Взлом и двойное проникновение

По мрачному коридору послышались глухие шаги. Они отражались эхом и уносились всё дальше, отражаясь от стен и предупреждая о внезапных посетителях. Неспешно приближался уставший от всего и всех Гоголь. Он придерживал одно плечо Достоевского, а идущий по другую сторону от него Дазай вцепился в другое и помогал тащить тушку жертвы обстоятельств. — Какой смысл нести нашу принцессу, если ты можешь её просто телепортировать? — но Гоголь на это замечание ответил лёгкой усмешкой. — Пфф, это слишком скучно. Когда я ещё увижу, как набухавшегося чаем Феденьку втихоря утаскивают и через весь город везут в тележке? — он начал замедлять шаг, пока резко не остановился и не отдал свою половину Феди, за которую был ответственным, шатену. Тело бессознательного русского перекочевало из одних рук в другие. — Хорошо же прокатились!! Только почему-то очнувшемуся после удара чайником по голове Гончарову не особо понравилось смотреть, как его спящего хозяина воруют, — улыбка поползла по лицу Дазая. Посмотрев на него, Гоголь не выдержал, и весь коридор огласил смех. — Мы его просто одолжили на время. Не своровали!! Конечно, воруют вещи, но Федя же у нас одно сплошное золото! Гоголь, чувствуя себя немного цыганом, стащившим драгоценность и не раскаивающемся в этом, продолжил искать в своей способности что-то и начал отходить всё далее и далее. На расстоянии двух метров он остановился и частично отвернулся. — Да, да, драгоценность... Хмм, знааешь... А давай потом продадим его? — Ты что такое говоришь! Он же мой друг, я не смею, — задумавшись на долю секунды, проговорил Гоголь, а потом резко изменился в лице. – Если только по частям. Как говорится, один Достоевский — хорошо, а два, три или четыре части — ещё лучше. В это время, попутно слушая Гоголя, Дазай решил проверить карманы Фёдора на случай непредвиденных обстоятельств. Его аккуратные и гибкие пальцы начали искать что-то острое или подозрительное. В пальто русского он нашёл всего лишь какие-то чайные пакетики, поэтому его рука плавно переползла на брюки. Он старательно прощупал указательным пальцем и средним весь карман, но это его не удовлетворило, и он постепенно засунул в него всю руку, благо размер кармана позволял это сделать. Вдруг Дазай почувствовал что-то мягкое, только, видимо, оно лежало не в кармане, а по другую его сторону. Может это был внутренний карман? И в нём что-то спрятано от чужих глаз? Он попытался понять его масштаб и пальцы, плавно очертив, резко схватились за это нечто, потянув на себя. Когда до него дошло, что это, было уже поздно... Достоевский сквозь пелену сна слегка простонал, его веки дёрнулись, а сам он начал постепенно приходить в себя. А Дазай пытался безрезультатно вытащить свою руку, но она, как назло, застряла и теперь с каждым движением всё сильнее касалась чувствительного места Фёдора. Тихие маты становились всё громче и громче. Или просто Дазай ускорился. Гоголь же в шинели тоже кое-что нащупал. Но это не была какая-то часть тела Достоевского, а единственное в этом помещении нормальное кресло. Он резко потянул это на себя. И когда он начал доставать кресло из своего плаща, Дазай уже с бешеной силой выдёргивал свою руку. Она во всю дрожала, но он продолжал пытаться, всё резче и резче с каждым разом. От этих инертных движений тело Достоевского начало покачиваться. Рука суицидника с каждым разом касалась сквозь ткань плоти, заставляя её наполниться кровью и воспрянуть вверх. Сам глава крыс сквозь сон чувствовал нехарактерный для него жар и дикий зуд. Он резко выгнулся, пытаясь вырваться из этой своеобразной стимуляции, но Дазай мёртвой хваткой вцепился в его плечо, мешая это сделать. Суицидник со злостью вложил всю силу в один последний рывок... И в придачу к этому громкое дазайское "бляяять" раздалось гулким эхом по коридорам. Оно полностью заглушило треск рвущейся ткани. Достоевский в кои-то веке высвободился из оков сна и очнулся в холодном поту на мраморном полу. Он чувствовал спиной ледяную поверхность, которая шла вразрез с жаром в его теле. Его туловище и конечности покрылись мурашками, а сам он осмотрелся, пытаясь понять, где же он находился. Окружающая его обстановка была несколько странной, естественно, ведь это точно был не его дом и не так привычное ему логово. Он не совсем понимал, как оказался не пойми где и почему над ним стоит Дазай, когда пару минут назад он пил малиновый чай в логове крыс, который ему заварил Гончаров. —... Куда это я попал, и что ты только что сделал? — от действий Дазая его до этого бледные щёки слегка порозовели. Сейчас они напоминали свежее наливное яблоко, которое как ни странно очень гармонично сочеталось с чёрными, словно безлунная ночь, волосами и двумя заспанными глазами аметистого цвета. На данный момент эти два прекрасных драгоценных камня распахнулись в лёгком шоке, их обрамляли густые ресницы, скрывая от всех мысли своего обладателя и его небольшое смущение. — Ах, мой дорогой Феденька, ты очень вовремя очнулся!! — ответил Дазай в привычном, даже, можно сказать, будничном тоне. За спину он убрал свою несчастную руку, на которой до сих пор сохранилось тепло плоти врага. Сам же враг в это время сел на пол, старательно сведя ноги вместе, чтобы не выдать на всеобщее обозрение своё поднявшееся достоинство. Он осматривал это загадочное место, параллельно обдумывая все шаги к отступлению. Учитывая, что рядом с ним Дазай и Гоголь, то это будет вдвойне тяжело. Почувствовав чей-то пристальный взгляд, Гоголь повернулся, придерживая одной рукой спинку кресла, и его бровь в этот же миг плавно поползла вверх от странной картины, развернувшейся перед ним. Он слышал вопрос Достоевского, адресованный Дазаю, но именно сейчас до него дошло, что тот имел ввиду, задавая его. Достоевский сидел на белоснежном, как и рубашка на нём, мраморном полу, и прижимал к груди колени, обняв их, а напротив него, всего в полуметре, сидел смущенный Дазай, который спрятал одну руку за спину. Эта картина напоминала вора, которого поймали на горячем. А то, что это именно на горячем Гоголь понял, мельком глянув между сведенными ногами Фёдора. — Мои дорогие друзья, а я вам случаем не мешаю? Вы так соскучились друг по другу, что сразу, как только увиделись, так набросились, как дикие звери? — в шутливой манере сказал Гоголь, подходя всё ближе к двум соперникам. В ответ он увидел возмущенные взгляды с двух сторон. Да они точно сговорились. — Я бы предпочёл знать, где я. И что это за место. Но больше всего мне интересно, зачем же мне находится в этом самом месте. — Ох, Дос-кун, сейчас я тебе всё в красках распишу и во всех втекающих и вытекающих подробностях передам! — воодушевленно начал Гоголь. — Но лучше всего узнать это на практике, — с улыбкой продолжил Дазай, вставая с пола и начиная двигаться в сторону Фёдора. — Знаете, господа, я, пожалуй, откланяюсь от этого сомнительного предложения, — подостывший от прошлых посягательств Достоевский резко встал на ноги и начал пятиться назад. Он уже сложила два плюс два и понял, что недавно произошло. И ему это ой как не нравилось, а уж продолжения он и не хотел. Достоевский заметил краем глаза дверь и начал отходить к ней спиной, всё-таки поворачиваться к врагу спиной не лучшее решение, к Дазаю и подавно. — Дос-кун, куда же ты так спешишь? Ты ведь ещё не знаешь, про что мы говорим, а вдруг тебе понравится?! — вдруг прошептал ему на ухо Гоголь, горячее дыхание обдало ухо Достоевского, и тот от неожиданности подался вперёд. И так вовремя Николай решил поставить подножку, из-за чего русский полетел прямо на человека напротив. В этот же момент расстояние между Дазаем и Фёдором стало критическим, и он начал падать на господина суицидника, прямо в его раскинутые руки. Его запястья оказались в крепкой хватке Дазая. — Ты так сразу решил пасть ниц передо мной, Феденька? — Размечтался, просто искал, что постелить на пол вместо ковра. И Достоевский со всей мощи толкнул Дазая, что он едва не упал, но из-за железобетонной хватки на чужих запятьях он выстоял. — Только после вас, милостивый государь. На этот раз толкнули Фёдора, но в сторону Гоголя, и тот его конечно же(!) поймал. Что и неудивительно. А руки Николая схватили его за грудки, тем самым заставляя его повиснуть на чужих руках. Ноги Достоевского резко поехали куда-то вперёд, и он чуть не упал, но крепкая хватка с двух сторон помешала. — Зачем вы это делаете? В чём смысл? — не сдержался от вопроса Фёдор, чувствуя как руки Гоголя, словно какие-то щупальца, ползают по его телу и делают, что им угодно. — Хотим проникнуть в райский сад и вкусить запретный плод, — Дазай отпустил запястья и резко схватил Достоевского за бёдра, заставляя раздвинуть ноги. Гоголь же теперь удерживал запястья на месте Дазая, чуть ли не выворачивая их. — Искушение очень велико, прям чувствую своим змеем твой чистый и невинный плод~ И подтверждении слов в пятую точку Фёдора упёрлось что-то твёрдое и горячее. Он хотел начать сопротивляться, но его висячее состояние, в котором его сведенные вместе руки были у Гоголя, а нижняя часть тела у Дазая, очень мешало. — Это называется грехопадением, — со злостью выплянул он последнее слово. — Это называется райским наслаждением, — в той же манере ответил Дазай и начал постепенно стягивать одежду с себя и Фёдора. — Это грех, вы же понимаете, как низко падёте после этого? — пытался сопротивляться Достоевский, но вдруг он почувствовал своей спиной холод мраморного пола, и это его потрясло. Неужели это всё-таки случится. — Сказал убийца детей и любитель геноцида, — с ухмылкой ответил Гоголь, положив туловище полностью на пол, сам же он стоял, держа руки за запястья, заставляя их висеть в воздухе прямо перед ним. В каком-то плане это даже было комичное положение. — Почему же именно я? Почему не какая-нибудь симпатичная девушка? — Достоевский пытался пнуть ногой Дазая, но тот схватил его за лодыжку и, воспользовавшись возможностью, ещё шире развёл ноги сопротивляющегося в стороны. Язык шатена проскользил по его шее, прикусывая кадык и слегка посасывая его. Пока одна рука придерживала Достоевского за талию, Дазай удобно устроился между его ног и второй рукой схватил его за подбородок. Он вздёрнул его и заставил посмотреть Дьявола себе в глаза. Замешательство, застывшее в его взгляде, не укрылось от Осаму, и тот начал целовать свою жертву в губы, то углубляя и играясь с чужим языком, то прикусывая нижнюю губу. Постепенно поцелуи сыпались и на бедную шею, возвращаясь к кадыку. Шатен своим языком очертил сонную артерию Достоевского подавляя в себе желание её прокусить, а после посмотреть на тело, покрытое кровью с ног до головы. Он лишь жадно её поцеловал, надеясь потом вернуться, а после опустился до ключиц. Те поразили его своей хрупкостью и бледностью. Они не могли принадлежать живому человеку, лишь статуе из благородного нефрита. Как же ему хотелось опорочить эту чистоту, запачкать в своей грязи, а потом уничтожить. Дазай принялся оставлять засосы, которые всё больше принимали вид синяков. Далее его руки начали ощупывать грудь Достоевского, лаская розовую жемчужинку, чередуя грубость с нежностью. Сам Фёдор с трудом сдерживал стоны, а от хищного взгляда Дазая, который блуждал по его телу не меньше рук, так и хотелось кричать. Но он должен был терпеть, иначе ещё больше возбудит своего насильника. Теперь шероховатый и влажный язык начал лизать его грудь, оставляя свои отметины. При этом зрительный контакт не разрывался, Дазай продолжал целовать и сосась притворно медленно, наслаждаясь каждым мгновением. Шатен буквально взглядом пригвоздил, как на распятие, тело Достоевского к полу, а сам подобно собаке пьющей языком воду, ласкал его нежную кожу. Достоевского от этого зрелища всё больше мутило, ему казалось, что ещё немного и его вырвет прямо на этот пол. На долю секунды это даже показалось ему выходом, но его всё равно пока полноценно не рвало, поэтому он лишь сглотнул поступившую слюну к горлу. Дазай уже начал во всю кусать его до зубного скрежета Достоевского, а его розовая жемчужинка теперь была багряной с видневшейся капелькой крови. С каждой секундой на белоснежном и прекрасном теле оставалось всё больше уродливых кровавых следов от зубов. Особенно пострадала внутренняя часть бедёр, её с особым вниманием покусывали и облизывали, будто желая съесть, как ножку курочки. Фёдор продолжал стискивать зубы и внезапно сам себе прокусил губу. Вкус металла на языке его немного привёл в себя, и он резко оторвал взгляд от Дазая и посмотрел наверх, но лишь увидел стоящего над ним Гоголя, глаза которого не то чтобы сильно отличались от Дазая своей искрой похоти. Николай ответил на его взгляд и подмигнул. От этого действия Достоевский захотел ещё больше сбежать из этого места. Но его руки всё ещё висели в воздухе, и их старательно удерживал Гоголь, а всё тело захватил Дазай. Так что побег был уже заранее неудачным. Достоевский почувствовал, как ему начали вводить один палец, он едва сдержал стон и нечленораздельные маты. Следом этим же самым падьцом, будто назло, покрутили в разные стороны прямо в его анале. У Фёдора от этого слегка затряслись ноги. А когда он почувствовал ещё и горячий половой орган Дазая внутренней частью бедёр, то бешено забился в двойной хватке, подобно птице в охотночей сетке. — Знаешь, Фёдор, ты меня возбуждаешь даже больше девушек, особенно это твоё хладнокровие и чувство превосходства, — с воодушевлением и лёгкой улыбкой Дазай засунул ещё и второй палец. Достоевский чуть не вскрикнул от боли, но вовремя прикусил губу. Боль подобного характера ему уже не нравилась, и он бы хотел, чтобы это всё было игрой его сознания, а не реальностью. — Хватит нести чушь, — пытаясь говорить своим обычным голосом и не выдавать то, что чувствует, продолжил русский. — Говорите прямо, что вам от меня надо, и как это связано с этим мерзким действием. — От тебя нам нужно только твоё тело, — с полуулыбкой Дазай ввёл третий палец. Достоевский до крови стиснул зубы на своей губе. Нет, он не должен даже сейчас показывать свои истинные эмоции. Хотя имеет ли сейчас это значение? — Зачем? Вы... за всё это поплатитесь, — чуть ли не простонал от боли Фёдор, когда все три пальца начали ритмично двигаться в нём. Они двигались из стороны в сторону, то входили, то выходили наружу. Он чувствовал, как кожа внизу натирается, и с трудом, но освободил свою ногу и с силой пнул Дазая по уже голому прессу. Дазай лишь облизал пересохшую нижнюю губу и схватил Достоевского за талию. Он приставил головку своего пениса к входу, слегка потеревшись о него, и резко вошёл до упора. Фёдор раскрыл рот от адской боли снизу и вскрикнул, его глаза широко раскрылись, как у рыбки, и он ошарашенно смотрел на Дазая. Тот же начал медленно двигаться. Всё тело Достоевского нешуточно потряхивало из стороны в сторону. — Знал бы ты, как я хотел это сделать с тобой, когда каждый день видел твоё лицо в Мерсо, мой дорогой Дос-кун. Он начал ускорять ритм. Бёдры Достоевского с каждым толчком покачивались в такт, он пытался как-то сдвинуться или сопротивляться, но держашие за талию руки Дазая вцепились мёртвой хваткой до гематом. Пальцы с силой надавилы на его тазовые косточки. Внезапно Гоголь отпустил его запястья, и от неожиданности его руки больно ударились локтём о мрамор. Воспользовавшись этим, он, превозмогая боль в локтях и в своей многострадальной пятой точке, попытался оттолкнуть от себя Дазая, и с силой опять ударил его прямо в живот. Японец же, который увлечённо вводил свой член, не ожидал подобного и прервал все эти постыдные действия. Достоевский вскочил на ноги, но неожиданно он почувствовал, как его с силой прижали к себе за талию до хруста в костях, а потом повалили на пол. Жёсткое приземление прямо на лицо мгновенно вышебло из него весь дух, а в его глазах потемнело. Он ощутил сильную боль в носу, подбородке, да вообще вся его голова раскалывалась. Кровь стекала с его подбородка, Достоевский облизал губу и понял, что не только губа, но и весь его рот в ней. — Куда же ты собрался? Неужели ещё надеешься убежать? — Дазай придавил его животом к полу и свёл руки за спиной, как у задерженного преступника. Достоевский ничего не ответил, он лишь видел перед собой кровь. Её было очень много. Неужели он и в самом деле разбил себе нос? Сильная боль это лишь подтвердила. Гоголь присел на корточки перед лицом Достоевского и с улыбкой наблюдал за ним сверху вниз. Он приподнял лицо Фёдора за подбородок и растёр кровь на его лопнувшей губе. В это же мгновение Достоевский почувствовал, как его губ коснулись чужие и начали настойчиво целовать. Следом проник язык. Он не успел свести челюсть, так как в это время Дазай опять начал яростно входить в него, заставляя постанывать от боли в нескольких местах. Он ощущал, как в его рту хозяйничает чужой язык, а в пятой точке член Дазая, который вдалбливался всё сильнее и сильнее, будто желая этим насытиться. Но он всё никак не мог этого получить. В итоге, каждый следующий толчок был грубее предыдущее, а его хозяин думал лишь о том, как бы побольнее для Достоевского и приятнее для себя насадить. Гоголь разорвал этот специфичный поцелуй и приспустил свои штаны. Это сильно напрягло Достоевского, который схватился за скользкий мрамор и надеялся хотя бы уползти от Дазая сзади. Но тот грубо прервал его и до упора начал входить в него. Тело Фёдора начало биться в конвульсиях, ноги, которые до этого были на получетвереньках во всю затряслись, а стёртые в кровь колени могли посоперничать в степени испытываемой боли с его аналом и лицом. Каждый толчок сзади отдавал ударом лбом о твёрдый пол. Глаза Достоевского застелил багрянец, он уже еле мог разлечить силуэт Гоголя перед ним. Он уже не надеялся на конец этого кошмара. Никто не мог его вытащить из этого проклятого места. Его подняли на полноценные четвереньки, и он чуть не упал, когда пытался устоять, ноги очень сильно его подводили. Единственное, о чём он думал — это когда прекратится насилие, он вернёт своим мучителям всё это в десятикрат. — Вы... Поплатитесь... — с трудом он разомкнул опухшие от поцелуя и ударов о пол губы. — Обязательно... Всех вас... ждёт кара небесная. — Дос-кун, тебе не кажется, что ты слишком много болтаешь? Может стоит занять твой рот чем-то другим? — и в подтверждение своим словам Гоголь резко схватил Достоевского за подбородок. Фёдор увидел через багрянец прямо перед своими глазами что-то большое и упираюшееся ему прямо в губы. Он проглотил скопившуюся слюну и решил во что бы то ни стало не раскрывать рот. Русский, несмотря на плохую видимость из-за стекающей со лба жидкости, примерно представлял, что только что касалось его губ. Дазай же специально в этот момент существенно замедлился и встретился взглядом с ухмыляющимся Гоголем. Ладно, раз уж тот этого хочет, то он получит это. Дазай то входил, то выходил из дырки Достоевского, придерживая его за талию, чтобы он не свалился куда-то в сторону и не пытался отползти от него. Хотя все его попытки были так для него смехотворны. Сама жертва в этот момент злобно скалилась со сведённым ртом, не желая его раскрывать. Гоголь резко схватил его одной рукой за волосы, будто желая оторвать их с корнями. А второй рукой закрыл нос Фёдору, мешая тому нормально дышать. Тот понял этот манёвр, но продолжал держать рот закрытом до зубного скрежета. С каждой секундой перед его глазами становилось всё темнее и темнее. Тьма будто полностью поглотила его. И в этот момент, лишившись способности трезво думать, он против воли открыл рот, пытаясь вдохнуть спасительный воздух. Резко в его рот проник половой орган Гоголя и с первого раза чуть ли не упёрся в глотку Достоевского, вызывая приступ рвоты. Гоголя же это чувство сокращений в глотке Достоевского ещё больше возбудило. Он так и чувствовал растекающийся жар внизу, поэтому продолжая держать его одной рукой за волосы, а второй мешая русскому свести челюсть и откусить его достоинство, начал грубо трахать его рот. В дополнении к этому Дазай, видя прогресс Гоголя, тоже ускорился, делая толчки всё грубее и грубее, он проникал с каждым разом всё дальше. Чувство засасывающей его дырки, возбуждало даже больше, чем во время секса с женщиной. Это было ни с чем несравнимое чувство. Он бы никогда не подумал, что будет таким удовольствием заниматься этим со своим заклятым врагом. А если бы знал, то сделал бы это намного раньше. Достоевский испытывал сильную рвоту, его так и тянуло блевать от всей этой ситуации и пениса Гоголя, упирающегося в его глотку. С его глаз стекали слёзы боли, которые он, как мог, пытался сдерживать, но ничего не выходило. Он чувствовал, как по внутренней части бёдер начала бежать тонкая струйка крови. Дазай, заметив это, начал ещё упорне входить в него, вид этой алой жидкости будто окончательно сорвал ему голову. Достоевский покачивался то вперёд, то назад и наоборот, с одной стороны на другую. Он не знал, как вырваться из этой своеобразной ловушки. Его грубо имели с двух сторон. И он ничего не мог с этим поделать. Такую беспомощность он впервые в своей жизни испытывал. И это его пугало. Дазай входил с одним ритмом и скоростью, а Гоголь с другим, поэтому он был вынужден подаваться то вперёд, то назад, то его словно разрывало на части. Он пытался кричать от боли, но его рот был занят, поэтому он лишь выдавал едва слышные стоны, которые разгорячали Гоголя всё больше. Оба его насильника ускорились и сравнялись в ритме, а его тело бешено затряслось в конвульсиях. Он с силой стиснул свой кулак, чувствуя костяшками мрамор, и чуть не упал от сумасшедшей инерции. Вдруг и Дазай, и Гоголь одновременно кончили. Достоевский готов был поклясться, что никогда не испытывал такого отвращения, как от стекающей с его рта прозрачной жидкости Гоголя и смещанной вперемешку с кровью спермы Дазая. Он обессилено упал прямо на пол, больно ударяясь в очередной раз о него лбом. Но Достоевский уже не обращал внимания на это, по крайней мере это было не сравнимо с адской болью в пятой точке и несмыкающимся ртом, который всё никак не мог закрыться и слегка трясся. Он попытался свести челюсть ещё раз, но вдруг почувствовал, как она хрустнула, и он взвыл от боли из-за вывихнутого сухожилия. Белоснежный мрамор пола слегка охладил его разгоряченное тело и мысли. Но не уменьшил его страдания. Он лежал в луже из собственной крови из самых разных мест, о которых старался лишний раз не думать, и прозрачной жидкости своих насильников и желал, чтоб его прямо здесь оставили умирать. Тело, словно стало ватное, его потряхивало. И он не мог даже пошевелиться от истощения, его конечности будто налились свинцом и не желали слушаться. А сознание не хотело признавать реальность происходящего и всю ничтожность его положения. Как же ему было мерзко.