"Во дворце между мирами: кошмар Императора"

Тяжёлый удар меча — и чужое тело рухнуло к ногам Чонгука, будто мёртвая кукла. Запах крови мгновенно наполнил сад, ночь застыла. Чонгук стоял, ошеломлённый, широко распахнув глаза. Его губы дрожали, но слова застряли в горле. Он не мог ни закричать, ни оправдаться. Шок сковал его так, что даже дыхание стало болезненно прерывистым. Тэхён медленно поднял взгляд на него — и в глазах его полыхал огонь. — Ты позволил… ему прикасаться к себе, — выдохнул он, низко, почти рычанием. — В моей тени. В моём дворце. Чонгук хотел возразить, хотел сказать, что это ошибка, что он думал, будто это сам Тэхён… но губы не слушались. Тело тряслось, и лишь немой ужас застыл в его глазах. Тэхён резко схватил его за запястье. Его хватка была железной, почти болезненной. — Ты идёшь со мной, — сказал он так, словно приговор. Чонгук дёрнулся, но сил сопротивляться не было. Он позволил вести себя сквозь ночной сад, спотыкаясь, не отрывая взгляда от алого следа крови, что тянулся позади. Слуги, увидев их, хотели было что-то сказать, но наткнулись на взгляд императора и замолкли, попятились назад. Никто не посмел вмешаться. Тэхён втолкнул Чонгука в свои покои, захлопнул за ними двери, и только тогда тишина навалилась, давя на грудь. Чонгук всё ещё молчал. В его глазах метался страх, боль и… непонимание. Он не мог поверить, что только что произошло. А Тэхён стоял перед ним, сжимая меч, и глядел так, словно перед ним предатель. Тяжёлые шаги гремели по мраморному полу покоев, когда Тэхён вбросил меч в сторону и резко повернулся к Чонгуку. Его глаза горели так, будто в них полыхал сам ад. — Я оставил тебя здесь, в безопасности! — его голос сорвался на рёв. — Я воевал за эту страну, за тебя! А ты… ты позволил первому встречному касаться себя, прижимать к груди, как… — он захрипел, ударив кулаком по столу так, что тот дрогнул. — Как будто я для тебя ничто! Чонгук стоял, дрожащий, бледный, его губы всё ещё не могли вымолвить ни звука. — Ты даже не сопротивлялся! — Тэхён шагнул ближе, тяжело дыша. — Я видел это, Чонгук. Ты обнял его сам. Ты шептал, что скучал! — последние слова он выплюнул, словно яд. — Ты скучал по кому? По нему? По чужому запаху?! С каждым шагом император сжимал кулаки всё сильнее, вены на руках вздулись. — Я, значит, глупец, да? — он ухмыльнулся, но глаза его блестели от бешенства. — Думал, что ты ждёшь меня. Думал, что мои руки, мои поцелуи нужны тебе. А оказалось… — его голос упал почти до шёпота, но от этого становился только страшнее, — …тебе всё равно, в чьих руках растворяться. Он остановился прямо перед Чонгуком, схватил его за подбородок и заставил поднять голову. — Скажи хоть что-то! — рявкнул Тэхён, дыхание его было горячим и прерывистым. — Или тебе нечего оправдываться?! Но Чонгук лишь смотрел на него огромными, блестящими от слёз глазами. Молчал. И именно это молчание било Тэхёна сильнее любых слов. Он резко оттолкнул его и отошёл к окну, пытаясь перевести дыхание, но ярость и боль рвали его изнутри. — Ты предал меня… — прошептал он хрипло, но в голосе его слышалось больше отчаяния, чем злобы. Тэхён уже отвернулся, когда Чонгук, срываясь, шагнул вперёд. Его руки дрожали, грудь ходила ходуном, и в глазах впервые вместо страха вспыхнула ярость. — Хватит! — сорвалось с его губ, и прежде чем император успел ответить, Чонгук, стиснув кулак, со всей силы ударил его в лицо. Глухой звук раздался в покое, Тэхён пошатнулся, его челюсть хрустнула от удара. На миг всё вокруг будто застыло. Император медленно повернул голову обратно, глаза расширились от шока. Никогда… никогда никто не осмеливался поднять на него руку. Но Чонгук стоял перед ним, тяжело дыша, с горящими глазами, и это зрелище пронзало его сильнее любого меча. — Ты думаешь, я предал тебя?! — голос Чонгука дрожал, но был полон огня. — Думаешь, я ждал чужих рук?! Всё это время я только и ждал тебя, дурак! Он шагнул ближе, ткнув пальцем в грудь императора. — Эти цветы, эти проклятые корзины — я верил, что это ты. Каждый день! И сердце радовалось! А оказалось — ловушка! — в голосе звенела боль. — А эта записка? Эти слова? Я… я поверил, что ты написал их для меня. Я бежал туда, как последний глупец, только ради тебя! Чонгук перевёл дыхание, но в его глазах блестели слёзы. — А Сону? Ты хоть раз смотрел на него, как он смотрел на меня? Я видел всё! Его улыбки, его уловки. Но я молчал. Знаешь почему? Потому что верил тебе. Верил в нас. Он сжал кулаки, сдерживая дрожь, и почти выкрикнул: — А ты, император, даже не дал мне слова сказать! Тэхён стоял, прижимая ладонь к ноющей челюсти, и молчал. Его взгляд был прикован к Чонгуку, не моргая, не отрываясь, будто он впервые видел его настоящего — не императрицу, не омегу, а человека, готового бороться даже с ним. Тишина висела в воздухе, только тяжёлое дыхание обоих рвало её. Тэхён, всё ещё держась за челюсть, шагнул к Чонгуку, и в его глазах больше не было бешенства — только усталость и горечь. — Я… — голос его дрогнул. — Я был слеп. Прости, Чонгук. Я позволил гневу ослепить меня. Я должен был выслушать тебя… должен был верить тебе… Но Чонгук, вытирая ладонью слёзы с лица, резко отступил назад. Его глаза сверкали, голос сорвался, но слова резали воздух как клинки: — Пошёл ты нахуй, Тэхён. Император замер. Его губы приоткрылись, но слов не было. Никто никогда не говорил с ним так. Никто никогда не отталкивал его, тем более тот, кого он сам звал своим. Чонгук, не дав ему времени на ответ, резко развернулся и быстрым шагом вышел из зала. Его дыхание было сбивчивым, сердце колотилось, но он шёл прямо, не оглядываясь. — Чонгук! — раздался из-за спины крик Тэхёна, но тот даже не замедлил шаг. В коридоре его встретил ошарашенный Юнги. Увидев раскрасневшееся лицо императрицы и глаза, блестящие от слёз, он побежал за ним, тревожно спрашивая: — Господин, что случилось? Что он сделал? Почему вы… — Но Чонгук лишь отмахнулся, шаги его были резкими, гневными. — Не сейчас, Юнги, — сказал он, и в голосе дрожала сталь. — Если он хочет видеть во мне предателя — пусть. Я не собираюсь больше оправдываться. Юнги замолчал, только поспешил за ним, понимая, что сейчас любые слова будут лишними. А в покоях остался Тэхён — стоять в одиночестве, с жгучей болью в груди и эхом одного-единственного слова, которое ударило сильнее меча: «Пошёл ты нахуй…» Тэхён ещё долго стоял посреди покоев, тяжело дыша, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Перед глазами всё время вспыхивал образ Чонгука — его слёзы, крик, и эти страшные слова, которые вонзились глубже любого клинка. Он провёл ладонью по лицу, опустился на кресло, но тут же резко поднялся. В груди кипела не только боль, но и ярость — уже не на Чонгука, а на того, кто дерзнул использовать его имя, чтобы осквернить императрицу. — Стража! — его голос разнёсся, как удар грома. Двери тут же распахнулись, и в зал вошли два воина в тёмных доспехах, склонив головы. Тэхён медленно поднял взгляд, и в его глазах сверкала ледяная сталь. — Найдите Сону. Немедленно. И приведите его сюда. — Его голос был ровным, но в этой холодной тишине чувствовалось, что император на грани ярости. Стражники переглянулись, коротко поклонились и вышли исполнять приказ. Тэхён остался в одиночестве, ходил по залу, как зверь в клетке. В груди пульсировала мысль: «Если это был он… если это его руки дерзнули коснуться Чонгука…» Император стиснул зубы, и по залу эхом разнёсся хриплый шёпот: — Я его уничтожу. Стража вернулась спустя некоторое время — измождённые, с пылью на доспехах и с тяжелыми лицами. Несколько человек встали в ряд перед троном и доложили кратко, без украшений: — Ваше Величество… Сону — нет. Мы обыскали его покои, людей, что с ним были, — он исчез. Похоже, ушёл заранее. В зале повисла ледяная тишина. Тэхён побледнел, затем нахмурил брови так, что над бровями вздулись жилы. В глазах его вспыхнуло ещё более холодное пламя — не слепая ярость, а расчёт и беспощадная решимость. Он встал, шагнул к окну, глядя туда, где ещё недавно уходили всадники. Голос, когда он начал, был ровный, как приговор: — Значит, он убежал. Тогда найдите его. Всех. Всех, кто имел отношение к этой подстройке — от слуги до того, кто держал в руках свиток. Я хочу их всех. Тэхён повернулся к стражникам, и каждое слово резало как лезвие: — Разошлите отряды по всем дорогам, постам и деревням. Закройте выходы из города. Проверяйте почту, менять маршруты — всё. — Доставьте мне список тех, кто общался с Сону за последний месяц. — Отправьте гонцов ко всем родам и директорам — я хочу знать, кто мог обеспечивать ему помощь. — И предупреждаю: найдите их живыми или мёртвыми. Я позволю им самому выбрать. Стражники слушали, склоняя головы, затем поспешили разойтись — повеление было императорское, без апелляций. Тэхён опустился обратно в кресло и, сжав кулаки, добавил тихо — но так, чтобы слышали: — И отдельно — тот, кто принес это письмо… кто подделал мой почерк или заполнил ту корзину, — я хочу знать его имя. Найдите его. Я не оставлю ни одной ниточки не распутанной. Один из старших воинов осмелился спросить: — Ваше Величество, как нам действовать с Сону, если найдём? Тэхён посмотрел на него долгим, холодным взглядом: — Без пощады. И пусть это будет уроком тем, кто думает играть с домом императора. Меж тем приказы продолжали поступать: печати на воротах — усилить; люди, имевшие доступ к покоям императрицы — под наблюдением; никому не позволять приближаться к Чонгуку без моего разрешения. Тэхён жестко распорядился: охрана покоев усилена, Юнги и несколько проверенных слуг остаются рядом с ним постоянно. Когда стража ушла исполнять приказы, Тэхён долго стоял у окна, как будто высматривая в ночи того, кто пустил в их дом эту глупую, смертельно опасную игру. Его губы сжались. В голосе, когда он наконец прошептал, слышалась не только ярость, но и испуг: — Я верну ему это. Любой ценой. В коридорах дворца слухи уже бежали — приказ императора прозвучал как грозное обещание. Юнги, вернувшийся в покои Чонгука, застал хозяина в дверях, молчаливого и белого как полотно. Чонгук только слушал — и где-то глубоко в груди чувствовал, как холод и страх сменяются — не уверенностью, но, по крайней мере, осознанием: Тэхён не оставит это так. Три дня превратились в настоящий ад для всего дворца. Слуги шептались в коридорах, словно стены могли сдать их с потрохами. Каждый шаг императора эхом отдавался в душах всех, кто хоть раз обменялся словом с Сону. Стража работала без сна и отдыха. Сону исчез — будто растворился в воздухе. Но круг его сообщников оказался не таким искусным. За трое суток дворцовые подземелья наполнились теми, кто хоть краем одежды прикоснулся к этой интриге: переписчики, гонцы, несколько мелких чиновников, пара стражников, подозрительно молчавшие ранее. Всех их привели, и Тэхён лично, холодным голосом, один за другим допрашивал. Он не кричал, не угрожал, — просто смотрел прямо в глаза и задавал вопросы. Под его взглядом они ломались быстрее пыток. Каждый из них понимал: надежды нет. И когда он вытащил из них всё, что хотел, приговор звучал коротко: — На казнь. Казнь назначили публичной. Весь дворец должен был увидеть цену предательства. Но всё это время Тэхён словно жил на два мира. Днём — беспощадный император, вершитель правосудия. Ночью — он подходил к дверям покоев Чонгука. Каждый раз он стоял там долго, тихо, почти нерешительно. — Чонгук… позволь мне объясниться. Прошу, выслушай меня, — его голос был хриплым, полным усталости. Но за дверью звучало сухое, злое: — Убирайся. Ты — дебил. Кабель. Ты разрушил всё. Слуги, пробегая мимо по делам, каждый раз задерживали дыхание. Видеть, как император стоит у дверей и не может войти — было для них почти невероятным зрелищем. Они шептались между собой: — Он же никогда… ни перед кем… А перед ним стоит. — А он не пускает! — Что же там у них произошло?.. Каждый раз Тэхён уходил с тяжелым сердцем. Он возвращался к делам, к жестоким решениям и хладнокровным приговорам, но стоило ступить за стены зала суда, в его голове снова звучал голос Чонгука: «Ты дебил. Кабель». И каждый новый отказ впустить его рвал сильнее, чем любая измена. Дверь в покои Чонгука с глухим звуком ударилась о стену — Тэхён не стал ждать ответа. Решительность и тяжесть последних дней горели в его глазах. — Я сказал — открой, — и если ты не хочешь, я сам войду, — прорычал он, переступая порог. Чонгук вскинулся, лицо налилось злостью. Он сразу начал толкать Тэхёна в грудь, прижимая его обратно к двери: — Уходи! Ты не имеешь права здесь быть! Я не хочу тебя видеть! Но император не сдвинулся с места. С каждым новым толчком он всё крепче обхватывал Чонгука, пока тот, брыкаясь и упираясь кулаками, не оказался заключён в железные объятия. — Пусти! — голос Чонгука дрожал, но уже не от гнева, а от отчаяния. — Ты предал моё доверие… ты сделал из меня дурака… Тэхён опустил голову, его губы почти касались виска Чонгука. Голос был низким, хриплым от усталости и боли: — Прости. За всё. За то, что не поверил тебе, за то, что дал тебе почувствовать себя одиноким… За свою ярость. Я… я только прошу, не отталкивай меня больше. Чонгук ещё несколько раз слабо ударил его кулаками в грудь, но силы уходили. Вместо злости на глаза навернулись слёзы. Он уткнулся лицом в плечо Тэхёна, тихо шепча сквозь рыдания: — Я… так испугался… Я думал, что потерял тебя. Я думал, что твоя любовь исчезла… и что всё, что у нас было — ложь… Тэхён прижал его к себе так крепко, будто хотел растворить в своих руках весь этот страх. Его ладонь осторожно скользнула по волосам Чонгука, другая — держала за талию, не позволяя отойти. — Ты никогда не потеряешь меня, — выдохнул он, глядя в слёзы на его щеках. — Даже если мир обрушится, я всё равно останусь рядом. И впервые за долгое время Чонгук не сопротивлялся. Его плечи дрожали, но в этой дрожи было не сопротивление, а освобождение. Он позволил себе плакать у него на груди, позволяя Тэхёну быть рядом, и впервые за все эти мучительные дни между ними снова проскользнула хрупкая, но настоящая нежность.