der Hellseher

      Язык не поворачивается назвать его Фаеноном, хотя это он: его лицо и тело. Похожи, по крайней мере, — и оттого Анакса чувствует себя странно, необъяснимо, двояко, все порываясь позвать его, но не зовет. Не говорит.       Молчит.       Заветная комбинация вяжет ему нёбо и тяжелеет во рту, а он лишь безмолвно кусает губы. Последние пару часов Анаксагор только и делает, что учится вовремя прикусывать язык. До этого.       И сейчас.       Моргает, прочищая горло, — а ведь это он. Его лицо и тело. Похожи, по крайне мере.              Под черным капюшоном покоится обескровленное выражение: бледное и безжизненное. Неожиданно мягкие щеки, изрытые невидимыми рытвинами печали, и пустые глаза — они до одури очаровательного золотистого оттенка. В вязкой полутьме, притихшей за массивными плечами, еще недавно сражался за жизнь солнечный луч — и проиграл. Проиграл с достоинством, надо сказать: пусть и поверженный, вынужденный отступить, он горделиво вскинул заалевшую пятерню, прежде чем скрыться за кромкой горизонта. Непоколебимая уверенность.       Своего рода святотатство.       Пленительный розовый цвет. Щеки у Анаксы такие же — и надо же, ему хватило долгого напористого поцелуя, чтобы так покраснеть.       — Могу поклясться на собственной крови, — произносит Анакса, держа в руке массивную черную маску странника, — что сдержу свое слово.       А он, не-Фаенон, смотрит; смотрит, сдирая Анаксагора до ссадин, разъедая его и изничтожая, пустив по стоку проклятых вод. Достаточно долгого взгляда.       Немого укора в них.       Поджатых в тонкую проволоку губ.       Впечатляет. Давненько у Анаксы не перехватывало дыхание: легко, но этого достаточно.       Прикрыв глаза, он улыбается, кладет маску рядом и вытаскивает из кармана тонкое лезвие.       — Видишь? — Спрашивает, а у самого кровь сворачивается от незыблемости напротив: нарратив изрешеченной веры, похеренной когда-то давно. Закусив губу, Анакса сжимает рукоять и задумывается: а как его все-таки звать? Не-Фаенон? Слишком сложно да и несправедливо по отношению к бывшему студенту: неряшливому и наивному, но крайне смышленному бедолаге, чья идеальность без изъянов — его же роковой недостаток. И все-таки, все-таки...              Нет, не-Фаенон. Но как?       Похититель пламени?       Или просто похититель? Тогда уж с большой буквы: как минимум в знак уважения, ведь пусть он и пришел за жизнью профессора, пусть он и пришел спутать карты и разломать хронологию заветного ритуала, от которого зависит судьба этого проклятого Амфореуса, Анаксагор его уважает. Быть может, как раз поэтому.       Он уважает его интуитивно, чутьем.       По зову сраженного сердца, чей мерный импульс подрагивает на самом дне. Ближе к космической пустоте.              Ближе к тому, что Анаксагор прятал даже от самого себя: а он туда и вглядывается, рассматривая бочком втиснувшиеся секреты.       Рассматривает их вплотную, лизнув бледно-розовые губы:       — Поклянешься на крови? Разумеется, это в твоем духе... — Он, Похититель, наклоняет голову, а Анаксе нестерпимо хочется коснуться светлых волос; почему — неизвестно. — Делай что хочешь, но знай: я хочу закончить поскорее.              Усмехнувшись, Анаксагор, как по команде, мгновенно опускает свой зад.       Садится на крепкие бедра, не сводя глаз с мрачного, пытливого выражения и заносит лезвие над распахнутой пятерней. Без слов и лишних раздумий, без лишней секунды — скользкой, как рыба в руках — он резко проводит им по ладони. Кожу тут же раскраивает жаркий нарыв: рана неглубокая, но жгучая, терпкая; из-за нее спекаются нервные окончания.       Анакса жмурится. Он скалится, стиснув кулак — и тут же расслабляет, подставив окровавленное зарево под островок скудного светло-зеленого света. Зелень вперемешку с янтарем, — а такой же янтарно-медовый отлив в глазах, не способных выразить ни сострадание, ни отвращение (в отличие от Фаенона, он бы точно вскрикнул и скривился, ринулся бы помогать).              Анакса ухмыляется. Вглядываясь в дурманящую топь, в глаза, что наблюдают за ним с почтением и пренебрежением, он приближает руку к чужому лицу.       Задирает ее.       Густая горячая кровь, лизнув края раны, вязко стекает по диагонали.       — Клянусь тебе, что не отдам то, зачем ты сюда пришел.       Он шепчет, а тонкие алые струи огибают запястье.       — Но взамен ты можешь взять мое тело. Считай это сделкой.       Огибают его и бегут ниже; Анаксагор задирает руку выше, и мелкие багряные капли швыряют себя с обрыва запястной кости. Ударившись о щеку Похитителя, они опрометью бегут по заснеженной коже. Бровью он не ведет — лишь едва усмехается, прикрывает глаза и, обхватив запястье, наклоняет к себе распоротую ладонь.       — Какая странная сделка, профессор, — глухо отзывается; его голос без маски напоминает шелест рыхлых листьев. Кажется, что и слова даются ему нелегко; за ненадобностью голос давно зачерствел в глотке, и Похитителю нужно приложить усилия, чтобы заговорить. — И зачем тебе это? Ты мог бы просто умереть. Позволить мне убить тебя. К чему эта агония?              Анакса кусает губу. Дергает резцами шелушки омертвелой кожи, пока широкая ладонь накрывает его руку. Хватает ее. Легонько скручивает, — а язык, влажный и шероховатый, касается кровавого кратера.       — К чему все так усложнять?       Слизнув кровь с запястья — неторопливо и бесцеремонно, касаясь лишь кончиком языка — Похититель въезжает всей плотью в пылающую рану. Теплая кровь заполняет ему рот; он посасывает ее, удерживая запястье Анаксагора, и накрывает разрез ртом, пачкая скулы и подбородок. Багряные оттиски вырастают то тут, то там: липкие и неуклюжие, они быстро подсыхают на коже, покрывая эпителий тончайшей багряной коркой. На некоторое время она останется.       Его лицо будет в крови.       Смешанные со слюной алые лужицы на губах, бледно-розовые разводы вдоль шеи — до стыка с высоким черным воротом. Наспех убитое закатное солнце — и восход чего-то фатального, неизбежного; чего-то безвременно утерянного и давно забитого насмерть, забитого так давно, что уже и не вспомнишь когда именно, — все это Анаксагор считывает в проницательных радужках. Они цвета солнечной метки на шее Фаенона.       Интересно: у него такая есть?              — А ты не поддаешься.              Остро наточенное лезвие по-прежнему в правой руке Анаксы. Отвернув острие от шеи Похитителя, он даже не думает, чтобы всадить его в глотку: без необходимой ловкости рук маневр этот так себе и заранее обречен на провал. Похититель слишком бдителен и силен, а Анаксагор страшно устал. Он измучен; от виска до виска его терзает знойная головная боль, рука повреждена, а мозги дурманит чем-то невнятным, невыразимым. Будто гипноз или проклятье — Анаксагор так и не решил, — из-за чего он соображает не так ясно, как хотел бы. И не так быстро, как он привык.       Не так остро, как он обычно выражается, а еще это поразительное сходство с Фаеноном...       — Я и не поддамся. — Ослабив хват, Похититель отпускает тощую руку и облизывается. — Ты такой упрямый, что хочется свернуть тебе шею.       — Ха-ха, кто-то вошел в раж. По вкусу моя кровь?       — Будет по вкусу, когда я заберу то, что должен.              Похититель смотрит на звезду. Звезда у Анаксагора на груди: там, где у людей находится сердце, у него — восьмиконечная звезда: тюрьма для бескрайнего космоса. Похититель смотрит туда, где переливаются созвездия, и смотрит, терзая их своими очаровательными глазами — как у Фаенона, только без лучистой нежности, растопленной между светлых ресниц.       Он смотрит, пока кровь профессора досыхает у него на коже.       Смотрит, пока ржавый насыщенный привкус топит язык и гортань.       Смотрит, не без удовольствия сглатывая его — и приближается к загадочной звезде.              Анаксагор не волнуется. Разъехавшись на коленях, он даже не вздрагивает, едва массивная когтистая пятерня опускается ему на загривок. Терять Анаксе нечего — за исключением того, что спрятано в груди, — но даже сейчас, когда Похититель раскусил его маленький секрет, он не волнуется.       Подается вперед, навалившись тощей грудью на чужое лицо. Подтягивается выше, обхватив широкую шею локтями, и прикрывает глаза, едва тот же самый чертов язык снова касается кожи: сначала шеи, затем ключиц.       И ниже, соскальзывая по верхнему лучу.       Анакса прикрывает глаза:       — Как и ты, я тоже кое-кого потерял… кого-то близкого и важного. — Зажмурившись, он ощущает как бедра стягивает невидимыми холодными нитями. — Мы в чем-то схожи.       Похититель выцеловывает звезду по верхней границе, обводит ее кончиком языка, после чего проваливается им в колдовскую материю. Она безвкусная, но ледяная и терпкая, как передержанная амброзия.              Пальцы Анаксы проваливаются в пшено взъерошенных волос. Похититель тщательно вылизал его рану; крови почти нет, хотя пара ленивых капель то и дело пачкают пряди. Они цепляются за ногти и пальцы.       — Поэтому я могу понять тебя... в чем-то.       А Похититель проникает языком дальше. Глубже.       Еще глубже.       Всовывает почти наполовину, пробуя пустоту на вкус, — и она ему нравится.              Соскользнув рукой по загривку Анаксагора, Похититель опускает вторую ладонь ему на талию и сжимает. Фиксирует: за шею и поясницу.       Чтобы не двигался. Чтобы не сбежал.       Анакса и не сбежит. Даже если вдруг обретет прежнюю ясность ума и способность мыслить достаточно трезво, чтобы наспех спланировать побег — все равно не сбежит.       Не захочет.       Не сейчас, когда колени у него потряхивает.       Не сейчас, когда его старательно вылизывают вдоль каждого луча — вылизывают и посасывают, вплотную прижавшись губами, — а Анакса силится, чтобы не выдать нарастающую дрожь. Там, где бесчинствует Похититель — бесчинствует с позволения Анаксы, — схоронена главная слабость профессора: коррозия несовершенной души. Алхимический трюк, известный лишь ему, и чувствительная плоть, сворованная у всевышних; но у кого — неважно.       Из чего эта материя, вживленная в тело, тоже неважно. Как и неважно то, что прячется на ее глубине, погребенное среди бесчисленных звезд. В какой-то степени иронично, что самую уязвимую свою сторону Анаксагор все время выставлял напоказ.              Хочешь спрятать что-то да понадежнее — положи на видное место. Элементарно.       Фокус проще простого.       И когда кто-то разгадывает твой трюк, когда кто-то ловко — по самому краю — обходит расставленные тобой ловушки, появляется ощущение сговора, единства.       Понимания.       Извращенного, но все-таки понимания, принятия и неизбежности, сковавшей сразу двух. Обняв шею Похитителя, Анакса наваливается на его рот. Прижимается, позволяя проникнуть глубже, и вздрагивает, едва крепкие когтистые пальцы разводят лучистые края. Они невесомо царапают его и гладят.       Анакса жмурится. Хвати ему сил — придушил бы засранца, но сил ему не хватит; уж больно дрожат руки. Разомлев, Анаксагор закатывает глаза и прижимается вплотную к чужому животу. Прижимается щекой к светловолосой макушке и ерзает, притираясь членом к его прессу.       То, что притирается он через ткань собственных брюк и одежды Похитителя, распаляет еще сильнее: щекочет нервы, нанизывая их на проволоку жгучих чувств. Анакса ощущает себя куклой на шарнирах, чьи части скреплены туго натянутым вожделением — и чем проворнее его лижут, тем сильнее он напрягается. Будь прокляты эти рот и язык.       И пальцы в холодных перчатках.       Похититель забирается ими глубже, поглаживая и вылизывая его, снова поглаживая, едва погрузив фаланги — и Анакса, запрокинув голову, издает такой стон, какой сам не ожидал от себя услышать.       Не знал даже, что может воплотить нечто вроде.       Он жмурится, вцепившись в плечи Похитителя, и тяжело дышит ему на ухо. Жаркое дыхание топчет мочку и шею, а волосы налипают к сырым щекам и горлу. Похититель отстраняется, облизнув губы, и они у него вместе с подбородком такие же похабно липкие, как пятно на возвышении профессорского стояка.              — Ты всего лишь тянешь время.              Голос, скользнувший из-под клыкастого оскала — эпитафия его, Анаксагора, неопределенности. Он отворачивается.       Он так возбужден, что не может соображать. Более того: соображать Анакса не хочет, у него не возникает ни единого импульса, сподвигшего бы действовать и принимать решения рационально. Анакса сидит перед ним — ансамбль бесстыжей наготы — и желает прикосновений. Обменять себя.       Еще раз.       Только теперь — целиком, если это поможет компании его бывших студентов и иноземцев сбежать так далеко, как они смогут. Пока что это единственный способ спасти их жизни.       — Разве?       — Да. Но мне нравится то, что ты предлагаешь.       Замерев перед собственным отражением, пойманным в позолоченную радужку, Анаксагор рассматривает себя, свой силуэт, и сердце у него отчего-то разбивается вдребезги. Соскальзывает с гладкого уступа и ныряет куда-то вниз.       В темноту.       На дно сказочного ущелья, затопленного Черным течением.              Сидя сверху на Похитителе, Анакса ощущает собственную уязвимость; ощущает так явно, что вот-вот распробует ее во рту. Положит слабость на язык, стиснет зубы и прикроет веки, ожидая, когда вкус впитается в кровеносные сосуды полости рта. Анаксе давно хотелось испытать нечто сродни волнению, страху или уязвимости; ему давно хотелось ощутить себя простым смертным со строго отведенным ему периодом жизни, — однако сейчас, вкусив запальчивую дрожь, он толком не понимает что чувствует. Кажется, удовлетворение.       Процентов на пятьдесят.       Хоть бедра и грудь колотит так сильно, что Анаксагор, кажется, вот-вот рухнет в обморок, он все же удовлетворен. Наполовину.              — А ведь я по-прежнему могу убить тебя. Здесь и сейчас.       Это Похититель: пристраивает Анаксагора у себя на ляжках. Согнув пальцы правой руки, он оттопыривает указательный — и им же упирается Анаксе между ключиц.       — Проще простого. Ты безоружен и не соображаешь. Мне хватит одного удара.       Холодным металлическим когтем Похититель скользит вверх по горлу. Минует кадык.       Легко касается кожи: тонкая розовая полоса рассекает белую шею. Анакса жмурится:       — Замолчи уже и возьми меня.       Коготь останавливается под подбородком, и Похититель задирает его, смотря Анаксагору в глаза:       — И зачем? Думаешь, меня так сильно интересует твое тело?       Неожиданно Анакса ухмыляется; он придвигается к Похитителю вплотную, елозя по его ширинке: жаркой и твердой.       — Думаю, да.       Похититель обхватывает пунцовое лицо. Сжимает щеки, вдавив пальцы под скулами, и задирает, нависнув сверху. Анаксагор ухмыляется; он опускает правую руку и оглаживает ею чужой член под плотной черной тканью:       — Уверен, что да. Интересует.       И обхватывает, стиснув тонкие пальцы вокруг внушительного очерка. Анакса проводит по нему туда-сюда — и смотрит Похитителю в глаза:       — Я и не таких недотрог соблазнял, знаешь ли. Особенно одна, со своими вездесущими золотыми нитями, ты же знаком с ней? Кажется... ах…              Ему вот-вот перекрутят горло. Анакса хмурится — и улыбается шире, фактически позволяя себя придушить. Увидь его кто сейчас, не поверил бы, что это он: он, профессор, один из Семи мудрецов — и далее по списку, — адепт хладнокровия и сдержанности; себе на уме, но по нему не скажешь, что эта холеная одиночка способна вести себя столь... обольстительно.       Что он умеет быть раскованным. Умеет — и знает, как обратить ситуацию в свою пользу даже если не в его привычке рассчитывать на свое тело.              Поделив выдох на четверть, Анаксагор закусывает губу.       В конце концов, в нем скрыто много сторон, о которых он сам не знает. Или знает, но пользуется ими в особых случаях. Стряхивает с них проржавелый навесной замóк, разматывает толстые цепи — и вперед.       Пожалуй, этот случай можно посчитать особым.       Чего только не сделаешь, следуя врожденному «бей или беги»; даже если ни бежать, ни бить ты не в состоянии.              — Есть кое-что, что я вижу в тебе, — Анаксагор слегка поворачивает голову, демонстрируя глазную повязку. — Вижу чуть больше, чем нужно. И потому знаю кое-что о том, что ты прячешь глубоко внутри... как и я: у меня свой секрет, у тебя свой.       Похититель молчит. Держит профессора под подбородком, пробуя силу и нажим: то сжимает пальцы, то расслабляет. Он не спрашивает.       Подобные ему никогда не задают лишних вопросов. Предпочитают молчать.       Быть может, оно к лучшему.       Урвав ртом крохи воздуха, Анакса продолжает:       — Я отдал свой левый глаз, чтобы воскресить сестру. Мне не удалось вернуть ее, но взамен я получил способность видеть больше, чем мог бы, останься мой глаз на месте. Далекое будущее я не предвижу, однако ты, твое появление... твоя охота на ядра пламени, кх-х... да дай же мне договорить...       Похититель стискивает шею профессора: она целиком вмещается в его пятерне. Он стискивает шею и отпускает; когда Анакса говорит, его голос вибрирует в широкой ладони.       Пульс таранит его пульс.       А на коже по кругу темнеет оттиск огромной ладони.       — Ты просто не хочешь видеть меня снова и снова. — Анакса вяло сжимает запястье Похитителя. — Цикл за циклом — и ты снова здесь. Мы всегда встречаемся в этом месте, а ведь когда-то ты был влюблен в меня. В прошлую мою реинкарнацию.       Анакса продолжает:       — Тебе по судьбе терять тех, кто тебе дорог. Кого ты любишь. Кого хотел бы оберегать — но вместо этого вынужден резать им глотки во имя пророчества, где ты остаешься один. Ты не хочешь убивать меня раз за разом, ты хочешь пресечь этот порочный круг. Хочешь выйти из него. Хочешь прервать это дурацкое псевдобессмертие, ради которого нужно стольким пожертвовать...       Закатив глаза, он сдавленно стонет: взведенный донельзя, Анаксагор тратит последние крохи самообладания, чтобы не отключиться. Чтобы не позволить свернуть себе шею, — а соблазн велик.       Еще как.              Вновь кратко подышав, Анакса соскребает голос со сдавленной глотки — и нехотя толкает его выше по гортани:       — Ты подпираешь этот мир, но на вершине очень одиноко. А ты больше не хочешь быть один. Не хочешь этого груза. Не хочешь несправедливых потерь во имя ложного пророчества, где огрехи воспеваются в эпосы, а бессмысленные жертвы ставятся в пример.       Рука расслабляется. Позвонки, которые вот-вот наскочили бы друг на друга, перестают ныть, а кожа на шее то белеет, то розовеет; зависит от того, с какого ракурса посмотреть. Немедля Анакса приближается к Похитителю, берет его лицо в ладони — крупное лицо в свои мелкие, почти девчоночьи ладони — и целует. Целует, проникая языком в рот и вдавливая его в чужую плоть, свой жар — в его холод, свою грудь, исполосованную пустотой — в его, где так же нет ничего.       Анакса целует его. Целует, вылизывая от кромки зубов и прохаживаясь по ним кончиком языка; Похитителю это нравится, он удовлетворенно проводит руками по талии Анаксы и стискивает щуплый зад в ладонях. Их хватает, чтобы обхватить ягодицы целиком.              Жарко выдохнув ему в шею, Анаксагор отстраняется:       — Мы похожи. — И гладит его скулу костяшками. — Позволь мне разделить твое одиночество. Позволь побыть с тобой наедине хотя бы в этот раз.       Анакса и сам не знает, что с ним. Быть может, это отвлекающий маневр, очередная уловка, трюк, — а может, он возбужден настолько, что способен наконец приоткрыть то, на что он обычно не решается. При всей своей смелости.       При всей своей выдержке.       Анаксагор полон тайн и предзнаменований, внутри у него живет грозовое облако: слишком суровое и нестабильное, чтобы даже он мог его приручить — и уж тем более подчинить своей воле. С таким остается смириться, — а Похититель, его глаза, лицо и обескровленные надежды на лучший исход напоминают то самое облако.       То самое, что Анакса может понять не мозгом, а сердцем.       То самое, что он может приласкать — и это не так-то сложно, если знать как. А он знает. Приловчился.       Приспособился.       На то он и фокусник.              Огладив горячий лоб, Анакса целует Похитителя в уголок губ. И приближается к уху:       — «Все попрощаются с одним, и только этот человек увидит чудо».       Целует мочку и пространство под ней, улыбаясь из-за легкой дрожи, тронувшей сильные плечи. Слова из пророчества действуют на Похитителя; они нейтрализуют его, присмиряют, притупляют сознание — ненадолго, но результат впечатляет. Слова действуют столь эффективно, что он, прикрыв глаза, зовет его по имени:       — Анакса...       — ... гор. — Ухмылка. — Это во-первых, а во-вторых — молчание золото, и не смей меня перебивать. Слушай мой голос. Слушай то, что я скажу. Слушай — и не отвлекайся.       Это дурман.       Опьянение как от десятка ящиков с небесной амброзией.       Затуманенный разум после запретных алхимических манипуляций. Анакса, чье сердце давно напоминает выжженные руины, отстраняется от того, в чьей груди — пепелище, а в глазах, что так близко, распахивает пасть бездонная пустошь. Ненадолго Анаксагор вглядывается в нее: туда, где закатное небо скручивается в веревку для его шеи.       Прослеживает ее силуэт вокруг зрачка — и наклоняется к шее Похитителя, потянув вниз темный ворот. Похититель едва запрокидывает голову — и Анакса тут же въезжает пальцами в его волосы, стискивает их и рывком тянет назад. Он нависает сверху.       Нависает и, наклонившись, начинает кусать его под подбородком. Очередь Анаксы брать контроль.              Тело к телу — и на миг Анаксагор забывает, кто он такой: этот загадочный мрачный тип, скрывающей лицо за черной маской. Он забывает выцветшее золото в глазах напротив, забывает тусклое выражение и плечи, продавленные бесчисленными тяжбами: сплошь боль да отвращение. На его долю выпало много — рог изобилия, до отказа забитый несчастьями, — но Анаксе удается вычислить в нем кое-что еще. Этот мечник, преследующий свои цели.       Этот не-Фаенон, в котором все равно что-то от него есть.       Этот безымянный, что вздрагивает, едва лизнешь его за ухом: слабое место.       Этот бедолага без дома и семьи. Единственный выживший — смог бы он принять это? Бесчисленные скитания, пущенные по конвейеру бесконечности: ни выхода, ни даже шанса его найти. Одно и то же раз за разом, цикл за циклом; огромное переживание, именуемое жизнью — и она же тебе не принадлежит. Ты сам себе не принадлежишь.       Твоя воля, желание — все лишь иллюзия: хрупкая, как надутый мыльный пузырь; и смог бы он принять это? Отряхнуться, пожать плечами и сказать раз уж мне суждено, то...       Нет.       Анакса уверен.       Силу, что сама приводит себя в действие, выдают волевые движения — и руки столь большие и сильные, что Анакса чувствует себя крошечным. Из-за такого немного не по себе, но что поделать; покусывая чужую шею, он наслаждается моментом хрупкости.       Своей и чужой.       Наслаждается возможностью воссоздать реальность по нечеткой копии некогда пережитых эмоций вроде привязанности, влюбленности. Откровенности. Дурманящей страсти, желания обладать кем-то и им восхищаться — нечто вроде, что вдвоем им неведомо. Что очевидно не про них и их не касается, но урвать немного руки все равно чешутся.       По крайней мере, Анаксагор может так сказать про себя.       Как и может сказать то, что к Похитителю он испытывает какую-то странную привязанность. Отчасти нездоровую — тут не поспоришь — и опрометчивую. Отчаянную. С такой бы в обнимку прыгнуть с обрыва — но вместо этого Анакса царапает и кусает мощное тело, выражая негодование ногтями, зубами. Ему не хватит рук, чтобы обнять Похитителя.       А его же узкая талия запросто помещается в широченных ладонях: от сомкнутых за спиной четырех пальцев до больших — на животе.              Вздохнув, Анакса отстраняется. Булыжные ключицы он не вылизал с тем же остервенением, с каким Похититель ласкал его ладонь и грудь, однако все равно доволен собой: мелкие розовые укусы симпатично поблескивают слюной. Анаксагору нравится их вид, нравится их утонченная, хрупкая геометрия на шее и мускулистом плече.       Нравится, как Похититель слегка меняется в лице.       И нравится, как подсохшие пятна крови, полные коварства и совершенства, смешиваются с его слюной, едва он облизывает пересохшие губы.       — Моя прошлая реинкарнация, — начинает Анаксагор, разворачиваясь к Похитителю спиной; усевшись на коленях, он стягивает с себя брюки. — Скажи: она лучше меня?       Похититель усмехается. Трясет головой, убирает со лба челку и улыбается, разглядывая худую голую задницу.       — Ты не создаешь впечатление ревнивого человека, профессор.       Анакса буравит его взглядом из-за плеча. Прогнувшись в спине, он оттопыривает бедра, выставляет руку вперед и распределяет на нее вес:       — А ты не создаешь впечатление того, кому суждено спасти наш чертов мир.       Он смотрит еще немного — строго и холодно, от его глаз так и гляди затянет ледяной корочкой любой водоем, — и облизывает пальцы. Обильно смачивает слюной, затем касается своего члена, стаскивая с него смазку, и, оттянув ягодицу в сторону, медленно проникает ими.       — Тебе видно?       — Прекрасно.       — Тогда смотри.              Прикрыв глаза, Анакса неторопливо садится на пальцы. Хмурится, чертыхается и расслабляется, неторопливо проскальзывая ими между узких стенок. Колени у него разъезжаются: они розовые из-за трения, щеки у Анаксы тоже розовые — и такой же розовый след темнеет у него на шее. Гигантская широкая пятерня, которую потом не спрятать за воротником блузки.       Анакса ухмыляется. Обернувшись, он снова глядит из-за плеча и, вероятно, выглядит весьма соблазнительно, раз Похититель так напрягся. Смотрит, не отрываясь, на сырые пальцы; на то, как Анакса двигает ими, двигает запястьем, проникая в себя глубже. Как он растаскивает себя в стороны.       Как подгибает фаланги.       Как подгибает пальцы на ногах и упирается ими, слегка пиная левой стопой бедро Похитителя. Крошево рассыпанных впечатлений складывается в одно аккурат тогда, когда Анаксагор опускается почти до костяшек — и Похититель приближается к нему.       Тянет к Анаксе руки.       Гладкая материя толстых перчаток, которые он не снял, и когтистые наконечники плавят кожу. Анаксагор вздрагивает; его рассекает мелкими порезами — без крови, — едва Похититель протягивает ладони вдоль голых бедер. Царапает их.       Дышит во влажную шею и, выловив губами кромку заалевшего уха, несильно прикусывает.              — Спаситель...              Ухмылка: уже которая за день. Несколько кривая, вялая; Похититель молча хватает Анаксагора в охапку, протаскивая правую руку по животу. Щекочет его, плоский и мягкий, металлическим когтем, — а ведь небольшого усилия хватит, чтобы распороть щуплый покров.       Похититель давит совсем немного: палец вонзается, Анакса замирает, останавливается и перестает дышать. Тихонько хохотнув, Похититель задерживается так ненадолго и убирает руку, после чего профессор робко вбирает в грудь крохи воздуха. Насыщает их, оголодавшие, кислородом и бледным трепетным страхом.       Попался.       — Не называй меня так, профессор.       И вот ведь штука: Похититель на миг чувствует нечто знакомое. Глыба прошлого толщиной с бетонную стену в одночасье возникает между ними — и тут же разрушается, рассыпается в осколки монолитной тишины. Как пульс у Анаксагора в висках.       Как грузное томное ощущение внизу живота — и, лишь вытащив член, Похититель осознает, до чего долго он сдерживался.       — Лучше сожми бедра покрепче и помолчи, иначе я сверну тебе глотку.       — Ты и без того ее свернешь. — Анакса тянет руку назад, сжимает ее вокруг ствола и направляет его себе между ног. — И не думай, что можешь обладать мною так... просто. И что все закончится быстро. Я невыносим и буду мучить тебя долго, пока не выжму досуха, — понимай это как хочешь, господин Похититель пламени.              Хохотнув, Анаксагор ложится на живот и задирает бедра. Ими он упирается в тугой пах; положение уязвимое — еще как, — но ему нравится. Нравится чувствовать себя миниатюрным и податливым, зависимым от нажима этих необъятных рук.       Нравится, как Похититель просовывает член между плотно сомкнутых ляжек, и нравится его пульс, толщина и влага. Нравится, как он толкается, как давит рукой на поясницу Анаксагора и царапает ее.              Похититель опускает ладонь ему на загривок. Распускает низкий хвост, перемещает пятерню на макушку и наваливается, в кровь сдирая тонкие бедра. Там, куда он хватается, остаются вздутые розовые полосы — как следы от коготков химер.       Кое-где проступают алые струи.       Сшивают тончайшими нитями по типу золотых нитей Аглаи — иронично, быть может, что он вспоминает о ней, лежа задницей кверху под этим огромным неуклюжим типом. Но ему это нравится.       Нравится, как Похититель наматывает его волосы на костяшки; как путаются волоски, как они сдираются и налипают к взмокшему телу. Нравится, как он тянет пряди на себя, держа Анаксагора, словно пса на поводке, и ускоряется, трахая его между бедер.       Касаясь членом его члена и проскальзывая по нему туда-сюда, из-за чего Анакса, прикрыв глаза, крупно содрогается. Ему нравится это: нравится его грубость, его нерасторопные движения, его массивные бедра, ударяющие профессорский зад с такой силой, что как бы с него не содрали кожу живьем. От частых соприкосновений ляжки Анаксы саднят; он отрывисто дышит, прогнувшись в спине, и повиливает задом, насаживаясь на чужой ствол.              Правой рукой ему кромсают бедро — и ему это нравится.       Его израненная ладонь начинает заново ныть — и ему это нравится.       Его вновь и вновь тянут к себе за волосы — и это тоже нравится. Анакса закатывает глаза и улыбается, когда его тащат к себе и усаживают, не меняя темп. Вязкое теплое удовлетворение стекает по шее вместе с каплями пота; оно разъедает артерии и внутренности, вгрызается в нежный зашеек и отстреливает внизу живота. Там, где его мнут и сжимают громадными руками, Анаксагор чувствует себя благословленным; благословленным по-настоящему, в смысле, как будто этот обширный вспепоглощающий жар, бегущий от сердца, и есть то самое благое знамение.       Анакса проваливается в заветное марево. Дышит чаше, расслабив плечи, — и в тот же миг, открытый всем ветрам и перекресткам, всем проклятиям и милостям судьбы, он отключает самообладание. На несколько мгновений.       Меньше минуты.       Он расслабляется — и напрягается вновь, цепко схватив чужое запястье. С силой Анакса сжимает его и останавливает: два пальца, нацеленные на обнаженную звезду. Обернувшись, Анаксагор холодно глядит исподлобья; он глядит сквозь спутанные пряди — оттенок предрассветного неба — и скалится Похитителю, соскальзывая ногтями по крепким фалангам:       — Не сейчас, я же сказал.              И с завидной легкостью отталкивает руку, что способна убить его в следующий миг.