Satoyama

      Утро начинается так же, как обычно — с пробежки вдоль дороги, вокруг ближайшего храма и обратно. С небольшой остановкой, чтобы кинуть монетку богам и помолиться за спокойный сон сестры. Призванный Кон неизменно трусит следом — самым послушным псом, и пару раз, встречая по дороге деревенских ребят, Мегуми отчего-то задумывается о том, в каком восторге были бы эти мальчишки, если бы могли видеть шикигами. Кон, задорно высунув язык, не отстает ни на шаг от тени хозяина и бойко подвывает колокольчиками на встреченных велосипедах. У него каждый день — это хороший день, и Мегуми, наверное, иногда завидует этому дурацкому собачьему счастью на морде у волка.       Пес получает сдержанную похвалу и почесывание за ухом, когда во время еще одной остановки толкается носом под струю уличного фонтанчика. Мегуми зачерпывает воду обеими ладонями, зажмуривается и безжалостно выплескивает себе на голову. Утреннее солнце греет мокрую шею. В придорожной траве громко скрипят кузнечки, и если закрыть глаза, то их стрекот слышно еще сильнее.       На обратном пути он нехотя поднимает ладонь, отвечая на приветствие престарелых соседей. Когда Мегуми только-только перебрался в Мияму, казалось, что у него предельно ясно было написано на лице: новых знакомств он совершенно точно не ищет. Вполне хватало собаки и стайки кроликов. Какой уж из него добропорядочный сосед? Да и с киотскими стариками он не сказать чтобы ладил превосходно, хоть и благодаря наследственной технике, Саду химер и бла-бла-бла даже самые строптивые представители старой знати сдержанно кланялись перед наследником «павшего клана».       Здешние старики, впрочем, были подстать Мегуми. Чужаков тут не жаловали, а туристов, пробовавших сбежать от городской суеты, попросту игнорировали, продолжая заниматься своими делами и копаться в садах. Но закрытого и откровенно необщительного Мегуми приняли как своего, едва только он занял один из фермерских домов. Шутка ли: молодой господин, небось из хорошей семьи, и вдруг решил посвятить себя уединению, чтению книг и ореховым деревьям.       То и дело с ним заводили разговор. Но (чему Мегуми был крайне благодарен) никто не стремился допытаться до сути, узнать, что к чему, откуда, собственно, взялся этот суровый молодой господин явно столичного образца в их безмятежной глуши. Говорили о погоде, о том, как сохранить овощи во время летней жары и первых заморозков или как починить прохудившуюся крышу. И мало-помалу Мегуми начал привыкать.       Старые шрамы затягивались. В это было сложно поверить, но даже чуткий нос гончей за все эти годы ни разу не почувствовал рядом присутствия даже самого слабого проклятия.       Кугисаки, конечно, была в ужасе, когда он после выпуска попросту забрал вещи из общаги и, по ее выражению, «дал деру куда глаза глядят».        — Поверить не могу! — эта тирада на самом деле не менялась из года в год, и когда Кугисаки дозванивалась до Миямы, то стабильно трещала ему в уши одно и то же. — Ты ж обалдеть какая важная шишка сейчас! Звезда сразу двух столиц! А копаешься в огороде точно тебе за семьдесят.       Если бы можно было выбрать, то он наверняка с радостью махнулся бы с Кугисаки местами. Жизнь где-нибудь в захолустье его никогда не пугала. А Кугисаки все рвалась покорить большой город. «Вот посмотрите, парни, вы еще увидите меня на глянцевых обложках!» — восклицала она, разъяренно барабаня по столу в кофейне наманикюренными ногтями. И если бы Мегуми был хоть немного заинтересован во всей этой шаманской карьерной лестнице, то, может, посоветовал бы ей податься на аттестацию ради первого уровня вместо всякой ерунды. Но молоток в руках Кугисаки обычно безапелляционно заставлял проглотить язык.       Было спокойно. Не так, как в Токио, где Кусакабе-сенсей упорно пытался запрячь его в преподавание студентам-новичкам. Ну, а в Киото его, в первую очередь, раздражало чересчур уж неуемное внимание к его персоне. Спасало, разве что, только то, что о семпаях судачили больше. С Маки-сан они были в этом похожи — оба на дух не переносили великосветское общество. Но одной ей страдать не хотелось, и поначалу Мегуми (не по своей воле) вместе с ней вытягивался на дорогущие рауты. В основном, конечно, чтобы простоять в углу весь вечер и с каменным лицом отказывать всем официантам, когда те пытались впарить ему бокал вина или шампанского.       Семпай своим замужеством по сути взяла весь удар на себя. Мегуми был, разумеется, очень рад за обоих старших, но, пожалуй, еще больше был рад тому, что сам он в ближайшее будущее (а точнее — в ближайшую жизнь) не собирался ни на ком жениться. Шаманская верхушка встала бы на уши, если бы оба отпрыска Зенинов выкинули такую шутку.       Маки-сан тоже частенько припоминала ему, что с его-то потенциалом он мог бы достичь хороших результатов. Если бы так сильно не ленился. Но понимала она его лучше, чем кто-либо на свете — после всего, что случилось в Сибуе и Синдзюку восемь лет назад. Мегуми не знал, была ли это попытка заполнить в груди пустоту, оставленную уходом Цумики. Но Маки-сан с ролью старшей сестры вполне себе справлялась. И он добровольно наведывался в знакомую с детства резиденцию клана Годжо, прекрасно зная, что Маки не отпустит его без товарищеского спарринга.       С Оккоцу-семпаем они тоже теперь были ближе, чем раньше. Хоть и Мегуми знатно так поперхнулся колой, когда тот, нервно потея, пролепетал, что хочет просить у Мегуми его благословения. Как у главы клана Зенин.       Если его и подкалывали, то только по-дружески. И уговаривали остаться в городе больше приличия ради. Мегуми был благодарен за то, что никто на на самом-то деле и не собирался оспаривать его выбор. В столицах его вроде как даже прозвали «ленивым принцем». Но это все были пустяки.       И Годжо, который неизменно ставил на него, может быть, тоже все понял бы. Может, всего-то потрепал бы по голове (чего Мегуми на дух не переносил еще с раннего детства) и ухмыльнулся бы, сверкая стеклами очков.       «Ну, ты как что-нибудь отчебучишь, конечно, Мегуми-чан». ***       Вопреки советам соседей от широкополой соломенной шляпы Мегуми все-таки решает отказаться. Выглядит он, что уж, по-дурацки, усердно копаясь на грядках с его-то «манерами аристократа», как все токийские любили подмечать. О каких таких манерах шла речь, Мегуми не понимал: будто бы не его в средней школе постоянно водили к директору за начатые драки. Из которых, между прочим, он всегда выходил победителем.       Гончая, все еще разгоряченная утренней прогулкой, настойчиво лезет под руки, разве что не наступая на грядки. Мегуми посылает псу убийственный взгляд.        — Исчезни, не то изгоню.       Кон скулит в ответ. Как самый обычный японский пес, ни разу не перегрызавший шею проклятиям, но все же отстает. «Унялся наконец». Мегуми возвращается к своим сорнякам, пока снова не слышит лай. Возбужденный и восторженный.       Псу вторит такой же восторженный голос:        — Тише, тише! И я рад тебя видеть! Хороший мальчик!       Мегуми встает в полный рост и вытирает пот со лба.        — Иногда мне кажется, что мои шикигами тебя любят больше, — говорит он. Недовольство в его голосе поддельное: они оба это отлично знают.        — Ты просто к ним слишком строг, — заявляет Итадори, улыбаясь от уха до уха. Мегуми внимательным натренированным взглядом изучает его лицо — на наличие новых шрамов. Обнаруживает только старые, знакомые, без которых уже и не представить его крупную веснушчатую физиономию. На лбу и на челюсти — после инцидента в Сибуе, через переносицу — после совместной миссии в двадцатом году. Самые глубокие и въевшиеся. Собственные шрамы через глазницу в унисон отдаются давней болью. Мегуми отряхивает рабочие перчатки. Все проходит и все забывается. И, возможно, декабрь две тысячи восемнадцатого тоже однажды забудется. Не будет приходить во сне.       Итадори поправляет лямку спортивной сумки на плече и (с гончей, вьющейся в ногах) пробирается к нему — от калитки и в самую глубину сада.        — У меня чертовски грязные руки, — почему-то вдруг говорит Мегуми. Наверное, потому что обнять бывшего одноклассника после долгой разлуки, это совсем не то, к чему он готов. К чему он в принципе когда-нибудь будет готов. ***       У Итадори все складывается именно так, чтобы им гордились учителя. Чересчур, пожалуй, успешно для вечно отстающего студента, но абсолютно в его манере: лупить плохих парней кулаками, исправно изгонять проклятия, показывать хороший пример подрастающему поколению шаманов (и все это с перерывами на тренажерный зал и блинчики с мороженым). Совершенно в своей тарелке и на своем месте. И Мегуми, честно, не то чтобы завидует. Сам-то никогда не хотел такой жизни. Но пропасть между ними как будто бы с каждым годом обрисовывается все сильнее и глубже.       Пропасть исчезает, когда Итадори за обе щеки уплетает его домашнюю лапшу и, утерев рот ладонью, бойко восклицает:        — Блин, Фушигуро, ты даже готовить выучился! Это круто, знаешь! Намно-о-ого лучше, чем в было в колледже!        — Спасибо, наверное, — говорит Мегуми. Итадори довольно улыбается ему в ответ, хвалит клубнику с грядок и то и дело чешет пса за ушами. И старый дом как будто бы тоже отзывается на его шумное присутствие.       Итадори в этом доме так-то ну… всегда рады.       У Итадори в общем-то есть то, с чем хорошему шаману обычно живется тяжко. Доброе и абсолютно дурацкое в своей непосредственности сердце. Не был бы он таким добряком, вряд ли бы регулярно гонял к Мегуми в глушь, забив на то, что места для отпуска бывают и посимпатичнее. Ну, почему бы ему на Окинаву не сгонять, например? Поглазеть на красоток в купальниках, точь-в-точь как на тех плакатах, что висели у него в комнате общежития. Работает ведь как проклятый. А отчего-то Мегуми не бросает.       Как и не бросают они все — ничуть не приняв его решение за слабость.       После обеда они выходят «пошататься по окрестностям», и Итадори в бейсболке и олимпийке на широкие плечи чем-то напоминает восходящую звезду спорта. Золотое дарование Японии, которое на деле оказывается вполне простым, компанейским парнем и с радостью возвращается в родную деревеньку.       Соседский пацан, сложив ладони рупором, громко орет им вслед:        — Дядь, а это не вас по телеку показывали?!        — Чего-о-о-о?!       Провинциала в нем выдает, конечно, все на свете. Мегуми давит усмешку. И как только ему удается? Ничуть же не поменялся.       Они поднимаются ввысь — по ступеням святилища. Путь, который Мегуми проходит чуть ли не каждое утро. Итадори широко и по-детски распахивает глаза, когда запускает свою крупную пятерню в пруд и заинтересованные черные карпы, раскормленные туристами, вместо того, чтобы сигануть в стороны, наоборот, подплывают поближе. Вдруг принес что-то вкусное?        — Здоровенные! — удовлетворенно говорит Итадори. — Слушай, нам с тобой точно нужно выбраться на рыбалку. У вас точно такие рыбины водятся, что ого-го!        — Ты не высидишь и секунды с удочкой, — хмыкает Мегуми.       Итадори трет рассеченную переносицу.        — Зря ты так! Мы с дедом иногда зимой выбирались. Так что я, можно сказать, профессионал!       Играть радушного хозяина и придумывать, как развлечь гостя, Мегуми не приходится: Итадори и сам с этим справляется отлично. Во время молитвы он смешно морщит нос и улыбается с зажмуренными глазами. Каким-то своим мыслям. Хорошим, наверное.        — Маки-семпай говорит, что тебя теперь из дома не вытащить.        — Не сказать, что она не права.        — Будем исправлять, — уверенно заявляет он и растопыривает обе ладони. — У меня десять дней отпускных. Исходим тут все вдоль и поперек.       Мегуми хочется сказать что-нибудь неправильное и бестактное. Бестактное — по меньшей мере из-за того, что они все так же зовут друг друга по фамилиям, видятся не часто, да и, наверное, из-за того, что когда-то ему попросту показалось, что у неунывающего Итадори в Синдзюку были слезы на глазах.       Неправильное по той причине, что без Итадори система лишится своей шестеренки, засбоит, а то и вовсе перестанет работать. Этому миру он нужен до безумия. Какая разница, что там думает какой-то шаман в отставке. И не ревнует он. Глупо ревновать к целому миру, правда ведь?       «Оставайся хоть навсегда».