***
26 июня 2025 г., 00:49
— Тебе не кажется, что нам что-то не договаривают?
Не ответив, смачиваю электроды изотоником и разворачиваю карту города. В схематичном изображении Эксцельзия напоминает мне паутину. В центре, как и положено, располагается фиолетовое пятно хозяина этой паутины — СинГарден. От него расходятся подсвеченные синим артерии-лучи, опоясанные девятью кольцами-автострадами. Прожилки мелких улиц тускло голубеют между серыми массивами зданий. Красиво. Красивее старых городов, построенных стихийно и бессистемно.
Электроды холодят виски, но постепенно начинают нагреваться, и я облизываю губы в предвкушении. Погружение начинается.
Прикосновение к плечу вынуждает меня прерваться, волна эфира, лениво скользнув в мозг, откатывается назад. На её месте рождается злость. Проигнорировать вопрос я могу, попытку помешать мне выполнять свою работу — нет.
— Ты что, блядь, творишь? — пальцы сжимаются в кулак сами по себе.
— Тебя ничего не напрягает в этом деле?
— Только ты, — огрызаюсь я, мысленно занося в очередной отчёт о совместной работе пункт "препятствовал отслеживанию местоположения". Именно из-за таких отчётов после года службы мой второй номер всё ещё числится на испытательном сроке. И я полагаю, он прекрасно об этом осведомлён, несмотря на все грифы секретности. — А что ебёт тебя? Не веришь, что кибернетики освоили способ внедрения программ в человеческий мозг?
— Верю, удачные эксперименты уже были, — рассеянно отзывается он, будто бы не замечая, что я в шаге от потери контроля. — А вот то, что они наделили программу желанием сбежать из-под контроля... маловероятно.
Он выжидающе смотрит на меня, словно надеется, что мы сейчас мило поболтаем о новейших правительственных разработках и степени нашего недоверия к начальству.
— Ещё раз дотронешься до меня в момент погружения, и я сломаю тебе руку. И меня оправдают.
Я возвращаюсь к рассматриванию схемы. Набираю в лёгкие воздух, будто мне и правда предстоит нырять, а выдыхаю уже в невозможно розовое закатное небо. Невозможно розовое — в реальности. Но когда информация передаётся непосредственно в зрительный центр, минуя сетчатку, возможно всё. Пять секунд я любуюсь лиловой дымкой облаков, а затем перехожу на уровень ниже.
Сквозь маски аватаров начинают проступать лица, здания рассыпаются на пиксели, цельный запах мегаполиса разбивается на отдельные ноты. Эфирный город умеет впечатлять, но когда видишь его изнанку... Она впечатляет ещё сильнее.
Где-то там, сидя в кресле, я расслабленно улыбаюсь. Где-то здесь, полностью теряя человеческий облик, я погружаюсь глубже. И глубже. Это рискованно — низший слой не для людей. Но предохранительные импланты позволят мне выдержать несколько минут и не сойти с ума.
Удивительно, но эфир — настоящий, не прикрытый иллюзией — совершенно не похож на свою прародительницу-паутину. Он похож на город. Наверное, потому что создавался здесь, в СинГардене, вместе с Эксцельзией. Строился одновременно с прокладкой дорожного полотна параллелей, разрастался подобно диаметрам, приобретал ту же чёткую структуру районов-кластеров, струился ровными улицами — потоками данных. И я сейчас встраивался в этот поток, мчался как кар по хайвею, обходил разрешения и индефикаторы. Перестал существовать как человеческая единица, объял необъятное, познал непознанное.
В нашем отделе ходят байки, что если умереть подключённым к эфиру, то разум не истлеет вслед за телом, а навсегда останется в системе. Невидимый, неслышимый, но всё осознающий разум...
Здравствуй, Михель. Ты бы знал, какое дерьмовое задание мне дали...
Возвращение в реальность слишком резкое, насильственное. Инициированное не мной. Наносекунду назад я был бесплотным импульсом в системе, а сейчас выблёвываю обед на ботинки моего ебанутого напарника и зажимаю кровоточащий нос. Мозг — штука хрупкая, и не любит, когда ему так внезапно напоминают о существовании тела. Очень не любит. До тахикардии, отдышки, разрывов сосудов, парализующей боли в мышцах, рвотных спазмов и диплопии.
Я придушу его прямо сейчас. Честное слово, придушу, как только пойму, какой он из двух нависающих надо мной настоящий. И меня оправдают, ведь ничем иным, кроме как попыткой убийства, такой рывок со дна эфира на поверхность не назовёшь.
Я сдираю электроды, мимоходом отмечая, что на висках наверняка останутся ожоги. Снова склоняюсь к его ботинкам — теперь меня рвёт желчью.
— С-сукин ты с-сын... — сиплю, когда в желудке ничего не остаётся. Выдираю из его рук бутылку и делаю жадный глоток. Разумеется, вода немедленно покидает тело тем же путём, что и пришла, но мне становится чуть легче. Во всяком случае, я могу сомкнуть пальцы на его шее. И смыкаю.
Пульс бьёт мне в ладонь двумястами ударами в минуту. Его трясёт с той же силой, что и меня.
— Ты не дышал.
И он сейчас не дышит тоже. Потратив весь воздух на ответ, тщетно открывает рот и не делает ничего, чтобы стряхнуть мою руку. Не выглядит виноватым или испуганным.
Он выглядит счастливым.
Поэтому я его отпускаю.
Сползаю с кресла на мокрый пол. Бутылка хрустит под задницей и горлышком упирается между ягодиц.
— Отчёт с тебя. Объясняй случившееся, как хочешь.
Он согласно кивает, вызывая у меня кривую усмешку. Наверное, это будет первый отчёт, в котором вся вина не будет свалена на него. И единственный. Это наше последнее дело в качестве напарников, теперь уж точно.
Он отходит к столу, роется в ящиках, не обращая внимания на то, что топчется в луже блевотины. Достаёт салфетки.
— Помочь?
— Что я говорил о прикосновениях?
— Речь шла только о погружении.
— Нет. Отъебись.
Он пожимает плечами и бросает упаковку на стол. К счастью, не лезет обтирать меня самостоятельно. К счастью, потому что оказание помощи оправданием для перелома не является, а я бы не сдержался.
К салфеткам присоединяется вторая бутылка. Охлаждающий пакет. Ампула с одноразовым шприцем. Энергетический батончик с электролитами. Банка с газировкой — её он вытаскивает не из моего ящика, а из своего. Его руки слегка дрожат, но это единственное, что выдаёт моментальный нырок в эфир и обратно. По всем законам эфира, он должен корчиться на полу вместе со мной,
но... Но.
Мазнув взглядом по красной этикетке с надписью "насладись натуральным вкусом", я вытираю нос и швыряю в мусорное ведро смятую салфетку.
— И чё, реально натуральный? — спрашиваю, чтобы разбить повисшую в кабинете тишине и не разбить ему голову — злость никуда не девается, лишь нарастает.
— Наверное. — Боковым зрением улавливаю, как он переобувается. — Ты её засёк?
Я непонимающе моргаю, обвожу мутным взглядом кабинет в надежде понять, о чём он, блядь, спрашивает. Ах да, проект TG3, версия 6.1. Отследить в эфире, перехватить, прежде чем вирус внедрится в чей-то мозг, и вернуть создателям.
— Цифровой след оборвался на территории Обливион-трейс. — Я последний раз смотрю на карту — фиолетовое сердце, синие вены, серое мясо, невидимая сейчас душа — и сворачиваю её мысленным приказом. Даже столь малое усилие отозывается новой вспышкой боли в висках. — Поехали.
— Уверен? — Оказывается, он успел почистить брюки и провести по рубашке разглаживающим роликом, снова возвращая свой безупречный вид. — Буду ждать тебя в каре.
— Приду через пять минут.
Мне требуется больше, чтобы привести себя в порядок. Чтобы умыться, прополоскать рот, переодеться в чистое и перестать хвататься за все горизонтальные и вертикальные поверхности, попадающиеся на пути. Так же хуёво мне было всего один раз — когда во времена учёбы в академии я на спор сунулся в низший слой эфира после коктейля из кофейного ликёра, водки и камфетамина. С той лишь разницей, что выныривал я тогда самостоятельно. С положенными интервалами в пять секунд между уровнями. Умудрившись при этом ещё и кончить.
Мне требуется больше, чтобы успокоиться. Если второй подряд напарник умрёт на смене со мной — ничто меня уже не оправдает.
Я опираюсь на стену и думаю, что если бы хвалил его перед начальством, то давно бы от него избавился. Я вызываю лифт и думаю, что должен его поблагодарить. Он ведь не мог быть уверен, что у меня всё под контролем. Он за меня переживал. Он, несомненно, ждёт от меня благодарности.
Я бы на его месте не ждал. Но он ведь меня любит.
Спустившись на минус первый, я замечаю, как он нелепо притулился у дверцы кара. Ну да, его "буду ждать тебя в" означает моё "будешь ждать меня около" — допускать посторонних в систему управления каром я не собираюсь. Молча снимаю блокировку и сажусь на правое сиденье. И поскольку он куда лучший человек, чем я, то нарушает тишину первым:
— Прости.
Не понимаю, за что он извиняется. За то, что боялся оставить меня с мякишем вместо мозгов, и полез спасать? За то, что боялся так сильно, что наплевал на все инструкции и руководства, и неумелым спасением чуть не отправил на тот свет? За то, что обрадовался, когда я пытался его придушить? Обрадовался, что я до него дотронулся.
Обычно я держусь на расстоянии и избегаю физических контактов. Но сегодня слишком дерьмовый день.
Я отдаю команду начать движение и ввожу в навигатор середину четвёртого отрезка одиннадцатой параллели в качестве конечной точки. Заведение Барри Стэнфорда — самое подходящее место, чтобы съехавшая с путей алгоритмов программа нашла себе достойное вместилище и затерялась среди девятнадцати миллионов человек.
Да, всего девятнадцать миллионов жителей — мы очень маленькое паучье королевство.
Он всё ещё ждёт от меня благодарности. Я смотрю на красную мошку в окружении индиговых петель и думаю. Думаю, что ему следовало бы влюбиться в кого-то другого.
— Спасибо.
***
В этот раз в эфир погружается он, а я вторым номером стою у него за спиной и отслеживаю жизненные показатели на мониторе. Барри любезно — после напоминания, кому он обязан тёплым креслом под жопой — согласился предоставить полный доступ в якобы неподвластную правительству местную заводь. Пульс — 83. Сатурация — 96. Клетки мозга не отмирают. — Я бы заметил, вползи в систему вирус, — ворчит Барри, гипнотизируя монитор вместе со мной. — Он шёл по дну. — Я бы заметил. Пульс — 88. Сатурация — 94. Клетки мозга не отмирают. — Да мне плевать. — Отворачиваюсь от монитора и отхлебываю остывший кофе из кружки Барри. Блядь, сладкий. — Ну и дерьмо же ты пьёшь... Барри показывает мне средний палец. Не удивлюсь, если узнаю, что отныне он будет добавлять в кофе по пять кубиков сахарозы, лишь бы в следующий мой приезд подсунуть мне его снова. В форме и при исполнении я Стэнфорду не очень-то нравлюсь, он мне — в любом виде — тоже. Но мы вынуждены сотрудничать — проще договориться с уже существующими подпольщиками, чем каждую неделю разгонять новые притоны. Когда Эксцельзия существовала лишь в чертежах, она представлялась оазисом власти посреди беззакония: никаких гетто, наркотиков, хакеров, проституции и преступлений. Утопичный город будущего... который так и остался на экранах. Мы можем сколько угодно думать, что стремимся к свету, а потом закидываемся амфетоминовым белым русским и ныряем в эфир, прижимая чью-то настолько же объебавшуюся голову к паху. Поэтому появился Обливион-трейс. Поэтому за девятым диаметром раскинулся Лоу-таун. Поэтому я пью из кружки Барри Стенфорда, предоставляющего незаконные лазейки в эфир, шлюх на любой вкус и новейшую дурь, пока он следит за показателями моего напарника. — Хэй, а твой приятель не двинется кукухой в моём кабинете? На монитор я не смотрю, зато бросаю взгляд на неподвижную грудную клетку. — Нет. — И поскольку он меня слышать не может, добавляю: — Я, конечно, первоклассный дайвер, но он ёбаный кит. Он обошёл защиту СинГардена и вломился в ядро в семнадцать. Прошёлся по всем отделам и сунул нос во все разработки в двадцать. Ловко скрывался от нас шесть лет, а потом неожиданно легко дал себя поймать. Разумеется, его не могли просто посадить — он слишком хорош для тюрьмы. Конечно, не могли ему доверять — вот и держали на испытательном сроке, пока не уверятся, что он предан правительству и Эксцельзии. Он заслужил место первого номера. Пусть и ненадолго. Он выныривает спустя минуту, аккуратно отлепляет электроды и обрабатывает виски дезинфицирующим раствором. Мои в это время по-прежнему раскалываются и горят огнём. — Никаких следов. В эфире его нет. Ожидаемый вердикт. Я поверачиваюсь к Барри: — Кто за последние полчаса внезапно прервал оплаченный сеанс и свалил? — Я не веду учёт посетителей, иначе у меня бы их не было. Я вздыхаю, представляя, как бы славно хрустнули шейные позвонки... и как бы скверно выглядел после такой выходки отчёт. Взгляд натыкается на начищенные ботинки, поднимается к серым глазам с серебристым кольцом встроенного сканера. Я прошу: — Нырни ещё разок. И просматриваю папки на планшете Барри. Удивительно, но учёта действительно не велось, так что... — Опрошу возможных свидетелей, присмотри за ним. Пульс — 79. Сатурация — 95. Клетки мозга не отмирают. Веки слабо подрагивают, выдавая движения глазных яблок. Интересно, а он встречает в эфире старых знакомых? Спустя двадцать минут, семь опрошенных человек и три носовых кровотечения вследствие столкновения лиц с моим кулаком, я не получаю ровным счётом ничего. Он встречает меня у дверей, ждёт, пока я вытру руки. В глазах — осуждение. — И как тебя ещё не выперли? — Я очень хорош, — отвечаю с ухмылкой и киваю на соседний клуб. — Продолжим? Нас ждёт больше мили сомнительных заведений, в которых можно отрешиться от реальности и утонуть в глянцево-вылизанном эфирном мире, чьих-то объятиях или дофаминовом приходе, кому что больше по вкусу. Лично я предпочитаю совмещать удовольствия. В каре мы оказываемся уже под утро. Обливион-трейс как раз собирается спать, а мы... Я сажусь с левой стороны и даю разрешение на подключение. Предоставляю право выбора точки назначения ему.***
Просыпаюсь в чужой спальне. Окна затемнены, но по биологическим часам должен быть день. Он спит на диване. Система дома спокойно меня впускает и позволяет хозяйничать внутри, тщательно изучая быт её владельца. Утром он не включает термопот, завтракает явно не в квартире. Я лезу глубже, без смущения просматриваю историю покупок. Заказываю комплексный обед в фирме с самым большим числом транзакций. Голова снова начинает болеть и я не сразу замечаю, что он уже встал и теперь пристально наблюдает за мной. Во рту становится противно сухо. — У тебя тут слишком слабая защита, — я словно оправдываюсь. — Какого хрена ты приволок меня к себе? — и тут же нападаю. — Ты против? Я делаю шаг вперёд, размышляя, в какое место ударю... и замираю. Он перехватывает запястье. Пять секунд мы стоим друг напротив друга и молчим, будто отмеряем время перед переходом на следующий уровень. — Нет, — я говорю то, что он хочет услышать. Он тихо хмыкает — и этот звук громче взорвавшейся бомбы. — Что бы ты сделал на месте TG3? Я глубоко вдыхаю, уговаривая себя не спешить. Сделать всё так, как требуется. Требуется ему. — Будь я создан для того, чтобы считывать желания человека, идеально подстраиваться под его предпочтения и вызывать доверие? — тяну время и свободную руку к его животу. — Сбежавшим от создателей, знающим, что меня ищут, и что, найдя, вероятнее всего сотрут? — Ладонь скользит от пупка к паху. Он наблюдает за моими действиями с вежливым любопытством. — Притёрся бы к законнику, отправленному по моему следу, и отсасывал бы ему до потери сознания. — И не совался бы на Обливион-трейс, которую будут прочёсывать в первую очередь, верно? — Верно. — Поглаживаю ткань пижамных штанов и нежно обхватываю затвердевший от моих действий член. Нежно — потому что так любит он, не я. И с милой улыбкой спрашиваю: — Так мне отсосать? — Нет. И ты сам понимаешь, почему. Он вторгается в мой мозг — и это, сука, без электродов. Я смотрю в его полные сожаления глаза и думаю, что ни черта не понимаю. Сначала он не понимает тоже — ведь искомой программы в моей голове нет и быть не могло. Затем начинает смеяться. — Ясно. Проверку я прошёл. Он отпускает запястье. Я нестерпимо сильно хочу сломать ему пальцы, но вместо этого просто киваю.***
Потом нас ждут отчёты, его — повышение, меня — новый напарник. Мы не жмём на прощание руки и не говорим, как нам было приятно вместе работать. Расходимся в разные стороны, словно чужие. В следующий раз я вижу его на Обливион-трейс через четыре месяца. Он выходит от Барри, я — захожу. Он — по работе, я — потому что иначе не могу. — Здравствуй. — Хай. Второй тонкий обруч опоясывает зрачок и слабо светится в темноте. Может быть, однажды таких ободков будет девять, и его глаза станут похожи на схему Эксцельзии ещё больше. На эфир они похожи уже сейчас — такие же обманчиво невозмутимые, иллюзорно прекрасные и с той же глубиной дна. Если работа меня чему-то и научила, так это тому, что люди, которые плавают в эфире как рыбы, не ловятся в сети, пока сами этого не захотят. И что попытка отыметь мои мозги была продиктована отнюдь не стремлением сделать всё по закону. Он меня не задерживает, я его не останавливаю. Хотя и очень хочется. Хочется спросить, почему он не согласился. Я бы ни за что не отказался. Получить в своё распоряжение человека, которого хочешь и который готов подстраиваться под всё твои закидоны — это же мечта. Точнее, скоро станущая реальностью разработка, потому что проект TG3 действительно существует и не собирается выходить из-под контроля. Я бы ни за что не отказался, ведь в наши головы что только не загружено — очередной программой больше, очередным имплантом меньше, какая в жопу разница? Ебёмся-то мы пока ещё в жопы, а не в мозги, даже если кажется иначе. Я бы ни за что не отказался, потому что секс по любви — это что-то особенное. Так говорят. Я, разумеется, не проверял, потому что обрекать любимого человека на еблю со мной — ещё конченнее, чем от ебли отказываться. Михель бы подтвердил. Ведь что бы ни упоминалось в отчётах, я знаю — он сам принял решение остаться. Остаться в эфире, лишь бы не оставаться со мной. Барри не очень рад меня видеть, но соглашается и уступить свой кабинет, и взять расходы по медицинской страховке на себя. А она Фредди понадобится — всю ночь мы с Фредди играем в занимательную игру под названием "обыск, допрос и задержание при попытке побега". Я решаю полностью сосредоточиться на происходящем и не ныряю в эфир — как бы он ни был прекрасен, хруст ломающихся костей мне дороже. Я раскладываю рыдающего Фредди прямо на столе у Барри и довольно скалюсь, когда при очередном толчке в растраханный анус кружка падает на пол. Сломанное запястье стараюсь лишний раз не трогать — я всё же не совсем урод, но иногда задеваю кровоподтёки — сам виноват, скулить надо громче. Я переворачиваю Фредди на живот, звонко хлопаю по заднице и думаю, что существование идеального города без пороков было невозможным с самого начала. Я ставлю Фредди на колени, грубо врываюсь в рот и думаю, что утопическое будущее Эксцельзии тоже не грозит, пока системе служат такие, как я. Да и зачем нам это? Для эскапизма мы создали эфир. Я отпихиваю Фредди к дивану, выкручиваю целую руку под громкий вой, наваливаюсь сверху и думаю, каким идиотом надо быть, чтобы в меня влюбиться. Я кончаю внутрь, отстраняюсь, помогаю Фредди встать, фиксирую повреждённое запястье, чтобы не допустить смещения костей — он на мои увещевания о необходимости повязки показательно закатывает глаза — и ни о чём не думаю. Разве что... — Постоянного любовника не ищешь? За такие бабки я готов наведываться к врачам каждую неделю. Думаю, каким идиотом надо быть, чтобы полюбить самому.
