Memories

— Хван Хёнджин… Два… Снова два, — учитель многозначительно сняла очки, — и когда же ты, Хёнджин, за голову возьмешься? Ты ведь не глупый парень, — Хван лишь обреченно выдохнул и продолжил что-то черкать в тетрадке, игнорируя причитающего учителя. — Ну вот что ты молчишь? — парень начал закипать — бестактность и назойливость учителя надоедала. — Ну вот это как будто только мне и надо… — Да! Это только вам и надо. Скажите, вам самим-то не надоело? Каждый день. Одно. И тоже. И так четвертый год подряд. — Парень сорвался. Все эти разговоры в край его достали. В глазах читалась ярость, Хёнджин продолжал кричать, жестикулируя руками, — Дайте мне доучится эту четверть спокойно, и я съебу нахуй отсюда. Вам недолго осталось меня терпеть! — учитель была в шоке, а класс не знал, что делать: толи остановить взбесившегося одноклассника, толи пустить все на самотек, потому как эта преподаватель всем давно надоела. — Вон. Из класса. — Все что и могла вымолвить дрожащим от злости голосом ошарашенная преподша. — С удовольствием. — Съязвил парень и вылетел из кабинета, попутно закрывая рюкзак, в котором, кроме тетрадки и почти закончившейся черной ручки, больше ничего не лежало. Школьник выбежал из школы и под крики охраны направился туда, где его не найдут. Где никто никогда и не додумается его искать. Его безопасное место. Его дом. Хён шел к морю. Заброшенный берег *** моря — то, что было ему необходимо сейчас, как воздух. По дороге к заветному спасению Хван заглянул в ларек, где купил две банки Monster’а и пачку Marlboro. Добравшись до берега, ученик небрежно бросил рюкзак на песок и опустился рядом. Пачка сигарет была открыта, случайно оказавшаяся в рюкзаке старая, потертая зажигалка наконец пригодилась. Удивительно. Хёнджин сделал затяжку. Он больше не кашлял с непривычки и не плевался от горечи на губах. Он уже привык, а на его губах давно лишь горький вкус жесткой реальности. В его глазах отчетливо читалась боль. Психологическая нестабильность давала о себе знать, а школа и родители лишь подливали масло в огонь. Уже середина осени, но в *** дул всё еще южный, попутный, но не для Хёнджина, ветер. Он плутал в растрепанных волосах брюнета, забирался под одежду и щекотал ребра. Гладил по рукам, целовал лицо. Беззаботно бегал по теплой, как парное молоко, соленой воде, создавая легкие волны. Улетал далеко, унося за собой клубы дыма, что выдыхал школьник. Он дарил свежесть и покой. Здесь Хёнджин чувствовал себя лучше. Здесь он был собой и мог не боятся, что его осудят. Докурив уже вторую сигарету, парень достал тетрадку и полу-засохшей ручкой начал что-то писать. Он останавливался, задумчиво чесал затылок и возвращался к письму. Хёнджин лишь недавно открыл для себя любовь и отдушину в стихах. Да, получалось не всегда идеально, но и этого корявого творчества парню было вполне достаточно. Написав еще пару кривых фраз, парень быстро зачеркнул последнюю строчку и, отложив тетрадь, полез за банкой энергетика, что покорно ждала в рюкзаке. Раздался характерный щелчок и шипение. Хён сделал пару глотков и поставил банку в песок, чтоб та не упала. Достав очередную сигарету, ученик затянулся терпким дымом, сбросил потертые кеды и побрел к воде. — Это было хорошее время, Ликси, спасибо… Жаль, наша вечность продлилась так недолго, — выдохнул Хван последние слова вместе с дымом, — я обещал, что брошу, но не сдержал обещание. Прости… Я брошу. Обязательно… — Вдруг парень слегка вздрогнул, когда на его плечо опустилась чья-та рука. Это невозможно, но парень мог поклясться, что знает кому она принадлежит. Должно быть парень испугался бы и испугался, когда это случилось с ним в первый раз, сейчас же мальчик привык. Он приходил сюда с одной целью: услышать его снова. — Хён, Хён… Я переживаю за тебя. — Я скучал, — прошептал парень и расплылся в грустной улыбке. — Ты знаешь. — Не говори этого… — перебил брюнет, не желая слушать. — Не мучай себя, меня больше нет, — проигнорировал просьбу, — забудь меня. Ты лишь делаешь себе хуже. Я не живой человек, я плод твоего воображения. — Ликси, как я могу тебя забыть? Ты мое всё. — Джинни, я твоё всё — прошлое. Ты медленно сходишь с ума. Разве этого хотел бы я, будь я жив? — Нет…- обреченно опустил голову — но я не могу без тебя, ты скорее последнее, что держит меня на этой земле, потому что ты бы не хотел моей смерти… — Не хотел бы. Поэтому бери себя в руки, ты можешь и без меня. Ты со всем справишься. Ты куда сильнее, чем думаешь, — Хёнджин попытался коснуться чужой руки и тут же перестал чувствовать необыкновенное, давно забытое умиротворение. — Ушел… — тяжело выдохнув, парень повернулся и пошел к своим вещам. Песок прилипал к мокрым ногам, теплый ветер обдувал лицо, сигарета медленно тлела в пальцах юноши. Но на душе парня больше не было даже того мнимого спокойствия, что было пару минут назад. Солнце закрыли тучи, южный ветер переменился; стало холоднее. Скоро пойдет дождь. Хён подхватил кеды и раскрытый рюкзак. Бросив потухшую сигарету в мусорку неподалеку, он медленно переступал ватными, босыми ногами в сторону «дома», игнорируя темные тучи на небосводе. Он уже прилично ушел от берега, когда по забытой на песке на половину полной банке энергетика застучали первые капли. Там, наверху, небо начало трескаться от молний, еще чуть раньше, чем Джинни был дома. Удивительно, что юноша вообще смог дойти до него, ведь всю дорогу Феликс навязчивой мыслью крутился у него в голове. Тем же вечером Хёнджин вышел погулять, слова «Феликса» заставили задуматься. Действительно, пора бы взять себя в руки и покончить с этим. Жить так дальше — невозможно. Парень прогуливался по ночному городу и сам не заметил, как, погруженный в свои мысли, вышел на мост, ведущий на выезд из города. Тут было красиво и достаточно пусто, что странно для не столь позднего времени суток. — Пока… Пора… Разбиваемся об стены бытия… — почему-то запел Джинни, — Спасибо тебе за всё, Феликс. Я никогда не смогу тебя не забыть. Я оставил в тебе часть себя. Но как ты сказал, мне нужно двигаться дальше… Хорошо. И курить, — Хёнджин бросил взгляд на раскуренную сигарету и пачку таких же новых, лежащих на ограждении моста, — брошу, обещаю. Ради тебя. — Парень вновь выдохнул горький дым, сейчас его голос в грустном монологе звучал более уверенно. Сегодня луна была гораздо прекраснее, чем когда-либо. Казалось, что само его солнышко смотрит на него через призму луны этой ночью. Оно отражалось в карих, нет, черных, как горький шоколад, глазах парня. Горький, темный шоколад… Хах, как символично. В жизни Хвана все было горьким: вкус сигарет, цвет глаз, горькие слезы, которые уже давно перестали стекать по щекам брюнета; любовь тоже отдавала горечью.

***

Тихо шуршала листва, негромко щебетали птицы, даже солнце светило сегодня по-другому, не так ярко. Все живое провожало Хёнджина. Он ушел. Ушел навсегда и никогда не вернется на это место. А памятью о нем осталась начатая, красная упаковка Marlboro, которая продолжает лежать на том мосте и по сей день.