Misoérotas

Максим поднялся с дивана медленно, но с какой-то резкой, жёсткой решимостью - как человек, который уходит не просто из квартиры, а из собственной жизни. Его движения казались собранными, но внутри всё кипело. Пальцы дрожали. Челюсть была так сильно сжата, что скулы будто свело. Он не смотрел на неё - взгляд прошёл мимо, в стену, в воздух, как будто он боялся, что если встретит её глаза, всё рухнет. Или он сам. Мужчина подошёл к двери. Каждый шаг отдавался глухим эхом в тишине комнаты. Он протянул руку к дверной ручке - и вдруг на миг замер. Спина его чуть дрогнула. Что-то внутри него метнулось, как птица в клетке. Но он не обернулся. Дверь распахнулась резко, ударившись о стену с глухим щелчком. Колдун шагнул за порог - и не замедляясь, громко, с хлёстким звуком захлопнул её за собой. Звук был как выстрел. Или как финальная точка в письме, которое никто не дочитал до конца. Он ушёл. Хлопок двери всё ещё звенел в воздухе, как посмертный удар сердца. Звук этот рассёк квартиру пополам - между "до" и "после". Он будто отрезал его от неё. Как скальпель отсекает гангренозную ткань. Но ей не стало легче. Потому что этот грохот был не концом. Он был подтверждением. Он не остался. Он не задал ни одного вопроса. Он просто... ушёл. Снова. Комната дышала беззвучно, с пустотой. Даже часы будто замирали в этот момент, не решаясь продолжать. Ангелина осталась одна. Одна - не просто физически. Одна в том смысле, в каком остаются только те, кого предали не сейчас, а тогда, много лет назад. Только она об этом узнала - вот теперь. Женщина сидела на диване, выпрямившись, с широко распахнутыми глазами. Как выжженная. Как будто кто-то только что выдрал её душу из груди и оставил оболочку - истончившуюся, обмякшую. В ушах всё ещё звенел звук двери - глухой, звонкий, как щелчок по нервам. Её руки лежали на коленях, пальцы судорожно сцеплены. Сначала - почти незаметный спазм в плечах. Дрожь в пальцах. Микросудорога в уголке рта. Она стиснула зубы, вцепилась ногтями в колени, словно удерживала себя изнутри. Лицо побелело. Веки задрожали. И всё прорвалось. Как прорывает плотину, которая годами держала воду. Из груди вырвался всхлип, не похожий на человеческий звук. Это было что-то первобытное. Боль, кричащая сама за себя. — Ненавижу… Шепнула она в воздух. — Ненавижу… Но голос её тут же сорвался в хрип. Грудь сжалась. Плечи задёргались. И она завыла. Плакала так, как плачут только один раз в жизни. Когда не осталось ничего, кроме пустоты. И тут же срывается в истерику - неконтролируемую, рваную, некрасивую, такую, какая приходит не из горя, а из переизбытка чувств, пережитых слишком долго в тишине. Вой прорывался сквозь зубы, горло сводило судорогой, дыхание сбивалось - глотками, судорожно. Слёзы не текли - лились, хлестали по щекам, текли по подбородку, стекали на грудь, пропитывали ткань халата, оставляя мокрые пятна. Она вытирала их руками, но это было бесполезно - как пытаться остановить ливень тряпкой. Она кричит. Бессмысленно, неформулированно, просто чтобы не захлебнуться в себе. — Он думал... думал, я просто бросила... Ведьма говорила сама с собой, как в бреду. — Три года... три года думал, что я... Голос надламывается, становится выше, истеричнее, как будто с каждой фразой она срывается в пропасть. Изосимова сжалась на диване в комок, прижимая колени к груди, раскачиваясь вперёд-назад. Чёрные волосы растрепались, свалились на лицо, залипли от слёз. К горлу подступала тошнота - от несправедливости, от бессилия, от невозможности повернуть время. Её лицо искажено, будто изнутри его кто-то рвёт. Плечи дёргаются. Она захлёбывается слезами, и эти слёзы - не просто капли. Это шквал. Потоп. Душа вытекает из глаз, изо рта, из треснутого сердца. И тут - её взгляд упал на вазу. Она стояла, будто ничего не произошло. Стеклянная. Бело-голубоватая. Высокая. Стоит на полке в углу - никуда не делась. Свет из окна просочился сквозь тонкую щель штор, прошёл сквозь стекло и бросил на пол бледный, ровный блик. Ваза, которую он подарил ей на 8 марта, почти четыре года назад. Вместе с шикарным букетом лилий. Они тогда смеялись, он называл их “королевские цветы”, а она - “запах смерти”. Он сказал: “Пусть смерть будет красивой”. Она тогда не поняла, что он сказал правду. Ваза не была больше воспоминанием. Она стала плевком. Символом лжи. Когда-то - подарок. Когда-то - с лилиями, пахнущими солнцем и весной. Сейчас - мёртвая насмешка. Как будто он сам её вручил, зная наперёд, что потом сотрёт, перечеркнёт, забудет. Ведьма всё ещё любила его. До боли. До срыва. До бессилия. Но в этой любви было столько ожогов, что прикоснуться к ней - значило снова гореть. Её дыхание сбилось. Внутри что-то затвердело. Как будто кусок металла поднялся от живота к горлу. Раскалённый. Тяжёлый. Тупой. Пальцы дрожали. Сердце било слишком быстро. Грудь стянуло. Ангелина резко встаёт. Вскидывается, как пружина. Подходит к полке. Смотрит на неё, как на врага. Руки дрожат, губы сжаты, глаза налиты слезами, но взгляд - жёсткий, колющий. Она взяла её двумя руками. Стекло - холодное, почти ледяное. Контрастнуло с горячими, трясущимися пальцами. Секунда - пауза. Замерла. Несёт к центру комнаты. Стоит. Секунду. Две. Воздух дрожит. И затем - размах. Сила. Вылет. Удар. Грохот. Ваза разбивается о пол с оглушительным звоном. Стекло разлетается по полу во все стороны - шрапнель из осколков, будто рвануло гранатой. Один осколок отскакивает в стену, другой - застревает в щели между досками пола. Некоторые мелкие - врезаются в ковёр. Тишина. Глухая. Давящая. Колдунья стояла, глядя на это стеклянное месиво. Грудь ходила ходуном. Губы приоткрыты. Пальцы онемели. И тут пришло осознание. Что она сделала. Что разбила. Что всё уже не склеишь. Ни вазу, ни прошлое, ни его. Она отшатывается, будто только что ударила кого-то. Закрывает рот рукой, чтобы не закричать. Но всё равно звук вырвался. Приглушенный. Хриплый. Почти животный. Взгляд метается по комнате. Колени подкосились. Черноволосая упала на пол - не грациозно, не драматично - просто как человек, которого выбили изнутри. Руки начали собирать осколки. Рефлекторно. Механически. Как будто если собрать - всё станет назад. Глупо, в спешке. Пальцы дрожат, она сжимает стекло, как будто это не стекло, а бумага. Как будто всё ещё можно исправить. Но оно режет. И вот - один резкий сжим. Блестящий, острый - резко вонзился в ладонь. Порез. Глубокий. На середине ладони - яркая, рваная рана. Из неё сразу, без паузы, хлынула кровь. Густая. Тёплая. Она заливает пальцы, капает на паркет. Струйка быстро превращалась в лужицу. Смешивалась с блестящими осколками. Было красиво. И страшно. Ангелина вздрагивает, смотрит на это как будто издалека. Не плакала больше. Только дышала - часто. Но боль приходит к ней через пару секунд. Отдаётся вверх по руке, в плечо, в шею. И, в глубине - больно, тупо, до дрожи - всё ещё любила. Его. Потому что если бы не любила - не было бы так. _______________________________________ Тело Левина двигалось автоматически. Рука дёрнула за ручку. Дверь захлопнулась за ним с таким звуком, будто это не замок щёлкнул - а гробовая крышка. Он стоял в подъезде. На несколько секунд - просто стоял. Голова опущена, плечи - вперёд. Практик дышал - тяжело, рвано, как после драки. Как после того, чего не должно было быть. Руки дрожали. Алкоголь гулял в крови, как ртуть, - холодная, беспокойная. Стук сердца отдавался в ушах, как удары молота. Стыд. Густой. Тяжёлый. Кроваво-горький. Словно весь воздух вокруг стал вязким. Он застревал в горле, не давая выдохнуть. И ещё - гнев. На неё. На себя. На то, как всё вышло. Левин начал спускаться. Шаг. Хруст ступеней под тяжёлыми кроссовками. Старый подъезд, плитка в трещинах, лампы моргают, одна перегорела. Всё как всегда. А у него внутри - будто всё заново сгорело. Максим ускорился, ни разу не обернулся, не замедлил шаг. Шёл, как будто опаздывал на свою собственную казнь. Шаг. Шаг. В ушах - кровь. В висках - молотки. В животе - железный ком. Он не чувствовал ни ног, ни ступеней под ними. Всё как в туннеле: узко, давит, темно. Всё гудело. Мужчина остановился между этажами, ухватившись за перила. В коридоре воняло холодным металлом и чужим потом. Пьяная злость, остатки алкоголя в крови, и её голос - её голос, всё ещё в голове. “Ты не хотел знать.” "Сука" - мысленно. Но не про неё. Про себя. Максим мотнул головой, будто хотел вытряхнуть воспоминание. "Нет. Нет. Это она. Она была холодной. Она молчала. Она отвернулась..." …А ты даже не пытался понять. Стыд в горле стал ещё более тяжёлым. Словно гвоздь, который он случайно проглотил, и теперь не может вытянуть. Хотелось заорать, что всё не так. Что он не знал. Что тоже боялся. Но кому? Её там уже не было. Он уже ушёл. Колдун вышел из подъезда. Холодный воздух врезался в лицо. Щёки горели, словно пощёчины. Небо было серым и мутным, как вода в луже. Машины стояли по обочинам, улица выглядела мёртвой. Мужчина выдохнул. Сжал кулаки. Зашагал по тротуару, быстро, неровно. Кроссовки глухо стучали по асфальту. Он вышел на дорожку, облокотился на старый забор у газона. Сигарета - где-то в кармане. Пачка мятая. Достал. Трясущимися пальцами вытащил одну, зажал в зубах. Зажигалка - не работает. Щёлкнул трижды. Пламя. Наконец. Глубокая затяжка. Дым обжёг горло - как наказание. Гнев и стыд смешались в один горячий ком. Практик злился на неё. За то, что тащит прошлое. За то, что поставила его перед фактом. За то, что не рассказала всё тогда, а ждала. За её взгляд. За её молчание. Но больше всего он злился на себя. Ты. Сам. Заблокировал. Бросил. Ушёл. Пальцы дрожали. Он уронил зажигалку. Не нагнулся - просто уставился в землю. И вдруг - вспышка. Как удар. Изнутри. Будто что-то оборвалось. Или, наоборот, натянулось до предела. Всё тело дернулось. Левое веко подёрнулось, пальцы рук враз обожгло. Будто под ногами что-то треснуло. Пространство сместилось на градус. Воздух сгустился. Мир вдруг накренился. Пульс света. Изнутри. Тёплый, тревожный, болезненный. Где-то там - за стеной, за этажами - боль. Но не просто боль. Её боль. Глухая, рваная, жгущая, как открытая рана. Сначала как отголосок. Потом - как сигнал. Колдун замер. Сигарета выпала из рта. Левин повернулся к подъезду резко. Резко - не по-людски. Как зверь. Сердце застучало. Резко. Без ритма. Он даже не осознал сначала, что это. Но тело уже знало. Что-то случилось. Что-то не так. Не просто слёзы. Не просто обида. — Чёрт... Пробормотал мужчина, вскинув голову. Грудь сдавило. Внутри что-то рванулось, как будто её боль ударила в него напрямую, через ткань реальности, через вино и злость, через крик, которого он не услышал, но почувствовал. Она звала. Без слов. Он знал. Не думая больше, чернокнижник рванул назад. Быстро. Почти бегом. Сквозь серость, сквозь холод, обратно к двери. Подъезд будто сжался. Становился ещё, темнее, глуше. Макс забежал внутрь с таким рывком, словно его гнал ураган. Дверь грохнула за спиной. Он не чувствовал ног - только порыв. Схватился за перила, чуть не подскользнулся, но удержался, взлетая вверх. Один пролёт. Второй. Пятый. Алкоголь гудел в крови, в теле всё плыло, но не мешало - наоборот: будто обостряло. Сердце лупило в грудную клетку, как пойманная птица, ноги дрожали от напряжения. Максим бежал, как будто чувствовал: каждая секунда отнимает у него что-то живое. Внутренний импульс трещал в голове, как короткое замыкание. Он знал - опоздать нельзя. Он знал - она сейчас сломается. Он знал - она его не позовёт. Но ждёт. Колдун остановился у двери. Дыхание сбилось. Плечи поднимались судорожно. Он не знал, что произойдёт, когда он войдёт. Не знал - простит ли она, выгонит ли, будет ли плакать или кричать. Но знал - не открыть эту дверь было бы предательством хуже любого суда. Практик потянул ручку. Открыто. Мужчина замер. Как будто не ожидал. Как будто это само по себе - предвестие беды. Она бы не оставила дверь распахнутой. Не в её состоянии. Не с её паранойей. Сердце ухнуло вниз. Он не вошёл сразу - просто стоял в проёме, одной рукой держась за косяк, второй - за живот, будто именно туда пришёл удар. Внутри - тишина. Не спокойная. Мёртвая. Та, в которой не дышат. Та, в которой что-то сломалось. Колдун шагнул внутрь. Осторожно. Почти бесшумно, хотя каждый шаг отдавался в висках. И тогда ударило второе. Запах. Кровь. Металл. Соль. Что-то сырое, свежее. Не просто кровь - страх. Он знал этот запах. Он знал, что он не врёт. И тогда - звук. Очень слабый. Рваное дыхание. Или... всхлип. Где-то изнутри квартиры. Ближе к полу. Ближе к гостиной. Максим шагнул туда. Напряжение в теле уже было невыносимым. Внутри - всё скручивалось, всё сжималось, как перед боем. Или перед катастрофой. Он вошёл - и мир перекосился. Она стояла на коленях. Нет. Оседала. Медленно, как будто под ней подкашивались ноги, как будто жизнь выходила через пальцы. Рядом - осколки. Ваза. Та самая. Белая, с синим клеймом, с остатками росписи. Той, что он дарил ей. Тогда, когда они ещё смеялись. Теперь - крошево стекла и керамики. А рядом - кровь. Целая лужа. Густая, липкая, красная. Такая, от которой тянет рвоту, если это кто-то дорогой. Практик не сразу понял, откуда. Потом - увидел. Её ладонь. Правая. Разрез. Глубокий. Кровь сочилась, стекая на запястье, по ногам, на пол. А она - сидела. Ни звука. Глаза раскрыты. Пустые. Не безумные - выгоревшие. Одна рука - сжимала осколок. Вторая - прижата к губам. Она не плакала. Не кричала. Она умирала медленно - в этой комнате, на полу, среди воспоминаний. Макс замер. Их взгляды встретились. Её - заплаканные, осунувшиеся, полные боли, стыда, предательства. Его - широко раскрытые, в ужасе. В тихом, зверином ужасе. Он шагнул. Один. Второй. Хруст стекла под ботинком. Осколки - будто кричали за неё. — Гель… Сорвалось. Хрипло. Не голос - рвота души. — Ты что… ты… Тон его резко ослаб, словно сбило дыхание, когда он увидел всё происходящее. Мужчина упал на колени рядом. Схватил её запястье - так берут не раненного, а дорогого. Осторожно. С трепетом. Со страхом, что сломает. Тепло. Настоящее. Не иллюзия. Не воспоминание. Кровь - живая. Настоящая. Её кровь. Он зажал рану - пальцами, дрожащими так, будто в них било электричеством. Плотно, машинально. Левин боялся на неё смотреть, но не мог отвести глаз. Под ладонью - тёплая, скользкая жидкость. Его пальцы стали алыми в ту же секунду. Вторая рука - в панике, в слепой автоматике полезла в карман куртки. Он вывернул его почти до подкладки, нащупал мятый, старый носовой платок. Почти выронил. Всё время бормоча что-то под нос, бессвязно, путаясь в дыхании. Колдун прижал платок к ране. Сильно. Без точности, без медицины - как животное, как человек, который боится не за кровь, а за то, что может быть поздно. Рука у него подрагивала, но сжата была крепко. Он не отпускал. — Еб... ебаный в рот… Выдох вырвался хрипом, будто из груди выдрали крючьями. Он не подбирал слов - они просто летели, грубо, резко, нестерпимо живо. — Ты… ты что творишь, блядь… Мужчина задыхался. Голос срывался. — Почему ты… одна… почему я ушёл… почему я, сука, не остался... Голос хриплый, местами едва слышны, он буквально захлёбывается собственными словами. Колдун не понимал, что говорит. Не разбирал. Каждое слово - изнутри, из самых гнилых, сожжённых кусков души. Тех, где сидела вина. Где жила любовь, которую он не спас. А она смотрела. Молча. Как будто он не был живым. Как будто он - нечаянный призрак, вернувшийся слишком поздно. Но в этом взгляде не было ни злости, ни истерики. Только… узнавание. И что-то больше. Любовь. Всё ещё. Несмотря ни на что. — Ты ушёл, Выдохнула черноволосая. Голос - с трудом. Едва слышно. Как ветер по стеклу. — Опять… В её тоне звучала усталость, примирение и тонкая, почти незаметная боль. Макс не выдержал. Прислонился лбом к её руке. Там, где бинтовал. Там, где её кровь. Где её тепло. Он вжался в неё. Как будто хотел выплакать прощение прямо в кожу. Левин дрожал всем телом. Но не от страха. Нет. От ужаса - от той мысли, что мог её потерять. Что почти потерял. Опять. И в этот миг - она сломалась. Губы её дрогнули. Дыхание сорвалось. Первый всхлип - как у ребёнка, которому слишком долго запрещали плакать. А потом - весь крик вновь вышел наружу. Громко. Срываясь на хрип. Истерично. Не стыдясь. Не скрываясь. Колдовка прижалась к нему - руками, телом, всем, что осталось. Сжимала его, будто боялась, что он исчезнет. Как тогда. Как всегда. А Максим - держал. За плечи. За талию. За волосы. За всё, что было её. Всё, что ещё можно было не отпустить. Он закрыл глаза. Вдохнул её запах. Слёзы, кровь, духи, свечи, вино, лилии, боль. Она. Вся. Целая. Сломанная. Но его. Он не отпускал. Ни на секунду. Потому что теперь - даже если весь ад разверзнется под ногами, даже если небо рухнет, даже если сам дьявол встанет у порога - он не выйдет. Никогда. Она рыдала долго. Волнами. Как будто изнутри выходило не только горе последних трёх лет, но и всё - унижение, усталость, обиды, разочарование, страх, одиночество. Её тело то вздрагивало, то обмякало в его объятиях. Голова уткнулась в его плечо, волосы липли к щеке, дыхание было рваным, губы тряслись. Но со временем… плач стал тише. Рыдания - реже. И вот - только тихие судорожные вдохи, редкие подрагивания в плечах. И пустота. Ведьма отстранилась едва-едва, не поднимая взгляда. Плечи её всё ещё подрагивали. Колдун держал руки на её локтях. Осторожно. Как на тонкой ткани, которую можно порвать одним словом. Молчание. Макс вздохнул. Облегчённо. И почти с усмешкой. Он не отводил от неё взгляда. Измученная, опухшая от слёз, с растрёпанными волосами, заляпанной кровью ладонью, с разбитым голосом. И всё равно - она была ему безумно родной. Без всего наносного, без этой боли, без истерики - просто его женщина. Его ведьма. Та самая. Его. Практик криво усмехнулся, вытирая запястьем вспотевший лоб. Пальцы ещё чуть-чуть дрожали. Левин это чувствовал, но не подавал виду. Взгляд сквозь иронию, усталость и почти тёплую нежность. — Ну… романтическая встреча удалась, не находишь? Сказал это, глядя не на неё - мимо. В пол, в стену, в разбитую вазу. Всё, что угодно, лишь бы не в её глаза, которые до сих пор не отпускали. Пауза. Длинная. Секунда, другая. — Где у тебя аптечка? Бросил он почти небрежным голосом, который пытался быть лёгким, но в нём всё равно сквозил надрыв. Ангелина едва подняла на него взгляд - медленно, как будто сквозь воду. Глаза всё ещё влажные, ресницы слиплись, в уголках висели прозрачные капли, не решившиеся упасть. Но теперь в этих глазах не было ярости, не было боли на разрыв. Осталась только растерянность. Та, которая приходит после шторма - когда гром стих, но окна ещё дрожат. — …На кухне, Выдохнула она, еле слышно, будто кто-то вытянул слова прямо из лёгких. — В полке… справа от плиты… Её голос был тихим и опустошённым, он больше не дрожал, но в нём звучала усталость. Сказала так, словно это вовсе не о бинтах, а о каком-то последнем секрете, который можно доверить только тому, кто и так всё уже разрушил. Макс кивнул. Не глядя на неё - в стену, в потолок, в пустоту. На секунду показалось, что он двинется - но не двинулся. Вместо этого мужчина медленно, осторожно, но решительно подхватил её под колени и за спину. Без героизма. Как будто это было само собой разумеющимся. Как когда-то. В той жизни, где она не кричала на него, а он не хлопал дверьми. Она дёрнулась - скорее инстинктивно, чем осознанно. В теле был только рефлекс. Протеста - уже не осталось. Даже в бровях. Только слабость. Только её тепло - обмякшее, уставшее, — Тихо, не шипи, это обслуживание. Пробормотал он с такой нежностью, что голос стал почти не его. Максим понёс её к дивану, шагая медленно, аккуратно, как будто нёс не человека, а растрескавшуюся фарфоровую статуэтку. — Ох, Гель… Мягко выдохнул практик, голос был негромкий, хрипловатый, с тем особым оттенком, который появляется только после слёз - своих или чужих. В нём слышалась усталость, да, но не злая - тёплая, тянущаяся от боли к облегчению. — Ну ты от меня недалеко ушла. Он криво усмехнулся, взглянув на неё почти по-домашнему, сквозь щетину, алкоголь и адреналин. — Такая же актриса. На секунду замолчал, посмотрел на неё чуть искоса, с тем выражением, с которым смотришь не на человека, а на свою боль в его облике. — А Оскар, блядь, где? Хотя нет, дай угадаю… Мужчина приподнял бровь, оглянулся с прищуром, полуулыбкой, как будто намеренно не давил, давая ей выдохнуть. — Тоже разбила? Тон был не насмешливым - скорей примиряющим, как у человека, который любит по-настоящему и уже не боится сказать глупость, чтобы просто вызвать на лице улыбку. Спокойный, чуть хриплый, чуть ироничный, но с тем редким оттенком, когда каждое слово, даже самое простое, несёт в себе: "я с тобой", "я рядом", "я никуда не ухожу". Он хотел, чтобы она улыбнулась. Хоть краем губ. Потому что если она сможет - значит, она уже не тонет. Ведьма выдохнула - коротко, рвано, как будто одновременно и смеялась, и захлёбывалась воздухом. Ни хохот, ни рыдание. Что-то между. Как всегда с ним. Только с ним. Макс опустил её на диван - мягко, бережно. Подложил под спину подушку, одну, вторую. Накрыл пледом, который соскользнул на пол, как будто делал это не ради тепла, а из ритуала. Опустился рядом на колени, не выпуская её раненую руку. Как будто это был алтарь. А не потрёпанный диван, где остались пятна вина, пепел от прошлых ссор и смятые тени воспоминаний. Он выпрямился. Вздохнул. Наклонился чуть ближе, с тем же прищуром, с той же кривой полуусмешкой. Но глаза у него были - неулыбчивые. Там, в глубине, всё ещё теплилось нечто упрямое и тёплое. Что-то, что не угасло, несмотря ни на что. — Всё. Сиди. Не двигайся. Его голос прозвучал негромко, но так, как звучат команды, которым не возражаю. Поднялся. И пошёл на кухню. Не оборачиваясь. Но плечи его были чуть напряжены, а на губах осталась эта кривая, упрямая, почти спасительная усмешка - та, за которую она когда-то в него и влюбилась.