Без слов

Поэт сожалел, искренне сожалел о содеянном. Он прекрасно понимал, что все его попытки и стремления разбились о жестокую реальность, стоило лишь переступить порог Дома. Им двигало такое сильное желание мести, что прогнать пелену перед глазами было практически невозможно. Невозможно до тех пор, пока страх и физическая боль не сбили всю его уверенность. Он будто проснулся от очень глубокого сна и ещё долго бродил по коридорам Дома, надеясь найти хоть какой-нибудь выход, параллельно прокручивая в голове мысли о собственной глупости. Он искренне верил, что у него получится расправиться с доктором, что он сумеет вовремя взять ситуацию под контроль, но ни того ни другого не случилось. Женя лишь получил много травм и в сотый раз убедился, насколько жизнь жестока и несправедлива. Откуда у него вообще появилась такая уверенность, будто он справится? Такой сильной верой в себя и в свои способности он упивался ещё в детстве, но что же случилось сейчас? Как эта черта сумела вновь пробиться? Он хотел быть героем, знал, что станет кем-то особенным, от чего его точно, наконец, признают. Но детство прошло, его заменили однотонные серые будни, одинаковые лица и вечные упрёки в его сторону по поводу..всего. Мечта не сбылась. Людям всегда было не до него, они занимались своими скучными взрослыми делами и Женя, разбив свои розовые очки и осознав, что его исключительность тут никого не интересует, стал повторять за ними с точностью до мельчайших движений. Но, выходит, что он всё-таки продолжал свои попытки сквозь года. Те самые попытки, которые, казалось бы, должны были выжечь в нём последние остатки веры. Бросить иллюзии и продолжать жить, как жил — вот самый лучший вариант! Но Поэт прекрасно понимал, что у него это не получится. Отказаться от самого сокровенного, того, что так долго томилось в душе и ждало своей очереди, невозможно. Даже если сознательно он был уверен, что всё потеряно, то где-то в глубине души, ещё совсем крошечный, Женя надеялся на свой триумф. Он хотел стать кем-то большим и сильным, придумать себе новое имя, говорить совсем иным языком и переродиться другим человеком. И у него это получилось, вот только склеить разбитое сердце оказалось практически непосильной задачей, ведь оно осталось тем же. Болело также, как и пять, десять, пятнадцать лет назад. Отзывалось на одни и те же темы, заставляя своего хозяина множество раз на дню вспоминать то, о чём он уже должен был давно забыть. В попытке скрыть от самого себя правду, заковать в кандалы единственную связь со своим человеческим, он и не понял, как совершил главную ошибку – перестал себя слышать. В его сердце оставалось слишком многое из прошлой жизни и оно могло помешать в достижении особенно коварных целей. Трудное детство, отрочество, полное разочарований и боли, множественные неудачные контакты с людьми, собственные похороненные мечты и..Володя. Как часто он думал о нём, прожигая очередной негожий Питерский день на некогда своей уютной крыше? Сидел, смотрел на хмурые облака вдали и размышлял. И всегда, стоило погрузиться в свои мысли поглубже, гнал их, оправдывая себя тем, что у него и так мало времени, если и тратить его на размышления, то точно о чём-то полезном. «Кризалис предатель!» — повторял он как мантру и искренне в это верил, но в особенно одинокие часы очень надеялся, что найдётся хотя бы ещё одна причина перестать его вспоминать. Казалось, если он когда-нибудь вновь увидит этого человека, обязательно ему что-то скажет. Что-то важное, что-то, что не сумел сказать раньше. И они виделись, редко, но виделись. И всё заканчивалось, так и не начавшись: Поэт язвил, вставлял свои два-три — явно неприятных для Кризалиса — слова и убегал. Убегал, лишь бы его не успели окликнуть, лишь бы не заставили вновь обернуться и подумать, стоит ли дальше бежать. Именно это он так желал раз и навсегда вырвать из своего сердца. Человек по своей натуре мягок и чувствителен, его легко переубедить, ещё легче им завладеть, а после сломать. Но исключить всё человеческое, поддаться этому будоражащему соблазну и, наконец, стать кем-то, кто смог бы побороться за звание выжившего в этом мире, теперь казалось далёкой и совершенно невозможной мечтой. Он попытался и потерпел поражение, настолько сильное, что ничто с ним более не сравнится. Даже детские провалы он воспринимал через призму вызова, его обуревала злоба, но никогда – стыд. А сейчас..он был уверен, что уже ничего не хочет. Он не понимал, как мог так облажаться, как мог придумать, будто справится с такой задачей, тем более, в одиночку. Он верил, что контролирует всё, что происходит вокруг, но так часто отвлекался на мелочи, что контроль из его рук мгновенно выхватывали. Поэт игнорировал эти знаки, ведь был уверен, что его мстительность сможет покорить любые горизонты. Только месть давала ему такую невообразимую силу, настолько невообразимую, что даже контроль разума отходил на второй план. Он был уверен, что мог бы пойти на вооружённого и без гипноза, стоило ему только загореться определённой навязчивой идеей. За всю свою жизнь он совершил слишком много ошибок для человека, который половину этой же жизни провёл в различных библиотеках и изучал всё, что под руку попадётся. Неужели теории ему не хватило и опыт чужих героев его ничему не научил? Все эти волшебные силы и злодейские выходки не отменяли того факта, что мир всё ещё оставался реальным и с некоторыми его аспектами всё-таки приходилось мириться. Он достаточно поиграл в героя, потеряв всё, что имел, даже попрощавшись с самим собой. Теперь хотелось одного — успокоить разбушевавшегося Володю, вернуть ему ту человечность, которую и сам Поэт недавно потерял, и выбраться отсюда. Срочно выбраться..возможно, получится ещё что-то склеить в их поломанных судьбах? «Может, стоит продолжить писать? Будет хотя бы какая-то польза от моих нескончаемых идей..раз уж жизнь не собирается исполнять мои мечты.» Поторопившись за Томой и Чумным доктором, Женя думал только о том, насколько тяжело будет вернуть Володю в реальность. Вредить он ему не хотел, а заставить осознать происходящее и поменяться с Кризалисом ролями не смог бы даже с помощью гипноза. Да и тяжело будет заставить зверя подчиниться. Он совсем его не боялся, ведь знал, что Кризалису хватит одного только Жениного присутствия, чтобы поумерить свой пыл и обрести возможность связно общаться. Но хотелось понимать, что из себя будет представлять их встреча. Если Кризалис совершенно перестал себя контролировать и не собирался останавливаться на кучке охранников, в здании пострадают все. Не то что бы Жене было до этого дело, но в одиночку они точно из Дома не выберутся. Но дела обстояли гораздо проще, чем он ожидал. Кризалиса даже не пришлось останавливать, он был вполне в сознании, вот только Володю отпускать не желал. Пусть присущая ему дикость всё ещё бурлила в крови, он смог слегка угомониться, стоило ему увидеть сидящего у стенки Женю. Нога всё ещё болела от внезапного выстрела, а руку он уже практически не ощущал. Поэт ещё после первой травмы потерял всякую надежду на спасение, ощущая всем телом, что долго не протянет, но сейчас нужно было хотя бы постараться. — Так наша бабочка всё-таки жива. Кризалис не бьётся, не рвётся, не убивает оставшихся врагов вокруг, он покорно опускается на колени рядом с Поэтом и заглядывает ему в глаза, пытаясь создать видимость диалога. Зверь умеет говорить, вот только делает это очень редко. Зачем болтать с теми, чьи глотки уже через миг будут разорваны в клочья? Он смотрит выжидающе и оценивает состояние Володиного, а значит и его, сокровища. В диком взгляде плещется тревога, иногда её заменяет ярость, потом какое-то более бессознательное состояние. Кризалис живёт моментом и импульсом, возможно, ему бывает даже тяжело сидеть на месте, но сейчас всё его внимание приковано к одному лишь несчастному Поэту и он не собирается от него уходить. «Ваша бабочка давно уже оборвала свои крылья и не может летать. Но это пока не значит, что она погибла. Тем более,..» — ..разве можно так легко обезглавить чудовище? Он не гонит Володю, тем более – Кризалиса. Ему просто нужно поговорить именно с Володей, пока у него есть время, пока он ещё может держать веки открытыми, ему нужно сказать хоть что-то! Неизвестно, будет ли ещё такая возможность. Он слишком долго бегал для того, чтобы сейчас просто умереть. Кризалис охотно поддаётся его желанию, когда понимает, что Володе больше ничего не угрожает. Не рядом с Женей, в нём зверь никогда не сомневается. Взгляд мгновенно меняется, Кризалис отдаёт контроль Володе и тот сразу же просыпается, оглядывая Женю самым печальным взглядом. В нём плескается столько эмоций одновременно, но Володя молчит. Он лишь продолжает долго и упорно смотреть, пытаясь уловить в Жениной мимике любые изменения. Ему жаль, возможно, он даже сам не понимает, почему, но тут же принимает эту эмоцию, давая Поэту понять, что он всё равно будет чувствовать себя виноватым, даже если сам сделал всё, что мог. — Володь..прости меня. Я был так глуп и самонадеян. Я был уверен, что справлюсь сам, одержу победу на том поле, на которое никогда не ступал. Я благодарен тебе за то, что ты здесь, за то, что ты всё ещё продол.. Женю резко перебили, но не словами, а обветренными губами и горячим языком. Поэт не сразу осознал, что произошло, разум был где-то очень далеко, а тело поддавалось любому Володиному действию. Женя ощутил резкий вкус крови на языке, но его это совершенно не остановило. Что бы Володя не делал с теми охранниками, разницы в этом не было. Его волновал момент здесь и сейчас, ему было совершенно плевать, сколько полегло от его смертельных выпадов. Поэт желал лишь закрепиться в таком положении, никогда не отстраняться от этих желанных прикосновений и слиться со своим Володей воедино. Кажется, болтать его спутник больше не хотел. По крайней мере, не сейчас. Он понял его без слов. И, как бы Жене не хотелось продолжить свою тираду, он практически сразу потерял к ней интерес. Губы оказались отнюдь не нежными, а жестковатыми и, кажется, гораздо более обкусанными и грубыми, чем во времена, когда у них ещё была возможность прикоснуться друг другу без лишней враждебности, без попыток одному убежать, а другому – догнать. Женя, как мог, сминал Володины губы, получая гораздо более настойчивые движения в ответ. В этот момент казалось, будто мир вокруг застыл и отмирать не собирался. Поэт был уверен, если бы сейчас к ним подошли и выстрелили в каждого по несколько раз, никто из них бы не тронулся с места, даже не подумал отстраняться. Но тело было слишком расслабленно, стоило Жене почувствовать, что он в относительной безопасности, как сознание уже полностью поглотила тьма. Далее он почти ничего не помнил, лишь моментами ощущал, как тёплые крепкие руки несли его куда-то и прижимали к себе всё сильнее. Наконец-то он мог поддаться ситуации и ничего не делать, раствориться в чужих объятиях, зная, что ему ничего больше не грозит. Можно не спешить, не бояться, даже думать необязательно. Сейчас хотелось лишь застыть каменным изваянием в чужих руках и забыться. Поэт долго бродил по закоулкам своего сознания, изредка давая знать о своём самочувствии. Слушал окружающую тишину и бормотал про себя отрывки из стихов. Декламировать получалось даже в таком состоянии и, с каждой новой строчкой, хватка Володиных рук только усиливалась. Казалось, он боялся, что любое Женино слово станет последним, поэтому вслушивался в каждый звук, всем телом ощущал его редкие движения. Было тепло и спокойно. Отродясь Жене не было так хорошо, как сейчас. — Пусть карамельный жёлтый свет Всё также пахнет октябрём. Я говорю тебе в ответ: Мы не умрём. Володя вновь двинулся, стараясь прижать, защитить. Надеясь сохранить этот момент, помочь Жене ещё ненадолго прийти в сознание. Они не умрут, по крайней мере, не сегодня.