Не до шуток

— Что у тебя? Какое-то предложение?

— Выходите за меня замуж!

— Ты мой хороший.

— Шутка.

…

— А что насчёт предложения?

— В смысле?

— Я шучу. Шучу.

      Кораблёв, кажется, впервые радуется извечной проблеме большого города — практически нулевой вероятности того, что парковочное место найдётся легко и быстро. Обычно это злит. Невероятно злит. Но сегодня… можно сказать, что радует, да. Ведь именно тот факт, что свободное местечко находится лишь только в соседнем дворе, даёт возможность пройтись — немного проветриться, собраться с мыслями. Вспомнить по сотому разу вчерашние вроде как в шутку сказанные друг другу слова.       — О, здрасте! — доносится до майора девчачьим голосом. Возвращая в реальность и не позволяя невольно дойти до мысли, что он слишком глупо сейчас поступает.       — Привет, — кивает скорее машинально, ещё только концентрируясь на стоящей перед ним Лизе.       — Вы к нам? Маша дома.       — А ты…? — хмурится Лёня, соображая и складывая воедино все известные ему факты. Время, возраст, волнение… сам уже как-то переживать начинает, что юная барышня собралась куда-то темноту встречать. — Не так, чтобы время уже позднее, но всё же. Куда ты?       — Да я недалеко, — успокаивает, окидывая вечернего нежданного встречного — без пяти шагов гостя — любопытным взглядом. — Тут буквально-то через дорогу перейти. С одноклассницей проект вместе делаем — закончить нужно. Каких-то пару часов.       — А-а-а. Ну ты давай, не задерживайся. И… позвони, что ли, всё же стемнеет уже через пару часов. Чего одной ходить?       — Я подумаю, — улыбается Лиза. Смущаясь и будто бы не веря в реальность. А по сердцу расплывается новая порция такого непривычного тепла — она не безразлична ма… Машиным друзьям. — А вы идите. А то вон, — девочка кивает на сжимаемый майором букет и, старательно держась, всё же одаривает Кораблёва хитринкой сдобренным взглядом, — цветы повянут ещё. Неудобно получится.       Опуская взгляд на старательно выбранный в цветочном букет ох и извёл он продавщицу! Лёня вновь реагирует как-то машинально — головой покачивает, вторит про неудобство. И всё же не вызывает у Лизы волнения и желания сорваться с места и звать на помощь — всё-то с Кораблёвым в порядке. Если разве что не брать во внимание тот факт, что он растягивает улыбку в ответ на какие-то собственные мысли. Но она-то понимает, кому они посвящены. Всецело и бесповоротно. Ей только догадываться остаётся, насколько давно.       — Товарищ майор, — с деланным официозом зовёт Лиза. — Идите. Уверена, вы будете желанным гостем.       — Думаешь? А я тут… — Лёня на миг запинается, будто бы забываясь, что же он подготовил. Мимолётно опускает взгляд, а после поднимает выше перевязанную ленточкой коробку. — Слышал, что ты мороженое любишь. Вот — взял целый торт! Чего на рожки да эскимо размениваться?       — Я вернусь — и обязательно съедим. Дождитесь, хорошо?       — Я постараюсь.

--

      Едва ли не впервые, стоя под её дверью, Лёня медлит не потому, что совершенно не желает встретиться с очередным мужем, а из-за того, что внутренний трепет не даёт поднять руку к звонку. Не показываться же, в самом деле, Швецовой на глаза с подрагивающими от нерешительности пальцами! И, кажется, коленками… праздное стояние на лестничной клетке спасением не приходит. И до добра доводить не собирается.       Здравый смысл и статистика преступлений давно научили не открывать дверь просто так. Но к вероятности мгновенного развеивания удивления это, разумеется, не имеет никакого отношения.       — Лёня?       — Здравствуйте, Марья Сергеевна. У вас вазы не найдётся?       Он губы складывает в беззаботной улыбке, как-то безмятежно будто бы о чём-то обыденном собирается вести разговор… и всё же с надеждой и тщательно подавляемой паникой смотрит на Швецову через порог.       Не так, конечно, не ничего не значащие букеты нужно дарить. Впрочем, кто ему замечание сделает? И кто вообще решает, как правильно? Не с даже не ей адресованным тортиком-мороженным к любимой женщине стоит заявляться. Словом, а почему нет? И как вообще иначе? С россыпью воздушных шариков, сто одной розой и о любви поющим медведем? Сопливая пошлость. Ему не подходит. Ей фальшивостью зафонит.       — Мимо шёл? — улыбается она, откровенно дразня. А ещё — невероятно радуется его появлению, словно случайно касается его ладони и с наслаждением вдыхает цветочные нотки, прижимая букет к груди.       — Ага, — кивает Лёня, любуясь. И будто бы забывает, что всегда без приглашения пристраивает свою куртку на её вешалке. И в квартире, и в кабинете… у Швецовой просто негде больше — так бы он не ограничился. Сейчас же почти у порога мнётся и привычно за усмешкой прячется. — Букет нашёл. Дай, думаю, Марье Сергеевне подарю. Не коту же мне его везти?       — Ты как всегда точно знаешь, какие преподносить цветы, — улыбается Маша, глядя на гостя словно украдкой. А после подхватывает его же игру: — в смысле букет на дороге очень удачный нашёлся.       — Я рад. В самом деле рад.       На миг прикрыв глаза — сладкой нежностью разливающиеся цветочные нотки так совершенно точно улавливаются и запоминаются в десятки раз лучше — Швецова наконец спохватывается. Даже смутиться успевает, переводя на Лёню поспешный взгляд.       — Чего мы в прихожей-то?.. Раздевайся и проходи! — крепче прижимая к груди цветы, следователь выставляет перед Кораблёвым его любимые тапки. Даже в суете помощи с переездом он всё ворчал, чтобы она их не забыла, и обещался в первую же очередь проверить. — Сейчас ужином тебя накормлю. А потом будем чай с пирожными пить.       — Да я…       — Ты совершенно точно не напрашивался, я знаю, — кивает, не давая ему сказать. И улыбкой одновременно расслабляет Кораблёва и заставляет начать волноваться по-новой. — Но я сама недавно только приехала и ужасно хочу хотя бы поужинать сегодня.       — А я Лизе пообещал, что мороженое мы только с её приходом откроем, — отмечает майор, будто бы запоздало давая девочке слово. Офицерское слово, не меньше.

      — Значит, пара часов у нас с тобой есть, — беззаботно пожимает она плечами. А Кораблёв вновь зависает, смотря с непониманием и подозрением о том, что Швецова-таки научилась читать его мысли. Даже не так — тщательно скрываемые и от самого же себя мечтания. И как только ей удаётся? Или он всё же всё это выдумывает?..       — В смысле? На что?       — Ну, ты ведь пришёл, — мешая уверенность с растерянностью, отвечает Маша, не сводя с него взгляда. Внутри как-то слишком много всего смешивается в один единственный момент и в одно единое целое, чтобы пытаться так спешно во всём разобраться. Даже ей это не под силу. — Наверное, обсудить что-то хотел. По делу новые данные появились?       — Может быть, — неоднозначно бросает Лёня в ответ. А после подхватывает Швецову под руку. — Марья Сергеевна, вы, вроде, кормить меня собирались, нет? Давайте-давайте, а то я тоже вспомнил, что последний раз нормально ужинал вчера. И это было в обед.

--

      Швецова терзается непозволительно долго. Обычно это приводит либо к тому, что становится совершенно безразлично, либо предположения — на самом-то деле не имеющие ничего общего с реальностью — накручивают до такой степени, что страшно становится от каждой последующей минуты всё больше.       Она подходит ближе, не сводя с гостя взгляда, и сама совершенно не понимает, что беспокоит её больше. То, что Кораблёв сам вызывается помыть посуду, почти что буквально вырвав тарелку из её рук? Обычно он хотя бы ворчит для порядка. То, что оказывается как-то слишком молчалив и задумчив? Не отмечает, что ему нравится, когда свеклы в борще больше, не бросает с усмешкой, что в следующий раз пустит её к себе в кабинет только вот с этими котлетками. То, что раз за разом спешно отводит глаза, едва только ей стоит встретиться с ним взглядом? Обычно ведь сам прожигает в ней дырку да в довольной улыбке расплывается, когда она наконец заглядывает в глаза.       Всё как-то в единое целое сливается. В тягучее беспокойство, саднящее у самого сердца.       — У тебя всё в порядке? — интересуется осторожно, спиной к дверце шкафчика прижимаясь. И буквально уже через миг пожалеть успевает о собственном желании в его поле зрения оказаться — от его моментально переведённого на неё взгляда буквально по всему телу разряд тока проносится.       А после Кораблёв добивает — и себя, и её:              — Вы подумали над вчерашним предложением?       — В смысле? — слова срываются с губ быстрее, чем работает разум. Но когда спустя считанный миг приходит безошибочное осознание, о чём же он речь ведёт, Швецова вновь не успевает договориться с самой же собой. Сердце быстрее. Надежда быстрее. — Ты шутишь?       — Какие уж тут шутки, Марья Сергеевна? — он пытается усмехнуться, но тут же наполняется полнейшей серьёзностью. — Лет двадцать уже смеёмся. Терзаемся — и вновь смеёмся. Мечемся из стороны в сторону — и опять смеёмся. Смеёмся, смеёмся!.. Хватит уже, по-моему.       — Лёнь…       Она смотрит неотрывно. Будто гипнотизируемая его неотводимым взглядом. И буквально физически ощущает, как по телу, где-то глубоко под кожей, жаром растекается холод от непонимания и невыносимый мороз от сжигающих догадок и собственных чувств, вырвавшихся из-под замка — казалось бы давно обречённого заржаветь и лишиться возможности пусть даже отмычками быть отварённым.       — Либо сейчас, либо уже никогда, — заявляет безапелляционно. И вместо последующих слов, предложений и попыток объясниться молча зажмуривается. Чтобы не сразу узнать. Чтобы не дёрнуться на попятную. Чтобы отчаянно попытаться успокоить рвущееся из груди сердце.       Швецова не сразу замечает, что между ними появляется обтянутая бархатом коробочка. Она ведь на него всё время смотрит, неосознанно шевеля пересохшими губами, а не на заставленную посудой столешницу. Швецова не сразу осознаёт, что ей не чудятся два золотистых колечка. Она ведь не нанюхалась краски в подъезда, да? Швецова не сразу понимает, что сжимает между пальцами не попавшееся под руки полотенце, а эту самую коробочку. Она ведь вновь смотрит только на него.       — Кораблёв…       — Сейчас вы будете красиво меня отшивать, да? — усмехается он невесело. Разворачивается лицом, перехватывая Машин растерянный взгляд, и отчаянно решает, что терять ему больше нечего. Всё равно ведь уже не промолчал. — Ну, правильно. Конечно. Я не богат, не знаменит, не молод. Мне вообще…       Его речь, не позволяя наговорить необдуманно-лишнего, прерывают напористо и решительно прижатые к губам подушечки пальцев.       — Тебе вообще на «ты» стоило бы для начала вернуться.       — Чего? — он хмурится в непонимании, на такой поворот как будто бы совершенно не рассчитывая. И всё же перехваченные пальчики Швецовой не то что не выпускает из руки, но для верности ещё и сжимает чуть крепче.       — Ты в семейной жизни на «вы» собрался ко мне обращаться? — вопросом отзывается она на вопрос. И если внешне кажется, что совершенно не тушуется, то вот внутренне совершенно не знает, куда себя деть. Так спонтанно ей предложений ещё не делали — пусть и дважды за последние сутки. Так прямолинейно ей ещё не заявляли о годах бега от чувств — это ведь себе она отчаянно запрещала об этом думать. — Или это мне уже переходить с вами на «вы», Леонид Николаевич? Не находите глупым и старомодным?       — Это значит, что вы подумаете? Ты подумаешь?       Швецова улыбается, чуть смущённо опустив взгляд на сжимаемую в руке бархатную коробочку. А когда вновь встречается взглядом с Кораблёвым, чуть нерешительно опустившим ладони на её плечи, складывает своё «Да» в почти что отрешённое:       — А эти помолвочные серьги мы с тобой парно носить будем?

--

      Кораблёв никогда бы не поверил, что его может беспокоить чьё-то позднее отсутствие дома — помимо кота и Швецовой. Но сегодня вдруг отеческим чем-то наполняется — поглядывает на часы, звонка на Машин номер дожидается… кажется, без неё оказывается готов рвануть встречать всё же позвонившую Лизу, а после отмахивается от девчачьих смешков и заверений, что вообще-то встречать — это лишнее, здесь пройти-то буквально два шага.       — Знаешь, большинство жертв маньяков, грабителей и прочих преступных личностей именно так и попадется.       — Кораблёв!       — Да ладно-ладно, — разводя руками, будто в полной мере соглашается Лёня. — Чего сразу? Просто я имею ввиду, что всегда нужно быть начеку и даже в знакомом и, казалось бы, безопасном месте не терять бдительность.       — Обещаю, что бдительности терять не буду, — заверяет Лиза. А после сверкает совершенно обворожительной улыбкой. — Вообще я просто хотела посмотреть на вас лишний раз.

--

      Квартира впервые наполняется теплом до отказа. Буквально аккумулирует уют. И спокойствием умиротворяет получше медитаций и всяких благовоний — вполне хватает объятий, её духов и его одеколона.       Ещё с утра это казалось бы издевательски-ярким видением. Сладостным и больно бьющим наотмашь. На пороге ночи всё уже не смотрится ничем, кроме как светлой реальностью. Долгожданной. Выстраданной и заслуженной.       За окном зажигаются звёзды, так нечасто настолько ярко видимые в городе. В глазах отблесками сверкают фонари и соседские окна. В приглушённом свете её поцелуй на его шее и его бережное проскальзывание ладонью по её спине становятся интимнее самых громких стонов и всякого стеснения лишённых прикосновений.       — А помните… — начинает майор, но тут же, с улыбкой тряхнув головой и мысленно дав себе не больше двух дней на перестроение, поправляется: — помнишь, ты смеялась, что со мной останешься?       — Кто сказал, что я не говорила серьёзно? — Швецова улыбается Кораблёву в ответ — губами и взглядом, прямёхонько в душу заглядывая. А через считанный миг с блаженством прикрывает глаза, в объятия его кутаясь и наслаждаясь тем, как Лёня виска её касается легонько губами, а после лбом прижимается, сминая распущенные волосы.