хотел промокнуть насквозь, замёрзнуть — лишь бы почувствовать воздух в лёгких, в мыслях, в душе. Почувствовать, что наконец-то может дышать и жить в спокойствии. И поэтому Вону шагнул навстречу ливню. Первый удар капель по лицу был как пощёчина — резкий, неожиданный, отрезвляющий. Вода тут же затекла за воротник, поползла ледяными ручьями по спине, но он лишь глубже втянул воздух, чувствуя, как тот наполняет его, прочищая застоявшуюся тяжесть в груди. Кроссовки хлюпали, впитывая воду, штаны прилипли к ногам, а чужая толстовка набухла, став втрое тяжелее, будто пытаясь придавить его к земле. Но чем сильнее ливень бил по нему, тем легче становилось внутри. Мысли, ещё недавно метавшиеся как пойманные в ловушку птицы, теперь просто были — тихие, усталые, но наконец-то молчащие. Он шёл медленно, не ускоряясь, не пытаясь убежать от дождя. Руки висели вдоль тела, ладони раскрыты — он ловил капли, чувствовал, как они разбиваются о кожу, оставляя мелкие, почти неощутимые следы. Где-то рядом пронеслась женщина, накрыв голову журналом, и бросила на него недоуменный взгляд. Ему было всё равно. Ливень смывал всё — гнев, усталость, это постоянное чувство, что он носит чужую жизнь, как эту чужую одежду. Вода стекала по лицу, смешиваясь с чем-то солёным на губах, но он не был уверен, плачет ли он, или это просто дождь. И Вону задышал. Впервые за сегодня — глубоко, до дрожи. Грудь горела, кожа онемела от холода, но он был жив. Настоящий. Свободный. Пусть хоть на минуту. Дождь лил так, что через пару минут Вону уже не мог понять, где заканчиваются его слёзы и начинается вода, стекающая с волос. Всё было мокрым, холодным, чужим. И вдруг — шаги за спиной. — Хён, куда ты идёшь?! Голос Мингю резко оборвал гул дождя. Он выскочил из подъезда, даже не успев надеть обувь — босые ступни шлёпали по мокрому асфальту, но он не чувствовал холода. Только это жгучее, колючее чувство где-то в груди, будто кто-то сжал сердце в кулаке. Вону обернулся. Вода стекала с его ресниц, делая взгляд размытым, но даже сквозь пелену ливня было видно — он не рад этой погоне. — Ты промокнешь насквозь, дурак! — Мингю шагнул вперёд, протягивая зонт, но Вону резко отстранился. Мингю странно на него смотрел. В его лице читалось то ли удивление, то ли злость, а может, даже растерянность от действий своего старшего. А тот, в свою очередь, сам не понимал, что происходит с ним. Всё это казалось таким... глупым и смешным, будто какой-то анекдот из старых газет отца, где в нелепой форме рассказывались истории о людях, которых Вону никогда не встречал в своей жизни. Но его отец так смеялся над этими историями и делился ими с сыном, каждый раз заходя в комнату с таким смехом и грохотом, что Вону всякий раз вскакивал с места, никак не привыкнув к таким появлениям. И вот спустя почти десять лет, когда ему уже не семнадцать, а все двадцать семь, он вляпался в одну из тех тысяч историй отца, над которыми они смеялись вместе, сидя на его кровати и зачитывая каждый диалог, каждую фразу, казавшуюся им смешной. Но из смешного в его ситуации было лишь то, что он не был голым любовником, выбегающим из дома возлюбленной и прячущимся от её мужа. Он был всего лишь обычным парнем, сбежавшим из собственного дома, от уюта, от человека, которого любит, — из-за того, что не хотел обидеть. Но злость внутри от происходящего вновь начала подступать к горлу, на языке вновь чувствовался этот чёртов едкий яд, который хотелось выплюнуть Мингю в лицо — чтобы и ему стало так же плохо и ужасно. Но Вону пытался рассуждать правильно, взять себя в руки хотя бы на тот момент, пока Мингю не уйдёт из квартиры и не окажется в безопасности от него. Однако тот будто не унимался — он хотел помочь, быть рядом, спасать, поддерживать, быть для него домом. Но Вону категорически отказывался сейчас принимать эту заботу, любовь и ласку. Ему хотелось убежать так далеко и надолго, чтобы Мингю успел за это время его разлюбить и найти кого-то получше: стабильнее, проще, такого же, как он сам. Не такого сложного и противного, как Вону, а лучше — приятного, хорошего, доброго, готового принимать и отдавать любовь, которая у него есть. Такого же, как Мингю. Но Вону почему-то поморщился от собственных мыслей, чувствуя, что вот-вот начнёт придираться к мелочам, готовым разорвать и себя, и Мингю. Себя — потому что не мог измениться. Его — потому что тот был таким идеальным: хорошим, добрым, ласковым, любящим... и вообще прекрасным. Он злился на него за это — и за то, что Мингю не бросил Вону, всё это время терпел и оставался рядом. Да... да, конечно. Мингю его просто терпел, как вредного кота или собаку, которые всё разбивают, разрушают и ведут себя как отъявленные проказники. Но он слишком любил, чтобы прогнать такого питомца. Точно... любил... «Нет, Вону, это неправда, ложь, такого не может быть» — пронеслось у него в голове. Вону вновь посмотрел на Мингю — по-настоящему, не сквозь него, а в его глаза. Он смотрел, изучал. А тот, в свою очередь, спокойно ждал, готовый вновь оказаться рядом, если Вону станет плохо. — Уходи. Иди домой, Мингю, — вдруг раздалось из его уст холодным и хриплым тоном. На лице не читалось ничего, только отблески чего-то горького и тяжёлого, что тянуло его вниз, на дно, не давая вдохнуть воздуха, унося прочь из реальности в глубины, лишая возможности выбраться. Дыхание участилось, становилось трудно дышать. Вону чувствовал, что вот-вот лопнет — просто и без повода взорвётся и разнесёт этим ударом Мингю, собьёт его с ног и убежит. Далеко. И никогда больше не сможет вернуться, потому что не может... не сможет простить себя. — Хён... — начал было Мингю, но Вону с такой силой развернул его и толкнул к выходу, что тот едва устоял. Через мгновение Мингю всё же вырвался из его хватки — настолько резко, что сначала даже усомнился: реальность ли это? — Хён, чего ты этим пытаешься добиться? Пойдём домой, ты уже весь промок и дрожишь. Смотри, ещё замёрзнешь. Ну же... На этот раз его обрывают на полуслове. Вону не выдержал. Он злился — злился, что его не могут хоть раз просто послушаться и уйти. — Почему ты просто не можешь сделать то, о чём я тебя прошу?! Почему ты постоянно пытаешься сделать так, как хочешь ты?! — Его челюсть дрожала от ярости. Вону не смог удержать поток мыслей, крутившихся в голове всё это время, но так и не вырвавшихся наружу. — Чего ты этим добиваешься? Хочешь, чтобы всё было по-твоему? Может, мне, чёрт возьми, хочется промокнуть, замёрзнуть, заболеть и всё сразу — ты об этом не думал?! — Я... — Мингю умолк. Он задумался. Никогда раньше не думал об этом — даже близко таких мыслей не было. Он думал лишь о заботе и любви, которыми окружит Вону, будет рядом, поддержит, всегда будет в курсе, что тот делает, писать, звонить... — *Я* что?! Что, мать твою?! — Вону уже было не остановить. Кровь кипела — то ли от злости, то ли от возмущения. Он едва сдерживался, чтобы не перейти на крик, но получалось плохо. — Я думал, тебе будет так лучше... Если я буду окружать тебя заботой, любовью... Думал, ты быстрее откроешься мне, и мы будем вместе жить в уюте, всегда... — Он замолчал, явно не зная, что добавить. — Я окружал тебя заботой, готовил, помогал, был рядом всегда, если тебе становилось плохо или... Его перебил Вону — смехом. Но не тем, ярким и весёлым, а мрачным, истеричным. Он смеялся, выглядев при этом опустошённым. — А я тебя просил обо всём этом?! Слова Вону ударили ниже пояса — больно, жгуче, противно, отдаваясь в груди едким ядом, который медленно чернил душу, давая чему-то новому начало. Они били, как пощёчина, как предательство, так сильно, что в глазах зарябило. Вону в это время уже отшатывался назад, в глазах — осознанный ужас. Он прикрыл рот руками и медленно пятился, отдаляясь от Мингю, который не сразу понял, что только что услышал. Всё звучало приглушённо и ярко одновременно, и он на мгновение потерял дар речи, лишь открыв рот. Он пытался выдавить из себя хоть что-то, но вырвался лишь тихий стон, похожий на разочарование. — Что... что ты только что сказал? — Он всё же смог выговорить, но голос звучал глухо, грубо и, возможно, даже пугающе. — Ты всё слышал. Голос Вону был ледяным, но в нём дрожала какая-то надломленная нота — будто он и сам не верил в то, что говорит. Руки, ещё секунду назад сжимавшие его рот, теперь повисли в воздухе, пальцы слегка подрагивали. Он чувствовал, как та самая злость, что клокотала в нём минуту назад, внезапно обернулась пустотой. И от этого стало ещё страшнее. Мингю не двигался. Его глаза, всегда такие тёплые, теперь казались чужими — широко раскрытыми, почти невидящими. Губы слегка дрожали, будто он повторял про себя эти слова снова и снова, пытаясь понять, как они вообще могли сорваться с языка Вону. — Ты... Ты правда так думаешь? — выдохнул он наконец, и голос его предательски сломался на последнем слоге. Вону хотелось закричать. Хотелось, чтобы Мингю разозлился, ударил его, назвал последним подонком — что угодно, только не это. Не эту тихую, почти детскую растерянность. Не эти глаза, в которых читалось что-то худшее, чем гнев: разочарование. Но вместо крика он лишь прошептал: — Уйди. Потому что если Мингю останется ещё на секунду — Вону сломается. Обнимет его, зарыдает, попросит прощения. И тогда всё начнётся сначала. Мингю уже двигался в его сторону — осторожно, без резких движений. Но Вону знал, что не стоит. Не сейчас, только не сейчас. Он не хочет вновь чувствовать это тепло. Он хочет бежать — и потому движется в обратном направлении, так же медленно и осторожно. Когда Мингю останавливается, Вону бросается в бег. Просто бежит. Он не думает, что Мингю побежит за ним; он думает лишь о том, куда спрятаться. Забиться в угол, свернуться в клубок, замерзнуть — пусть физически, но только не морально. Он не выдержит. Ливень всё ещё льёт рекой. Вону промок до костей, но он не замечает этого. Он вообще ни о чём не думает — просто бежит. Добежав до середины моста над рекой Хан, он останавливается, пытаясь перевести дыхание. Весь воздух из лёгких будто испарился за эти несколько минут. Он бежал так долго, пытаясь скрыться — от мыслей, от себя, от дождя, от Мингю. Он хочет быть далеко. Навсегда. Но Вону снова слышит, как чьи-то шаги хлюпают по мокрому тротуару. В ужасе он оборачивается на звук — и видит Мингю, спокойно приближающегося к нему. На его лице нет эмоций, он просто идёт, будто проверяя реакцию. Он слишком далеко, чтобы догнать Вону, если тот побежит, — но от этого не становится легче. — Почему ты идёшь за мной? Я не понимаю! Иди домой, Мингю, пожалуйста! Я хочу побыть один! — Вону кричит это и снова бросается прочь. Но не успевает сделать и двух шагов, как сзади раздаётся голос: — Я не могу просто так тебя отпустить! — голос Мингю разрывается от отчаяния, и эти слова, будто раскалённый клинок, пронзают Вону насквозь. Он замирает, мир вокруг теряет чёткость, мысли путаются, но сквозь этот хаос пробивается что-то тёплое, что-то настоящее. Внезапно он снова может дышать — глубоко, свободно, без привычной горечи на языке, без этого вечного яда, который разъедал его изнутри. Оно отступает. Ненадолго. Но этого достаточно. Мингю резко хватает его за руку, и Вону вздрагивает, будто от удара. Его глаза — широкие, блестящие от дождя или слёз — медленно поднимаются, фокусируясь на лице Мингю. — Ты… идиот, — голос Мингю прерывается, в нём смешаны злость и страх. — Ты правда думал, что я просто позволю тебе уйти? Вону молчит. Его пальцы судорожно сжимаются, ногти впиваются в ладони, но через секунду он разжимает кулаки, будто сдаётся. — Я… — начинает он, но Мингю резко обрывает: — Заткнись. Просто… заткнись. И прежде чем Вону успевает что-то сказать, Мингю притягивает его к себе. Дождь хлещет по ним, вода стекает за воротники, пропитывает одежду до нитки. Они дрожат — то ли от холода, то ли от чего-то ещё. Вону сначала напряжён, его тело будто готово к побегу, но постепенно он слабеет. Его руки медленно обвивают Мингю, пальцы вцепляются в его спину, цепко, отчаянно — словно если он разожмёт объятия, Мингю рассыплется в дождевой мгле. — Я не хотел… —голос Вону едва слышен, но Мингю качает головой. — Знаю. Где-то вдали воет сирена, где-то с грохотом захлопывается сорванная ветром дверь. Но здесь, сейчас — есть только они. Но они — просто стоят. И дышат. Вместе.