Горький вкус бордо

День стремительно угасал, и в наступающих сумерках патрули казались ещё более зловещими, чем днём. Закатное солнце в багровых облаках было похоже на огромный кровоподтёк. Лэйн поёжилась от внезапного чувства тревоги, вызванного то ли пугающим закатом, то ли близостью разлома. С новыми порядками и введённым для всех гражданских комендантским часом, улицы Роткова уже не казались безопасными. Она шла быстро, кутаясь в пальто, глаза настороженно оглядывали переулки. Рядом шагал Дмитрий. Он молчал, но его рука то и дело касалась её локтя, словно он боялся, что она исчезнет в метели. Они прошли мимо разорённой лавчонки бакалейщика. Рядом проехала серая легковая машина, в которой мелькнуло хмурое лицо русского офицера. Лэйн поёжилась. Дмитрий заметил её дрожь, и на мгновение коснулся её плеча. — Держись ближе, —пробормотал он. — Мы почти на месте. Двери беззвучно открылись, впуская их в прихожую. Казалось, хозяин ждал гостей, поэтому оставил их открытыми. Дом имел особенный запах. Здесь пахло ирисовой пудрой, горьковатым дымом гаванских сигар, томной сладостью портвейна — ароматом ушедшей империи, чей осколок сохранился в этих стенах. Над камином висело барбедьенское зеркало в позолоченной раме. Рядом — чучело волка, добытого, говорят, самим прадедом Бориса на охоте в тайге. По мраморным ступеням великолепной лестницы, теперь покрытыми грязью от охотничьих сапог, скользили шелка и кринолины придворных дам. В этих залах звенели шпоры и эфесы шпаг, а таперы наигрывали легкомысленную мазурку. Теперь же дом был мёртв. Закатный свет лился сквозь витражи, заливая комнату кровавым светом, отбрасывая блики на рояль, покрытый пылью. В камине тлели угли, зловеще освещая гобелены, изображающие сцены охоты: псы, рвущие оленя, и всадники с копьями, чьи лица стёрлись от времени. Они прошли в библиотеку, зная, где точно смогут найти хозяина. Воздух здесь был тяжёлый, пропитанный книжной пылью, запахами старой кожи и воска. Горели многочисленные свечи, их свет дрожал на корешках книг. На массивном столе, инкрустированном слоновой костью, стояла откупоренная бутылка бордо. Рядом — бокалы из хрусталя, тарелки из севрского фарфора с голубыми узорами. Закуски, разложенные с почти болезненной тщательностью, напоминали о прошлом роскошного дома: сардины, поблёскивающие маслом, ломти швейцарского сыра с золотистой коркой, паштет из гусиной печени, гладкий, как шёлк, красная икра, оливки. Настоящий пир перед концом света. Лэйн почувствовала, как её желудок сжимается от голода, а сердце — от тоски. — Это я накрыл, — сказал Борис. Он сидел в тени эркера, держа в руке бутылку. У него был низкий голос с лёгкой хрипотцой, но дрожало в нём что-то уязвимое. Его серые глаза, обычно холодные, теперь лихорадочно блестели. — Вчера, когда отродья напали на церковь, мне стало так жутко. Я сидел здесь, пил, ел, разговаривал сам с собой, чтобы не сойти с ума, — он рассмеялся коротко и горько. — Как думаете, я уже безумен? — Не думал, что ты такой изнеженный, — грубо сказал Дмитрий, стараясь не смотреть на стол. — За несколько месяцев осадного положения можно было привыкнуть к нападениям. — Я слушал, как они выли, — продолжал Борис, вставая, не обращая внимания на выпад Дмитрия. — Их когти царапали стены. А я ел этот проклятый паштет и пил, пока не отключился. Никогда в жизни я не был так пьян, — он посмотрел на Лэйн, ища в её глазах понимание, но она молчала. — Мы шли сюда через весь город не для того, чтобы слушать это, —сухо сказал Дмитрий. — Нам нужно воспользоваться твоей библиотекой. И ещё несколько ружей. Борис схватил бутылку и налил вина — себе, Лэйн и Дмитрию, не спрашивая их. — Давайте сначала выпьем. Это очень хорошее вино, — он был пьян и поэтому мог прямо смотреть на Лэйн, забыв, что когда-то боялся даже взглянуть на неё, далёкую и недосягаемую, как звезда. — Нет, — коротко бросил Дмитрий. — У меня внутри всё замёрзло, — извиняющимся тоном шепнула Лэйн, хватая бокал. — Всего пару глотков, — она залпом выпила вино, чувствуя, как терпкая горечь обожгла горло. — Вот это по-нашему, Лэйн, по-русски! — Борис тепло улыбнулся ей. — Эй, генерал, не артачься. Сядьте, поешьте. Вы же голодны. Он вскочил, схватил тарелку и положил на неё сыр, сардины, икру. Протянул Лэйн, и его пальцы случайно коснулись её руки. Она смущённо улыбнулась, но тарелку приняла. — Запасов в моём подвале хватит на годы, — сказал Борис, садясь обратно за стол. — Щедрость из тебя так и прёт. Поделился бы с горожанами, — Дмитрий всё-таки пригубил вина, но от еды отказался. — А смысл? Всё равно мы все обречены. Я вижу, как Ротков умирает. Дети, старики, беспомощные женщины — все они станут жертвами новой реальности. Но всё-таки я не хочу быть один, когда смерть придёт за мной. — Тогда хватит прятаться здесь, как крыса, — прорычал генерал, уже распалённый вином и гневом. — Отряду пригодились бы твои навыки охотника. — Не мели чушь, генерал. Ты не хуже меня знаешь, что никто из нас не переживёт эту зиму. Климат меняется, становится холоднее, и нас уже не спасут топящиеся печи. Так что заткнись и пей! Дай мне хотя бы этот вечер не чувствовать дыхание смерти, -он снова посмотрел на Лэйн, и в этот раз его взгляд был более откровенным. — Поддерживаю, — Лэйн сделала ещё глоток, её меловые щеки порозовели. — Как давно я не пила вина, — она поставила бокал на стол и перевела взгляд на Бориса. — Спасибо. Пальцы на мгновение задержались на его руке, когда она брала кусок сыра, и это не укрылось от взгляда генерала. Он побагровел. Борис лениво крутил в руках бокал с тёмным вином. Его щёгольский сюртук расстегнулся, открывая массивный крест на груди. Даже нетрезвый он всё ещё держался с надменностью, будто этот мир не рушился прямо сейчас. Он с неприязнью относился к Дмитрию, считая его грубым солдафоном. Но не смел прогнать его из своего дома. Лишь пальцы сжимали бокал чуть сильнее, когда взгляд генерала задерживался на Лэйн. Дмитрий сидел прямо, откинувшись на стуле. Его глаза следили за Лэйн с почти звериной жадностью, но мелькало в них и что-то иное — какая-то смутная тоска. Он презирал Бориса за его барские замашки, за руки, что никогда не знали мозолей, за его ядовитый язык. Но терпел, зная, что у этого аристократа есть необходимые им ресурсы. Они пили молча. Напряжение висело в воздухе, сплетаясь с терпким ароматом вина. Лэйн, опьяненная алкоголем и вниманием двоих мужчин, поймала взгляд Бориса, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на вызов. — Может, расскажешь какую-нибудь историю, Борис? — спросила она, и голос её был мягче, чем обычно. — Что-нибудь… из твоей прошлой жизни. Взгляд аристократа, до этого скользивший где-то в полупьяном забытьи, вдруг сфокусировался на ней. В глазах девушки мелькнула искорка желания, которую он никогда не смел даже надеяться увидеть. — Историю? — переспросил он хрипло. — Я знаю много историй, Лэйн. Но боюсь, ни одна из них не закончилась хорошо.Я могу почитать тебе, хочешь? Он накрыл её руку своей, ища тепла в холодных пальцах. Дмитрий издал короткий, сдавленный звук, похожий на рык. Он резко поставил свой бокал на стол, так, что вино плеснулось на столешницу. — О, избавьте меня от своего литературного салона. Если тебе так скучно, Лэйн, идём обратно. Кажется, здесь нам больше ловить нечего. — Дмитрий, не стоит… — начала она, но её голос дрогнул. Борис почувствовал прилив гнева. Этого солдафона не должно было здесь быть. Он вторгся в его мир, осквернил его своим присутствием. Но сейчас он не мог позволить себе потерять контроль. — Не обращай внимания, Лэйн, — сказал он, стараясь сохранить спокойствие в голосе. — Генерал просто хочет привлечь твоё внимание. Он, кажется, у нас падок на женскую красоту. — Ты прав, аристократ, — огрызнулся Дмитрий. — Я люблю красивых женщин. В отличие от тебя, я не прячусь за стенами своего замка и не мечтаю о недостижимом. Я просто живу. Лэйн рассмеялась. Это было просто нелепо. Мир умирал, а двое мужчин ревновали её друг к другу. Она знала, что Борис прав, — шансов нет. Ни у неё, ни у них, ни у тех, кто прячется в подвалах города. Но в груди бился древний инстинкт, заглушающий страх: оставить след, бросить вызов смерти. Она посмотрела на Бориса и Дмитрия, мужчин, чьё желание обладать ею было как на ладони, и понимала, что они чувствуют то же самое. Их ненависть друг к другу — ничто перед этим зовом. Перед ней. — Мы не выберемся, — сказала Лэйн. — она встала из-за стола и подошла к камину. — Но я не хочу умирать, не почувствовав жизни. — Что ты имеешь в виду? — нахмурился Дмитрий. — Поцелуй меня, генерал, — сказала она вместо ответа. Её голос — вызов и мольба. — И ты, Борис. Оба. Пока мы ещё живы. Дмитрий шагнул к ней, глаза неверяще оглядели её лицо. — Чёрт, Лэйн, ты серьёзно?! Ты сошла с ума?! Или вусмерть пьяна! — Ты же этого хочешь. Всегда хотел. Ещё с первой нашей встречи после того, как ударил меня прикладом. Ну так бери, — она нахально улыбалась, стреляя шальными от вина глазами. — Да! Да! Ты сводишь меня с ума. Но я не должен… — его руки дрожали, как будто он боролся с самим собой. Генерал закрыл лицо руками, отходя на шаг. — Лэйн, — прошептал Борис, хватая её за запястье. — Ты… ты не можешь так просто… Я мечтал о тебе, но не так, не с ним, — он кивнул на Дмитрия, его голос дрогнул от гнева, но рука сжала её сильнее, как будто он боялся её отпустить. — Я не выбираю, — прошептала Лэйн. Она отстранилась, её пальцы расстегнули тёплую рубашку, длинное платье упало на пол, открывая её тело, бледное, как луна. — Вы оба нужны мне. Я хочу вас. Тогда Борис взял её руку и поднёс к губам, целуя в запястье. Прямо в удар учащённого пульса. — «И сказал Господь: плодитесь и размножайтесь», —процитировал он, и в его голосе прозвучала насмешка над самим собой. — Если это грех, Лэйн, я готов гореть вечно. Лэйн рассмеялась, увидев, что и Дмитрий идёт к ним. — А если конец близок, я не встречу его, не познав тебя. — твёрдо ответил Дмитрий. Его рука легла на её талию, грубо, но с благоговением, словно он касался святыни. Он подхватил её на руки и понёс в гостиную. Пальцы обоих мужчин, нежные и требовательные, исследовали безупречную фактуру кожи на её груди, лаская соски, пока они не затвердеют бутонами. Они целовали девушку так неистово, что жар плавил её изнутри. И она захотела немного охладиться. Огромная ванна из белого мрамора стояла на львиных лапах, её краны в форме лилий потемнели от времени, но всё ещё блестели в свете свечей, расставленных на полках. Прохладная вода заполнила её почти до краёв, поверхность была покрыта душистой пеной, пахнущей лавандой и можжевельником. За окном выла метель, но здесь, в этом уголке умирающего дома, было тепло, как в раю перед падением. Её тёмные волосы струились в воде, как водоросли, цепляясь за её плечи. Борис, стоя на коленях у края ванны, держал губку, проводя ею по её шее, смывая грязь и пот прелюдии. Его сюртук был брошен на пол, рубашка расстёгнута. Дмитрий сидел в воде рядом с Лэйн, его широкие плечи были напряжены, а свежие шрамы на руках и груди казались чёрными в полумраке. Двое мужчин старались не смотреть друг на друга, сосредоточившись на Лэйн — их центре, точке их невозможного примирения. — Ты как сон, — прошептал Борис, улыбнувшись девушке. — Сон, — согласилась Лэйн. — Только не знаю, дурной он или хороший. То, что мир умирает, это ужасно. Но вы… — она посмотрела на Бориса, затем на Дмитрия, и её губы задрожали. — Вы здесь, со мной. И мне никогда не было так тепло. А вам? — Тепло? — переспросил Дмитрий. Его губы коснулись её плеча, оставляя влажный след. — С тобой мне всегда тепло. Но… это правда? Ты хочешь нас? Обоих? — А ты бы хотел, чтобы я выбрала? — её глаза горели, как у падшего ангела. Пальцы коснулись его лица, провели по шраму над бровью. — Мне страшно, Дмитрий. Но я не хочу просыпаться. Борис уронил губку, его пальцы коснулись её губ, влажных от воды. — Не останавливайся, — прошептала Лэйн, её рука потянула его за волосы, притягивая ближе. Она повернулась к Дмитрию, другая рука легла на его грудь, обводя очертания шрамов, чувствуя, как бьётся его сердце. — И ты, генерал. Не останавливайся.

***

Луна, словно бледный глаз мертвеца, медленно тонула в чернильном мраке, уступая место звёздам, острым, как осколки стекла, разбросанным по бархату неба. Небо, покачиваясь на зыби ледяного океана, всё ближе несло Лэйн к вечному небытию, где не было ни боли, ни оков, лишь пьянящее забвение и бесконечная страсть. Дмитрий был рядом. Грубо выточенный, лишённый конвенциональной красоты, он смотрел на неё, как на побеждённого зверя, которого требовалось приручить. Его взгляд проникал сквозь кожу так, что, казалось, он мог ласкать её скелет изнутри. Лэйн чувствовала, как тело дрожит не только от возбуждения, но и от страха. Она ненавидела его за эту власть над ней, но в то же время жаждала его прикосновений. Она читала его тело, поцелуями очерчивая каждый участок обнажённой кожи, оплетая объятиями точно терновник. Пересохшими губами она прикасалась к нему, и поцелуи её были белее снега. — Я никогда не попадал в такой омут, не тонул в таком пожаре, — шептал Дмитрий, и она сердцем чувствовала всю сокровенную музыку его слов. — Я никогда не думал, что твой маленький яростный рот может так умолять о большем. Он проникал в неё поцелуями. Его пальцы, нежные и требовательные, исследовали фактуру кожи на груди, лаская соски. Сердце Лэйн колотилось так сильно, что не оставалась никаких сомнений в том, что она жива. Ей нравилось быть перед ним нагой, беззащитной, распятой. Не осталось ничего — только Дмитрий и его прикосновения, как солнечные лучи, ласкающие ее кожу. Она доверчиво приникла к его обнажённому телу, ощутила, как его рука скользнула к разведённым бёдрам, испепелённым лунным блеском, жаждущим большего. И в этот момент, как тень, появился Борис. Его руки, грубые и сильные, обхватили её тело, отрывая от Дмитрия. Его губы захватили её в жёстком поцелуе, язык пробовал её на вкус, как запретный плод. Оторвавшись от неё, он посмотрел на Лэйн, затем на Дмитрия, и его губы искривились в лёгкой усмешке, но без злобы, как будто он принял этот союз, пусть и на одну ночь. — Я хотел тебя с первой встречи, — прошептал он, вдавливая свою плоть в её живот, отбросив своё недоверие и чопорность. — Когда ты буквально свалилась на меня с неба. О, как мне хотелось задрать твою юбку, стащить её с бёдер, прижав тебя, такую горячую и податливую, к дереву. чтобы ты уже не могла от меня сбежать. Спрятать тебя в силках этого леса, как птичку. двигаться в тебе, как смиренный зверь. Ощутить языком жар твоих исхлёстанных щёк. Разжать твои губы своими и впиться в них в судорогах оргазма. Это было бы лучшим из блаженств. Непристойные, животные поцелуи. Тягучая, распаляющая боль. Он целовал её слёзы так же неистово, как и бил по щекам. Она не могла оттолкнуть его, хотя и знала, что это неправильно… — На колени, — жёстко сказал Дмитрий, и Лэйн подчинилась. Её колени коснулись ковра, мягкого, как первая трава. Она смотрела на него снизу вверх, её губы дрожали, но она послушно открыла рот, принимая его. — Господи, Лэйн, — прохрипел Дмитрий, его рука слегка сжала собранные волосы, направляя её движения. — Ты просто создана для этого. Рука генерала сжала её затылок, направляя, врываясь глубоко, почти до глотки. Это должно быть унизительным, но Лэйн чувствовала себя богиней, принимающей жертву. Её пальцы впивались в его бёдра, помогая ему двигаться, пока он не замер, изливаясь в неё. Он бросил взгляд на Бориса, не с вызовом, а молчаливым согласием, как будто они, наконец, нашли общий язык в её теле. Борис, наблюдавший с почти болезненной жадностью, поднял её с колен, его губы нашли её, целуя с такой силой, что ей едва хватало дыхания. Он чувствовал вкус Дмитрия на её губах, и это распалило его ещё сильнее. — Моя очередь, — прошептал он, толкая её на письменный стол, прямо под старинным распятием. Он вошёл в неё, медленно, растягивая момент, пока Лэйн не выгнулась, и её ногти не оцарапали его спину, оставляя следы, как стигматы. Руки Дмитрия нашли её грудь, сжимая соски до сладкой боли, его губы коснулись клитора, и девушка закричала от острого, животного наслаждения. Лэйн чувствовала себя яблоком, расколотым на две половины. Она лежала между двумя мужчинами, горячая и податливая, отдаваясь ласкам обоих. Затем Борис стоял на коленях, его глаза были полны обожания, и в то же время в них читалась безумная ревность. — Моя сойка с девичьим лицом, сколько в тебе трепетания и невинности, — сказал он с нежностью. — Теперь ты мой влачимый крест. До конца жизни моей. Язык Бориса коснулся её бёдер, слизывая влагу. Лэйн выгнула спину, и её стон тут же заглушили жёсткие губы Дмитрия. Болезненный жар в промежности немного стих, но разгорелся с новой силой, когда пальцы Бориса коснулись её клитора. Она бессовестно и настойчиво завиляла бёдрами, стараясь получить ещё больше наслаждения. Член Дмитрия входил глубоко и требовательно. Его бёдра двигались неустанно, сильные руки сжимали задницу Лэйн, а её рот был занят членом Бориса. Пахло слюной и спермой. Их ритм был как литургия. Каждый толчок — молитва, каждый стон — псалом. Борис шептал ей на русском всякие непристойности, полные страсти. Зубы Дмитрия оставляли отметины на её ключицах. Лэйн теряла себя, её крики сливались с воем метели, и в этот момент не было ни ада, ни рая — только они, их плоть, их грех, их последняя попытка обмануть смерть. Когда всё закончилось, они без сил упали на кровать. Лэйн не чувствовала вины. Она смотрела в потолок, и её губы изгибались в улыбке. — Если это конец, —прошептала она, — то мы встретим его живыми. Борис погладил её волосы, а Дмитрий крепко сжал руку. Они уснули одновременно, и тишина в их спальне была не жуткая, как во всём городе, а сладкая и уютная. Саксонские часы в кабинете прадеда Романова пробили три часа.