Дипломы отбросов

Воздух в школьном коридоре пах пылью, старыми книгами и тем особенным, густым запахом подростковой тоски, что висит здесь с трёх часов дня, когда основная масса учеников уже разбежалась. Веросика прислонилась к стене у раздевалки, сжимая в потных ладонях новый, купленный на скопленные деньги блеск для губ. В отражении зеркала она видела своё лицо — слишком круглое, как ей казалось, с кривым носом в веснушках. Но Блиц сегодня сказал, что её веснушки милые. И теперь сердце колотилось, как сумасшедшее. Он появился из-за угла, в расстёгнутой кожанке поверх мятой футболки, с привычной полуухмылкой. — Ну что, попрыгунья, готова? Она кивнула, не доверяя голосу. Они пошли гулять. Это было их третье свидание, если можно так назвать прогулки от школы до её дома с остановкой у скейт-парка. Он рассказывал о своём отце-алкаше, о подработках, где его кидали на деньги, материл одноклассников. Она слушала, ловя каждое слово, и думала: «Он такой… настоящий». Через неделю тот, не глядя на неё, спросил: «Так что, мы типа встречаемся?» Она, краснея до корней волос, прошептала: «Да». Идеальный мир, пусть и слегка отравленный собственнической ревностью Блица, длился четырнадцать дней. На пятнадцатый, когда они прятались от внезапного дождя под козырьком магазина, она набралась смелости. Наклонилась и аккуратно поцеловала его в уголок рта. Он замер. — Я люблю тебя, — выдохнула она, пряча лицо в его кожанку, пахнущую сигаретами. Блиц отстранился. Его лицо, обычно такое дерзкое, стало чужим и растерянным. — Чего? — выдавил он. — Люблю, — повторила она, и страх уже начал подползать к горлу. Он молчал секунду, две, пять. Потом резко дернул плечом. — Ладно. Я… потом. Мне пора. Он развернулся и ушёл прямо под дождь, оставив её одну под навесом.

***

Блиц шёл, не разбирая дороги. Дождь хлестал по лицу, затекал за воротник, но он не чувствовал холода. В ушах стол гул, и сквозь него пробивалось одно слово: «Люблю». Оно обжигало изнутри, как глоток чего-то едкого. В момент её поцелуя он ждал — ждал хоть какого-то толчка, тепла, хоть искорки. Но внутри была лишь паническая, ясная мысль: «А что дальше?» Ливень стал просто шумом. Перед глазами поплыл не мокрый асфальт, а дрожащий, горячий воздух над сценой. Пятый класс. Казалось бы, два года назад — так давно. Но именно тогда и запустилась вся эта цепь падающих костяшек домино. Бизнес его отца, Кэша Баксо, был на пике. Они не были миллионерами, но жили как никогда хорошо. Баксо старший обожал устраивать застолья по поводу и без. А почему нет? Могли позволить себе веселье. Цирковой бизнес втянул и Блица с Физзаролли — им нравилось выступать на сцене, а Кэшу нравилось, что им не нужно платить. У его сына правда не очень получалось, но вот его друг Физзаролли — настоящая звезда. А мать Физза была только рада, что ребёнок бесплатно развивается. Блиц завидовал. Он никогда не говорил об этом вслух, кричал «браво!» громче всех и подбадривал его за кулисами. Но внутри что-то едкое и колючее заставляло его тренироваться до седьмого пота, мозолей и ссадин. Он должен был превзойти. Быть не просто «сыном владельца», а тем, ради кого зал будет замирать. Они росли вместе с самого детства, потому что их мамы дружили. Барби раньше тоже играла с ними, но к пятому классу у неё уже появились свои увлечения. Однако они всё равно троицей покупали шоколадки на деньги от родителей, пару раз стащили отцовский «лимонад» из холодильника просто чтобы попробовать, и в целом всё было… нормально. Почти прекрасно. Но с двенадцатого дня рождения Физзаролли всё изменилось. Сначала подарки, поздравления, смех. Даже подготовили специальные номера. И Блиц должен был выступить с коронным, самым опасным трюком — «Огненное колесо». Он репетировал его месяцами втайне ото всех, чтобы сделать сюрприз. Чтоб наконец-то его похвалили как настоящего артиста. Он вышел на сцену. Софиты слепили. Физз улыбался в первом ряду, сжимая в руках новый альбом для наклеек. И тогда Блиц начал. Всё шло гладко, пока колесо, которое давно стояло заменить, не подвело. Мальчик споткнулся и полетел вперёд, прямо к краю сцены. Но это был не самый страшный исход. Вырвавшаяся из его рук горящая дуга метнулась не в песочную ловушку, приготовленную рядом, а в сторону кулис. В ту самую единственную необработанную штору, на которой сэкономил владелец. Она вспыхнула. Не как бумага, а как порох. Сухой, яростный хлопок — и огонь, жадный и стремительный, пополз по верёвкам, по ткани, к гримёркам, где в углу мирно лежала коробка с оставшимися от прошлого праздника фейерверками. Начался ад. Крики, давка, рёв. Чудом никто не погиб. Но у именинника, что бросился спасать друга, на всю левую ногу остался жуткий, узорчатый след ожога. Шрам, который тот потом будет годами прятать под брюками. Цирк закрыли за нарушения техники безопасности. Начались суды, штрафы, огромные ипотеки на лечение пострадавших. Кэш отсидел полгода. А когда вышел — оказался по уши в долгах, с разбитой репутацией и с бутылкой в руке, которая стала его единственным утешением. Отношения родителей, и так державшиеся на струнке терпения матери, порвались окончательно. Хотя Тилла оставалась. Не из любви — из жалости, страха, глупой надежды, что где-то на дне ещё остался тот человек, в которого она когда-то влюбилась. А Кэш, вымещая свою злость и беспомощность, нашёл себе мишень. Конечно, не себя. «Это всё ты!» — шипел он на сына, и запах перегара смешивался со словами. «Не умеешь — не лезь! Из-за тебя теперь мы все в дерьме!» Он не просто обвинял. Он вбивал это. День за днём. И Блиц верил. Потому что это правда — ведь он вышел на сцену. Он упал. Он хотел быть лучшим. Сестра смотрела на него не с ненавистью, а с чем-то худшим — с холодным, взрослым разочарованием. Она не хотела его ненавидеть, но казалось, будто именно из-за его слепой, глупой зависти и желания покрасоваться сломалась их общая жизнь. Детство кончилось в тот вечер, в дыму и в криках. Блиц разрушил всё, к чему прикоснулся. Семью. Бизнес отца. Ногу лучшего друга. Спокойствие сестры. Счастье матери. Он был проклятьем. И теперь Веросика… Она сияла какой-то нутряной, тонкой чистотой, которую он в себе похоронил ещё два года назад под обломками сгоревших кулис. Любовь? Он не понимал механизма этой штуки. Боялся, что его грязь, словно болезнь, к ней прилипнет. Ответственность такого слова давила грузом, под которым уже треснула когда-то не одна жизнь. Проще было сбежать. Это то, что он умел лучше всего. Позже, уже дома, придёт жалкое оправдание: «Да она сама ненормальная, раз такого, как я, полюбила». Но там, под потоком дождя, растворяя в нём горячие слёзы, он чувствовал только первобытный, животный страх и железную, выжженную уверенность: ему такое не положено. Никогда. Потому что неуклюжие люди не должны брать в руки что-то хрупкое.

***

Вэгги шла по коридору, держа руки в карманах. Предыдущий урок отнял все силы — этот новый историк, Аластор, смотрел на всех как на насекомых под микроскопом. Его вопросы были будто расставленные силки. Ей хотелось одного: дойти до их кабинета, схватить Чарли за руку и увести в какой-нибудь парк. Она была её тихой гаванью. В мире, который Вэгги научилась видеть всё чёрно-белым и опасным, Чарли оставалась единственным цветным пятном. Она светилась какой-то внутренней, глупой и прекрасной уверенностью, что всё будет хорошо. Она могла плакать из-за сломанной куклы или раненого голубя, но её слёзы никогда не были от горечи или страха. Они были чистыми. Как она сама. А Вэгги… Вэгги помнила, каково это — быть «чистой». В детстве она тоже любила мороженое, плюшевых зайцев и мультики, где добро всегда побеждало. Мама много работала, и с ней оставался отчим — дядя Френ. Сначала он был лучшим взрослым на свете: разрешал есть шоколад перед обедом, катал на спине, как на лошадке. Потом игры стали странными. «В наши пятнашки играют по-другому», — говорил он, и в его глазах появлялся какой-то неправильный блеск. Она не спорила — вдруг обидится и скажет маме, что она капризная? А потом была «игра в доктора». Сначала она обрадовалась, ведь любила играть в профессии. Но то, что он просил сделать, не было похоже ни на один визит к педиатру. Затем он дал ей целую гору её любимых конфет, тех, что покупались только по праздникам, и попросил никому не рассказывать. «Никто не должен знать, иначе мама рассердится на нас обоих». Потом была «тайная сделка» — он пообещал ей самую большую куклу из магазина, о которой она мечтала. И Вэгги, уже смутно догадываясь, что что-то не так, но запуганная и сбитая с толку этой идеей, согласилась. Дальше было просто больно, странно и очень-очень стыдно. Она сдерживала слёзы, потому что боялась, что если заплачет, он рассердится. Отчим уехал в командировку. Мама, купая её, увидела красные следы на коже. «Что это?» — спросила она, и её голос стал острым. «Мы… играли, — прошептала Вэгги. — И мне ещё… там… неприятно». Больше она ничего не помнила из той ночи, кроме маминых рыданий за стеной. Потом были бесконечные разговоры с незнакомыми женщинами в кабинетах, пахнущих лекарствами, слёзы матери в телефонных разговорах о «приговоре». Мир, который до этого казался хоть и скучным, но безопасным, рассыпался, показав острые, грязные осколки под гладкой поверхностью. Она поняла всё до конца уже позже, в подростковом возрасте. И узнала, что взрослые мужчины в комедийных шоу смеются над «глупыми жёнами», мальчишки во дворе обсуждали девчонок как вещи, а в интернете пестрели истории о насилии — и почти всегда на той стороне были они. Мужчины. Вэгги не стала бояться их. Она стала ненавидеть. Эту уверенность, эту безнаказанность, этот шутливый тон, за которым может скрываться что угодно. Её девизом стало: «Доверяй, но проверяй. А лучше — не доверяй никому и будь готова дать сдачи». И только Чарли оставалась в этом мире исключением. Её наивность была не глупостью, а сопротивлением. Она отказывалась видеть зло, и, защищая её, Вэгги будто защищала ту маленькую, доверчивую девочку в себе, которую уже не вернуть. Она не позволила бы никому — особенно какому-то выскочке Адаму с его дурацкими шутками — заставить Чарли узнать, что такое настоящая боль, горечь или стыд. С этими мыслями она возвращалась в кабинет.

***

Адам не знал, как ещё привлечь внимание Чарли. Она была как солнечный зайчик — яркая, но ухватить нельзя. Он дразнил её. Беззлобно, как ему казалось. Дёргал за аккуратные хвостики, прятал краски, хихикал над чудным именем. — Чарли-чарли, опять в облака улетаешь на ресничках? Кстати твой бант настолько большой, что им можно парусник оснастить! Девочка, пытаясь пройти с тяжёлой папкой для труда, случайно запнулась о его ногу. Она неловко грохнулась на пол, ударившись ребром о край следующего стола. Тихий вздох боли, а потом — предательские слёзы, выступившие на глазах от шока и унижения. В этот момент в класс вошла Вэгги. — Ты что сделал?! — Она сама! — Саму себя ударила? Я сейчас Ли… Директора позову! Мало не покажется! — Так я не.! Из-за спины Адама поднялась Лют — его подруга из параллельного класса. Пацанка в поношенной байке, что в душе таила жгучую неприязнь к Чарли, ведь Адам вечно крутился вокруг этой «принцессы». — А вот и личный телохранитель! Чего разнылась, Чарли? Опять побежишь ябедничать мамочке с папочкой? Сама решать проблемы не научилась? Этого было достаточно. Вэгги, пылая от ярости, бросила в ответ самое страшное, что пришло в голову: — У неё они хотя бы есть! Слово «сирота» повисло в воздухе, даже не будучи произнесённым. Лицо Лют исказилось и она с животным рыком рванулась вперёд. Девчонки свалились на пол, царапаясь, издавая хриплые звуки. Черри снимала на телефон, Физз кричал: «хватит!», но никто не не решался подойти. Они перекатились под учительский стол, тот с грохотом опрокинулся. С него на пол упали ножницы для бумаги. Лют, схватив их, в слепой ярости рванула в сторону лица Вэгги. Раздался короткий, резкий звук. По левой щеке брюнетки, чуть не касаясь глаза, поползла алая нить. Дополнением стала прядь грубо отсечённых волос. Боль пришла позже. Сейчас была только ледяная ярость. Вэгги, не думая, с силой, которой сама от себя не ожидала, дёрнула Лют за руку, и та с хрустом ударилась локтём о пол. Крик был уже от боли, а не от злости. Драка закончилась. Вэгги сидела на полу, прижимая ладонь к щеке, сквозь пальцы сочилась кровь. Лют, бледная, держала согнутую под неестественным углом руку. В классе стояла гробовая тишина. Разборки были громкими. Родители, директор, слёзы, угрозы. Адам, непривычно серьёзный, подошёл к Чарли и сказал тихо, глядя в пол: «Извини. Я дурак. Больше не буду». И сдержал слово. А в его сердце, странным образом, именно в тот день начались теплится чувства к кому-то другому. Чарли была рядом, когда Вэгги зашивали шрам в больнице. Оттуда она повела её в свой огромный, похожий на замок, дом. Они прошли наверх, в её розово-золотую комнату, полную игрушек и полуготовых поделок. — Садись, — тихо сказала Чарли, и в её голосе не было ни паники, ни детской беспомощности. Была твёрдая, сосредоточенная нежность. Она взяла ножницы. — Дай подравняю, — попросила она, касаясь неровно отрезанной чёлки. Тиканье часов, шелест ножниц, запах яблочного шампуня. Морнингстар завершила её образ своим бантом и Вэгги взглянула в зеркало. На её лице теперь был шрам, а чёлка лежала ровно. Она выглядела… иной. Более уязвимой и более сильной одновременно. Чарли убрала ножницы и села рядом. Она взяла руку Вэгги в свою. — Знаешь, — прошептала она, глядя на их сплетённые ладони, — Ты для меня… Не такая как остальные. Никто ещё так не поступал для меня. Мы… Друзья, но… Ты так заботишься обо мне. Тебе всегда важно, чтоб мне было хорошо. Чтобы я улыбалась и у меня был любимый шоколад в кармане. Кажется… Ты больше чем подруга. Намного больше. Сердце Вэгги замерло, а потом забилось с такой силой, что, казалось, было слышно в тишине комнаты. Она повернула голову. Их взгляды встретились. В карих глазах не было ни страха, ни сомнений — только чистая правда. Вэгги не нашла слов. Она медленно, боясь спугнуть этот хрупкий миг, наклонилась и дотронулась губами её щеки. Это был не страстный поцелуй, а обещание. Прикосновение, что говорило: «Я буду рядом». У Чарли заблестели ресницы, но она улыбалась. Они сидели так, обнявшись, пока за окном не стемнело, а одноклассники не остались там, в мире обид и драк. Здесь, в комнате, пахнущей папье-маше и яблоками, родилось что-то новое. Тихое, тайное и навеки их.