Искра Хаоса "Ключ"

Воздух в общей комнате специалистов был спертым и тяжелым, пахшим остывшим кофе, пылью, въевшейся в обивку кресел, и едким, невысказанным страхом. Гул вентиляции отдавался в висках назойливым пульсом. Скай вернулся, резко толкнув дверь плечом; его лицо было каменной маской. Напряженный шепот, витавший в комнате, оборвался, сменившись давящей тишиной. «Девочки будут через десять минут», – его голос прозвучал как скрежет металла по стеклу. «Договорились молчать. Пока». «А если Ривен...» – начал Тимми, бесцельно перекладывая карты в дрожащих пальцах. «Если Ривен появится, мы его сдержим», – Скай бросил на всех стальной взгляд, не терпящий возражений. «Пока не поговорим. Пока не решим. Пока...» По коридорам Красного Фонтана шли две тени. Аккуратно, чтобы их не увидели, не сейчас, не преподаватели, надо хотя бы привести себя в порядок. Они явно шли дольше, чем думали, обходя патрульных и охрану, в это время девочки успели приехать к специалистам, ребята сидели в общей комнате. Старый скрип петли прозвучал как выстрел. Все головы повернулись к двери. Тела застыли. В проеме стоял Ривен. Выглядел он так, будто его перемололи в мясорубке и собрали обратно на автопилоте. Одежда – мятая, пропитанная потом и гарью. Волосы стояли сосульками. Глубокие тени под глазами отбрасывали синеву на осунувшиеся скулы. Но в его глазах – ни следа былого безумия, ни клокочущей ярости. Лишь усталая, выжженная дотла решимость, тяжелая, как свинец. За его спиной, в тени коридора, маячила вторая, высокая фигура. Волна шока прокатилась по комнате. Взгляды метались от Ривена к незнакомцу, к Лейле, застывшей у стены с лицом, на котором недоверие боролось с рвущимся наружу, болезненным узнаванием. Ее пальцы впились в спинку стула так, что побелели костяшки. Скай сделал шаг вперед, неосознанно принимая стойку, преграждая путь. «Ривен? Ты живой? Удивительно. Но вид – дерьмовый. Нам выслушать тебя или отправить куда подальше?» – его слова были острыми, как лезвие. Брендон резко встал, его стул с оглушительным грохотом отъехал назад. «Ты... ты бросил! Наврал! Что ты хочешь сказать в свое оправдание, друг?» – его голос хрипел от сдержанной, клокочущей ярости, каждый звук был облит желчью. Хелия поднял руку, пытаясь чуть снизить градус разговора, готовый вот-вот превратиться в бурю: «Парни, дайте договорить ему... по его виду ему явно надо объясниться». Но Ривен прошел мимо них, как сквозь дым, не видя, не слыша. Его взгляд, пустой и острый, скользнул по знакомым лицам – Блум, Стелла, Флора, Текна... и замер в пустоте. В том самом месте, где должна была сидеть, ждать, быть – Муза. Он почти рухнул в ближайшее кресло, откинув голову на спинку, будто кости его больше не держали. За ним в комнату, наступая на порог как на край пропасти, шагнул Набу. Он стоял, дышал, и это было самым невероятным. Тишина. Гробовая. Лейла смотрела на него как на призрака, ее губы беззвучно шептали его имя. «Набу...» «Где Муза?» – голос Ривена был тихим, низким, но он резал тишину как битое стекло. Хелия резко выдохнул. Надо все сказать. Все понимали, что он узнает, и лучше сейчас. «Ривен. Слушай. И не двигайся с места, – он сделал паузу, собираясь с мыслями. – она здесь. В твоей комнате. Спит». Ривен не шелохнулся, но воздух вокруг него похолодел. «Тревор. Он ее избил. Держал против воли, – Хелия говорил сбивчиво, давясь на полуслове, наблюдая за каменным лицом Ривена. – Она... защищалась. Проломила ему голову вазой. Без обуви, в крови... она бежала. Я нашел ее в лесу. В шоке. Руки... в крови. Его крови. И синяки... на запястьях. От его пальцев». Он видел, как лицо Ривена превращалось в идеальную, непроницаемую маску. Ни единой мышцы не дрогнуло. Только костяшки на его правой руке, сжатой в кулак на подлокотнике, побелели так, что кожа натянулась до прозрачности, обнажая старые шрамы. Набу дернулся к нему, положив руку на плечо: «Рив...» «Я сам, – голос Ривена был плоским, безжизненным, словно доносящимся из глубокого колодца. – Я сам разберусь. Моя вина. Моя ошибка». Он поднялся с кресла, движение его было плавным и страшным в своей обманчивой медлительности, и двинулся к своей комнате. Дверь открылась, захлопнулась. В общей комнате снова повисло молчание, теперь густо приправленное вселенской виной и леденящим страхом. Дверь в его комнату отворилась бесшумно. Ривен вошел, впустив за собой узкую полосу света из коридора, и также тихо закрыл ее за собой. Воздух здесь был другим – пах пылью, его старой футболкой, которую он снял перед отлетом, и стерильной чистотой антисептика, въевшегося в кожу Музы. Он замер на пороге, впитывая картину. Она спала, укрытая серым казенным одеялом, на его узкой, аскетичной койке. Бледное, как полотно, лицо. Темные веки. И эти белые бинты, яркими пятнами выделяющиеся на ее запястьях, и тонкие царапины на щеках. Он подошел, присел на край кровати, пружины тихо заскрипели под его весом. Крайне осторожно, почти благоговейно, кончиками пальцев, он поправил сбившееся одеяло, укрывая ее плечо. Муза вздрогнула. Ее веки дрогнули, медленно открылись. Она уставилась на него, в ее глазах плавало непонимание, граничащее с галлюцинацией. Сознание медленно, с трудом возвращалось из глубин шока. «Рив?.. – ее голос был хриплым, разбитым шепотом – Это... сон?» Она резко приподнялась, отшатнулась к стене, глаза расширились от паники. Он мягко, но не позволяя сопротивляться, взял ее за плечи. «Тихо. Все. Тихо, – его голос был тише шелеста листьев за окном. – Я здесь. Это не сон». «Ты... ты ушел. Бросил, – в ее глазах стояли слезы, смесь жгучей обиды и немой ярости. Она сжала его руку, но не для ласки, а чтобы оттолкнуть. – Ты оставил меня одну!» «Знаю. Знаю. Прости, – он искал слова, но находил только пепел и пустоту. – Я был слеп. Одержим. Я... я летал по аномалиям, искал способ. Нашел чертов Ключ. Он... жжет изнутри. Я чуть не сгорел. Но... – он кивнул в сторону двери – Нашел его. Вытащил. Набу, он жив». «Он... он ударил меня, Рив. Держал. А я... я его... – она содрогнулась, глотая воздух, ее взгляд стал отсутствующим, устремленным в воспоминание. – Там кровь. Много крови. Я... я думала, я убила его». «Жив?» – единственное слово, вырвавшееся сквозь стиснутые зубы. Глаза его потемнели. «Не знаю... Думаю, да... – она смотрела на него, и вдруг ее лицо исказилось новым, леденящим ужасом, пониманием его слов. – Ты... ты один? Ты один все это сделал? Нашел... его?» – она снова кивнула на дверь, за которой был Набу, живой, дышащий. Он молча кивнул, его рука сжала ее плечо чуть сильнее. Слезы потекли по ее щекам беззвучно, оставляя влажные дорожки на бледной коже. Вся ярость и обида вдруг ушли, сменившись всепоглощающей слабостью. Она сжала его руку, впиваясь пальцами в его ладонь, уже не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержать. «Не уходи. Пожалуйста. Останься. Ненадолго», – ее голос был тихий, тяжелый. Он не ответил словами. Просто лег рядом, на узкую койку, развернувшись к ней, и аккуратно, давая ей время выбрать отодвинуться или прижаться, обнял ее, притянул к себе. Она прижалась лбом к его груди, к его шее, и все ее тело затряслось в беззвучных, глубоких рыданиях. Он не гладил ее, не утешал словами. Просто держал. Крепко. Два сломанных якоря в бушующем море, оба слишком уязвимые, слишком истерзанные, чтобы найти нужные слова. Прошло время. Дрожь в ее теле потихоньку утихла, сменилась тяжелой, истощенной расслабленностью. Дыхание выровнялось. «Простишь?» – его вопрос, тихий и хриплый, прозвучал в тишине комнаты неожиданно громко. Она не ответила сразу, прижимаясь к нему еще сильнее. «Да, – наконец выдохнула она ему в грудь – Но... мне нужно время. Чтобы... зажить». «Понимаю, – он кивнул, его губы мягко, как опавшие лепестки, коснулись ее лба – Я никуда не уйду. Слышишь? Никуда. Давай я принесу тебе чаю. И поесть что-нибудь. Ты должна есть». Он осторожно приподнялся, пытаясь высвободить руку. Муза потянулась за ним, ее пальцы вцепились в его рукав. «Рив...» – она смотрела ему в глаза. «Все будет хорошо. Просто надо так», – его голос был мягким, но под этой мягкостью, как стальной сердечник, зрела непоколебимая воля. «Без глупостей?» – она посмотрела ему прямо в глаза, умоляя, ища в них хоть крупицу правды. «Без глупостей», – он пообещал, и это была полуправда, от которой заныли и зудели старые шрамы на его костяшках и новые шрамы от Ключа, о которых пока что он тактично умолчал, думая, что расскажет потом всем сразу, но не сейчас, Музе явно нужен отдых. Он вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком. На кухне царил привычный бардак. Ривен двинулся на автопилоте. Достал пачку простого черного чая, не бергамота, не изысков. Поставил воду. Пока она закипала, нашел немного хлеба, сыра, собрал простейший бутерброд. Его движения были точными, экономными. Руки не дрожали. Он смотрел на кипящий чайник, но видел отпечатки пальцев на бледной коже Музы. Вернулся с подносом: две кружки с темным чаем и тарелка с едой. Муза сидела, подтянув колени к груди, и смотрела на него. Он поставил поднос на тумбочку. «Ешь, – сказал он просто. – Хоть немного». Она молча взяла бутерброд, отломила крошечный кусочек. Он сел рядом, взял свою кружку. Чай был горьким и обжигающим. «Мне нужно в душ, – сказал он, когда она доела. - И переодеться. Пахну, как бомж и падаль». Она кивнула, чуть слышен был смешок. Он встал, прошел в душ. Сквозь тонкую стену доносился шум воды. Муза сидела и ждала, когда он вернется, и смотрела на пустую кружку из-под чая – доказательство, что он здесь, что он реальный. Он вернулся через десять минут в полотенце на бедрах. Волосы были мокрыми, капли воды стекали по шее на ключицы. Он вытерся полотенцем, и Муза не могла оторвать глаз от линий его тела, от играющих мышц под кожей, от шрамов, старых и новых, которые рассказывали историю боли, которую она лишь смутно понимала. Он был жив. Реален. И сейчас – ее. Ривен переоделся в простые штаны и темную футболку. Видел ее взгляд, не смог сдержать улыбки под таким натиском. Он подошел к кровати. Уголок его рта дрогнул в подобии улыбки, уже адресованной ей. «Что?» – спросил он тихо. «Ничего», – она потупилась, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Он наклонился, коснулся губами ее виска. «Я скоро вернусь, – прошептал он. – Мне нужно решить пару последних проблем. И я все расскажу. Все». «Рив... – ее пальцы снова вцепились в его руку. – Ты обещал. Без глупостей». «И сдержу слово. Все будет хорошо. Просто надо так», – он высвободил руку, его прикосновение было твердым и окончательным. Он вышел к специалистам. Готовый к их взглядам, к их тихому осуждению. Он хотел обвинить их, кричать, что они не уберегли, но слова застряли в горле комом. Виноват был он. Только он. «Я уйду по делам, – сказал он, и его голос прозвучал ровно. – Набу что-то расскажет, некоторые подробности, ну конкретно конец приключения. Вернусь, и я вам все объясню, расскажу, как было». Скай понимающе кивнул: «Держи связь. Если что...» Брендон, не поднимая глаз от пола, пробормотал: «Прости. Если б я знал... Если б хоть кто-то знал. Мы все виноваты». Ривен выдавил что-то, похожее на улыбку, кривую и безрадостную: «Все хорошо. Мы же друзья. Я скоро вернусь». Он развернулся и вышел, не оглядываясь. Дверь за ним захлопнулась с финальным, оглушительным щелчком. Тимми перевел потерянный взгляд на Ская: «Он убьет его. Тревора. Точно убьет». Скай тяжело вздохнул, проводя рукой по лицу: «Не должен. Не совсем тупой, как оказалось. Все расскажет. Я думаю, не рискнет свободой». В воздухе повисло немое, всеобщее согласие, что никто из них, даже Скай, в это не верил. Тишина снова поглотила комнату, и в этой тишине уже слышался отдаленный гул надвигающейся бури. Почему-то все поняли, что это вот-вот закончится, и ждали развязку. Они обернулись на Набу с множеством вопросов, но сначала решили: медблок, директор, родители, пока они ждали развязку с Ривеном, нужно действовать с Набу, проверить, вернуть его к жизни уже официально; самое сложное сделал Ривен, и они все это понимали.