Дипломы отбросов

Дедушка позвал на кухню, всё как всегда — чай, дешёвые конфеты в прозрачной вазочке, и тиканье часов, которое она запомнит на всю жизнь. Они шли медленно, будто отмеряли не время, а саму любовь. Из гостиной доносился приглушённый голос забытой передачи — диктор говорил о погоде, а дедушка подливал кипяток в её кружку с зайчиком. — Вкусно, Лютик мой? — спросил он, поправляя очки. — Да, машки вкусные! — малышка болтала ногами под столом, обсасывая шоколад с пальцев. Дедушка усмехнулся, и его усы смешно дрогнули. — Не машки, а ромашки. Видишь, цветочек на фантике? — А мне так больше нравится, — Лют поджала губы с напускной серьёзностью. — Меня Машка во дворе дразнит. Я вот теперь буду представлять, что ем её. Странное имя у неё, правда, дедуль? Он рассмеялся — громко, открыто, запрокидывая голову. Этот смех наполнял кухню, смешивался с паром от чайника и оседал на стенах чем-то тёплым, почти осязаемым. Ей было шесть лет. Она думала, что так будет всегда. — «Вообще-то это много», — говорила она, когда кто-то называл её малюткой. И дедушка соглашался. Потому что для него она всегда была большой.

***

— Вот твоя комната, здесь живут ещё две девочки. Проходи, не стесняйся. Голос сотрудницы детского центра звучал мягко, профессионально-успокаивающе, как у тех врачей, что говорили с ней пять лет назад. Пять лет назад… Когда погибли её родители. Почему-то тот день был для неё гораздо менее трагичным, чем вчерашний. Лют смотрела на койку у окна, на тумбочку без единой царапины, на серое, казённое одеяло, пахнущее чужим порошком. — Конечно, тебе сейчас нелегко, — продолжала женщина, поправляя край покрывала. — Но ты не волнуйся. Совсем скоро мы найдём тебе опекуна. Десять лет. Сегодня ей исполнялось столько. И судьба решила сделать ей подарок. Дедушка. Её любимый, единственный, последний. Больше некому встречать её со школы, пряча за спиной кулёк с леденцами. Некому варить пересоленный, но такой желанный сейчас суп — с плавающими звёздочками-макарошками, из которых она вылавливала буквы и складывала в слова. Некому откладывать пенсию, чтобы купить ей плюшевую овечку, и делать вид, что он вовсе не голоден, просто «не хочется». Некому назвать её Лютиком. Воздух вокруг стал густым, пол плыл под ногами, мебель казалась ненастоящей. Декорации к чужой, страшной пьесе, в которой у неё не было роли. От сна можно проснуться. А это — её новая жизнь. Она не заметила, как оказалась в столовой. Не запомнила, как села за длинный стол, где другие дети гремели ложками, переговаривались, смеялись. Она смотрела в тарелку. Бульон, картофель, лук. Обычный суп. Но где звёздочки? Слёзы потекли сами. Тёплые, предательские. Они капали в тарелку, расходясь кругами по золотистой поверхности. — И что ты ревёшь? — раздалось слева, вырывая в реальность — Мы тебе чем-то не нравимся? Лют подняла голову. Рядом сидела девочка с двумя бантами и острым, недоверчивым взглядом. Камилла, как выяснится позже. — Мне… грустно, — выдавила девочка, размазывая слёзы по щекам. — Грустно ей, — та фыркнула и обвела взглядом столовую. — А другим, думаешь, весело? Лют всмотрелась в её лицо. Ни капли сочувствия. Только раздражение, граничащее с презрением. Никто её не пожалеет. Больше некому. Ночью она лежала на жёсткой кровати, глядя в тёмное окно. Спальня наполнилась чужим, неровным дыханием. Где-то всхлипывал ребёнок, кто-то ворочался, скрипя пружинами. Она смотрела на луну и думала: «что же делать?»

***

Дни тянулись серой, безликой массой. Она не пыталась с кем-то подружиться — на это не было ни сил, ни желания. Просто существование: ела, спала, ходила на занятия с психологом и отвечала односложно, глядя в пол. Но её заметили. — Она всё время реветь собралась? — шипела Камилла за её спиной, когда та в очередной раз отворачивалась к стене, чувствуя подступающий ком. — Боже, ну и причёска… Кто её стриг только? Лют втягивала голову в плечи, закрывая лицо короткими, неровно обрезанными прядями. Плакать при них нельзя. Всегда смеются. А потом появился он. Снова началось: Камилла с подружками перешёптывались, кидая в её сторону колкие взгляды. Лют сжимала ложку так, что пальцы белели. — Эй, — вдруг раздалось звонко и нагло. — Ну чё вы к ней прицепились? Лют подняла глаза. За соседним столом сидел мальчик. Взъерошенный, с дерзкой улыбкой, в майке набекрень. Он смотрел не на неё — на обидчиц. И в его взгляде не было ни капли сомнения. — Сами на себя в зеркало давно смотрели? — продолжил он, нарочито громко. — Я тут подумал: если волосы красить в такой рыжий, надо предупреждать. А то люди с расстояния примут за пожар. Девочки возмущённо зашипели, но он только рассмеялся — открыто, заразительно. Позже Лют подошла к нему сама. Ноги дрожали, но она пересилила страх. — Спасибо, — выдавила она, глядя в пол. — Да не за что, — мальчик пожал плечами. — Меня Адам зовут. А ты Лют, да? Видел в бумагах. — Ага. — Слушай, — он вдруг стал серьёзнее, — Ты же видишь, что они над тобой смеются. Так нельзя. Ты должна дать отпор. Слабых не любят в этом мире. Запомни. Она запомнила.

***

Через несколько дней в игровой комнате Лют строила замок из конструктора. Крупные пластиковые детали складывались в башни и стены, и она почти забыла, где находится. Почти почувствовала себя прежней. Мимо прошла Камилла. Сделала вид, что споткнулась. Её нога — конечно, чисто случайно — задела постройку. Башни рухнули, разлетелись яркими обломками по всему полу. Девочка замерла. Обида хлынула горячей волной, следом — слёзы. Губы задрожали. Слабых не любят. Она резко встала. Внутри что-то щёлкнуло, схлопнулось. Она не думала — просто сделала. Нога сама пошла вперёд, в живот Камиллы, с такой силой, что та, охнув, опрокинулась назад и приземлилась точнёхонько на россыпь острых пластиковых деталей. Визг. Шум. Прибежали воспитатели. Лют увели к психологу. Она шла, опустив голову, но краем глаза успела заметить в дверях игровой знакомую взъерошенную макушку. Адам смотрел на неё и улыбался. Не насмешливо, как тем девчонкам. А с одобрением. Уважительно. И на душе стало… хорошо. Впервые за долгие дни.

***

Через два месяца троюродная тётя по линии отца вернулась из Испании. Узнала о смерти дедушки, оформила опекунство, собрала вещи. Лют почти не помнила эту женщину, но та смотрела на неё с тихой, усталой жалостью. — Поехали, малыш, — сказала она. — Домой. По дороге Лют молчала. Смотрела в окно машины на проплывающие мимо серые кварталы. Потом набрала воздух в лёгкие и спросила: — А можно… я пойду не в старую школу? У меня прявился… друг. Его Адам зовут. Он в другой учиться. Тётя вздохнула. Помолчала. — Хорошо. Я посмотрю, что можно сделать.