Сон ворона

      Чонгук уже битый час ворочался в постели, не в силах сомкнуть глаза. Он так волновался, будто ребенок в ожидании рождественского чуда. Он то и дело вскакивал, зажигал свечу и снова любовался карнавальным костюмом, висевшим на шкафу. Завтра его предстояло надеть для торжественного приема. Особенно очаровывал цвет костюма — бледно-голубой. Бархатный камзол строгого покроя подчеркивал широкие плечи и тонкую талию. Но главным сокровищем была шляпа: голубая, из мягкого войлока, с широкими полями и легкими, пушистыми перышками, а в центре — бриллиантовая брошь, сверкавшая, как звезда на ночном небе.       Чонгук не находил себе места, беспокойно вертелся и уже собирался позвать слугу за отваром пустырника — урвать хоть пару часов сна перед завтрашним днём.       В полдень должен состояться торжественный обед под Вероной, а к вечеру все гости отправятся в мрачный замок Кастельвеккио, спрятанный в венецианских землях, будто старый грешник, скрывающий свои тайны.       Чонгук жаждал всего самого прекрасного, что могла подарить жизнь — эта страсть жила в нём с тех пор, как он вырвался из цепких лап нищеты.       Разве тот, кто никогда не голодал, способен оценить вкус свежеиспечённого хлеба? Чонгук умел ценить даже мелочи, но теперь ему хотелось большего.       Снова задув свечу, он потянулся, устроившись поудобнее, и с удовлетворением подумал: «Как же прекрасно быть богатым и красивым!» Но тут же, уже без радости: «Но не любимым».       Мысль о муже накрыла его, словно тень грозовой тучи. Чонгук горько вздохнул. Тэхён — какой же он был холодный! Прошло уже больше трёх месяцев с их свадьбы, но они так и не сблизились.       Чонгук коротал вечера в одиночестве и уже начинал беспокоиться, пока однажды друг Чимин не упрекнул его:       — Ты ведёшь себя крайне безрассудно, Чонгук! То ты болен, то поранился, пропускаешь ужин в честь дня рождения самого герцога! Это крайне опрометчиво!       Так он и узнал: Тэхён не только скрывал от него приглашения, но и выдумывал какие-то нелепые отговорки.       — Впрочем, — заверил его Чимин, — я сам слышал, как герцог настаивал, чтобы ты сопровождал мужа на торжество в Кастельвеккио.       Взбешённый таким раскладом, Чонгук, немного остыв, придумал план. Гнев сменился холодной решимостью. Он явится на праздник нежданно, и Тэхёну ничего не останется, кроме как принять его — слишком много глаз будет следить за ними.       Тайком заказал портному новый костюм, приказал подготовить карету, намереваясь с первыми лучами солнца отправиться в путь.       Убаюканный этими мыслями, он постепенно погрузился в сон.       Внезапно сквозь дрёму Чонгука услышал подозрительный шум. Он резко вскочил, сердце бешено колотилось, заглушая все другие звуки. Звук явно доносился от окна. Неужто воры? В темноте ему почудилось, что в комнате кто-то есть.       — Кто здесь?! — вырвался испуганный крик.       В ответ раздались тяжёлые шаги, приближающиеся к кровати.              «Мой костюм!» — мелькнула паническая мысль. Он инстинктивно схватил со стола новую шляпу, но в тот же миг на него обрушилось одеяло. Чьи-то сильные руки обхватили его и грубо потащили прочь.       Чонгук отчаянно извивался, задыхался под плотной тканью, его крики превратились в хрип:       — Тэхён! Тэхён! Помоги!..       Сознание поплыло, затем вовсе угасло.       Очнулся он от странного онемения во всём теле. Глаза медленно привыкали к полумраку — вокруг была маленькая келья, скупо освещённая масляной лампой. Сквозь крошечное окошко под потолком пробивались первые лучи рассвета. Ладонь судорожно сжимала что-то мягкое — перья от шляпы! И среди них, чудом уцелевшая, сверкала бриллиантовая брошь. Не раздумывая, Чонгук приподнял подушку и спрятал туда своё единственное сокровище.       «Где я? Куда меня притащили?»       Снаружи донесся удар колокола. Потом ещё один.       «Монастырь?»       Чонгук вскочил с жёсткого соломенного тюфяка, услышав шаги за дверью. Скрип ключа в замке, и тяжёлая металлическая дверь отворилась — перед ним возникла фигура, от вида которой перехватило дыхание.       — Тэхён?!       Он не верил своим глазам. Муж, месяцами избегавший его общества, теперь стоял на пороге, холодный и безупречный в своём камзоле, расшитом алмазами, с белоснежным воротником из тончайших кружев.       — Как себя чувствуете, мой супруг? — поинтересовался Тэхён, его голос звучал отстранённо.       — Тэхён, я не понимаю, — растерянно пробормотал Чонгук, — на меня напали в спальне, притащили сюда…       — Это было сделано по моему приказу.       Глаза Чонгука расширились. Всё встало на свои места.       — Вы… Вы специально устроили это, чтобы я не попал на карнавал!       — О, вы куда проницательнее, чем я предполагал.       — Вы… негодяй! Сам дьявол!       Тэхён рассмеялся, его лицо исказилось в злой гримасе.       — Кажется, я вас ненавижу.       Смех оборвался. Тэхён нахмурился, и его лицо потемнело. Он шагнул вперёд, его пальцы скользнули по шее Чонгука, очерчивая начавшие проступать синяки — следы грубых рук.       — Проклятье, эти висельники, пожалуй, перестарались. Я велел обращаться с вами бережно.       — Лучше бы я умер! — в ярости оттолкнул его Чонгук. — Убейте меня!       — Нет, — Тэхён отступил, снова превращаясь в ледяную статую. — Я предпочту держать вас подальше от чужих глаз.       Задыхаясь от обиды и гнева, Чонгук отвернулся, стиснув зубы. Он мог разрыдаться в любой момент, но он не хотел доставлять удовольствие мужу увидеть эти слёзы.       — Я выберусь. И все узнают о вашей подлости.       — Кто станет слушать? — Тэхён уже повернулся к двери. — А теперь, если позволите, я оставлю вас наедине с вашими мыслями. Мне пора.       — Почему монастырь, а не камера пыток? — иронично уточнил Чонгук.       — Я не мучитель. Я ваш муж, — Тэхён остановился и, выдержав драматическую паузу, продолжил: — И, возможно, мне ещё не совсем безразлично ваше тело.       — Неужели? А по вашим редким визитам этого не скажешь.       Тэхён, который почти уже вышел, обернулся и, улыбнувшись, посмотрел на своего пленника:       — Так вы скучали по моим редким визитам? Какая трогательная неожиданность… Выходит, вам недостаёт ласк супруга?       — Подите прочь! — Чонгук испуганно отпрянул, но наткнулся спиной на холодную стену.       Вдруг он осознал всю глубину своей беспомощности. Тэхён стремительно приблизился и с силой прижал его к себе. Чонгук нервно вздрогнул, подавляя желание закричать от страха.       — Не трогайте меня! Умоляю! — голос Чонгука сорвался, но он тут же возненавидел себя за эту слабость.       — Обожаю слушать ваши мольбы, — Тэхён бросил Чонгука на жёсткий тюфяк, словно игрушку.       — Вы с ума сошли! Мы же в монастыре! — попытался протестовать Чонгук.       — И что? Нахождение здесь не приравнивает вас к праведникам. Вы очень своевременно напомнили мне о супружеском долге.       Последние слова растворились в пространстве между ними, горячие и горькие. Чонгук зажмурился, понимая, что сопротивление бессмысленно — эта келья стала его клеткой, а муж — и тюремщиком, и палачом.       Тэхён медленно провел пальцами по щеке Чонгука, задержался на линии челюсти, затем скользнул к пульсирующим губам, приподнимая подбородок. Его ладонь опустилась ниже, скользя по шее и груди, пока позволял вырез рубашки. Чонгук замер, поражённый этой неожиданной нежностью — так он мечтал об их отношениях, когда они только поженились: о взаимном тепле, доверии, страсти.       Внизу живота заныло сладкой тяжестью, сердце застучало так громко, что, казалось, его слышно даже за пределами этих толстых стен. Но в следующий миг Тэхён резко перевернул его лицом в подушку, сжав в кулаке волосы на затылке. Через тонкую ткань брюк Чонгук почувствовал твёрдое возбуждение Тэхёна.       Чонгук ахнул от неожиданности. Ему хотелось принадлежать Тэхёну без остатка, но взамен получать от него заботу и защиту.        Но не сейчас, не так… Но всё же то, как крепко и властно держал его Тэхён, было почти правильным.       — Тэхён, я… — начал он, но голос прервался, когда другая рука мужчины грубо стащила с него пижамные штаны.       Тэхён замер, рассматривая обнажённое тело. Гибкое и молодое тело Чонгука выглядело прекрасно. В иной ситуации он бы не спеша исследовал каждый изгиб, каждую родинку, но сейчас внутри бушевала буря.       Наглый мальчишка заслужил наказание за свою дерзость, он посмел ослушаться. А ведь Тэхён пытался защитить его, уберечь от опасности.       Широко раздвинув ноги Чонгуку, Тэхён наслаждался его покорностью. Плавным движением он размазал слюну по своему члену, наблюдая, как мелко дрожит под ним супруг.        Чонгук одновременно боялся и желал того, что должно было произойти. Может, это было частью его натуры, а может, он чувствовал скрытую потребность Тэхёна в нем.       Резкий толчок — и Чонгук вскрикнул, выгнув спину. Боль смешалась с неожиданным удовольствием от полного подчинения, от сильных рук, державших его в железной хватке. Тэхён вошел так глубоко, что на глазах выступили слезы, но вместе с жжением пришло и странное удовлетворение — он наконец-то был нужен своему мужу.       Тэхён двигался безжалостно, каждый толчок попадал точно в простату, заставляя Чонгука стонать всё громче. Ноги Чонгука разъезжались при каждом толчке, и Тэхёну приходилось с силой удерживать его. Пальцы впивались в бёдра, оставляя синяки, но боль только усиливала наслаждение.       Чонгук уже не мог думать ни о чём, кроме этих всепоглощающих ощущений, он чувствовал, как силы покидают его. Его сознание сузилось до точки, где существовали только они двое — связанные болью, страстью и странной, искажённой формой любви.       У Тэхёна перехватывало дыхание от происходящего. От наслаждения, которое дарил ему Чонгук, такой послушный и развратный в его руках. Такой тесный и горячий, так плотно обхватывающий его член, пытаясь выжать всё без остатка.        Но Чонгуку так быстро не избавиться от него. Его хотелось брать долго, очень долго. Можно было не щадить, не сдерживаться, и от этого напрочь сносило крышу.       Мольбы и стоны Чонгука становились всё громче, он закатил глаза и полностью отдался своему палачу. Его накрыли эмоции — словно взрыв фейерверка при каждом новом толчке. Наконец-то нужен мужу, который так сильно его хочет. Когда оргазм накрыл его волной, он закричал, цепляясь за тюфяк. Наконец освобождение, которое так требовалось ему сейчас.       Тэхён повернул его к себе лицом. В своем яростном желании он не заметил, что муж кончил.       Взгляд Чонгука был рассеянным, мутным, тело — податливым и расслабленным. Ему было хорошо. Странно, необъяснимо хорошо, несмотря на грубость и почти насильственную близость. Злость Тэхёна необъяснимым образом наполняла его, заполняла пустоту внутри. Сейчас Тэхён нуждался в нем, словно путник в пустыне, наткнувшийся на оазис. И Чонгук отдавался этому без остатка. Ведь этот человек — его супруг. Его боль. Его наказание и спасение в одном лице.       Одного властного движения — касания пальцем губ — было достаточно, чтобы Чонгук послушно приоткрыл рот. Тэхён с наслаждением наблюдал, как тот, словно в трансе, покорно принимает член в рот. Влажные ресницы дрожали, а губы горячо и жадно обхватывали плоть. Один лишь жест — и этот дерзкий мальчишка превратился в послушное создание, готовое принять всё, что ему дадут.       — Так лучше, — прошептал Тэхён, проводя пальцами по вспотевшему виску супруга. — Вот таким вы мне нравитесь гораздо больше.       Чонгук лишь глубже взял его член в рот, словно боялся, что тот отстранится. Его пальцы вцепились в бедра Тэхёна, притягивая ближе.       Тэхён почувствовал, как нарастает волна удовольствия. Он уже не мог сдерживаться — резкие толчки стали глубже, грубее. Чонгук давился, но не отстранялся, принимая всё с какой-то почти трепетной преданностью.       Когда оргазм накрыл его, Тэхён впился пальцами в потные волосы Чонгука, прижимая к себе так сильно, что тому стало трудно дышать. Но он и не пытался вырваться — лишь слабо постанывал, ощущая, как его рот наполняется тёплой горечью.       Они замерли на несколько мгновений. Тэхён — наслаждаясь последними пульсирующими спазмами удовольствия, Чонгук, как и обычно, покорно принимал всё, что давал ему супруг.       Наконец, Тэхён отпустил его. Чонгук отстранился, тяжело дыша, с подбородком, блестящим от слюны и семени. Его взгляд был мутным, губы — покрасневшими. Уже через мгновение Тэхён поднялся, поправляя одежду, и с усмешкой посмотрел на Чонгука сверху вниз:       — Что ж, я вижу, вы образумились, — произнес он, поправляя кружевные манжеты. — Так-то лучше. Скоро станете совсем послушным. Наслаждайтесь этим уютным пристанищем с его толстыми стенами. Хотите — плачьте или молитесь, вас всё равно никто не услышит. А я, с вашего позволения, пойду, выпью бокал шампанского за ваше благополучие, мой дорогой муж.       Его смех ещё звенел, когда дверь захлопнулась, а ключ щёлкнул в замке.       Чонгук долго лежал, кутаясь в тонкое покрывало. Его одолевали усталость и безразличие. Бессонная ночь и душевные терзания лишили его последних сил. Глаза сами закрывались, но вдруг он вздрогнул и резко сел, будто его окатили ледяной водой. На сон нет времени!       Он вскочил, бросился к двери, кулаки его стучали по дубовым доскам до боли в костяшках.       — Выпустите меня немедленно!       Солнце уже взошло. В этот час, где-то там, за этими стенами, гости собирались у экипажей, чтобы отправиться на великолепный праздник, а он оставался запертым как дикий зверь в клетке. Горло сдавил ком бессильной ярости — так хотелось закричать, разорвать эту тишину, даже если крик его никто не услышит. Возмущение клокотало в груди, обида разъедала душу едким дымом.       Шаги в коридоре заставили его отпрянуть. Дверь открылась, и на пороге возник юный послушник с подносом. Неразборчиво пробормотав приветствие, не смея поднять глаз, он принялся торопливо расставлять скудную трапезу на грубо сколоченном столе: жестяной кувшин с водой, отливающий тусклым блеском, ломоть ржаного хлеба и кусок сала, от которого воняло чесноком.       Чонгук с интересом разглядывал послушника. Судя по всему, он не из местных крестьян, его хорошенькое личико и движения бёдер выдавали совсем другой род занятий.       — Приветствую, брат, — прошептал Чонгук, сделав едва заметный жест пальцами — знак, известный лишь ночным обитателям улиц.       Глаза послушника округлились от удивления.       В детстве Чонгук побывал во многих злачных местах и часто видел, как обменивались приветствиями торговцы утехами.       — Вот как? А мне сказали, ты настоящий граф.       Чонгук неопределённо махнул рукой.       — Богатый покровитель пожелал, чтобы я безраздельно принадлежал ему. Я отказал — и вот, оказался здесь.       — Мир полон злых людей, — вздохнул послушник и перекрестился. — Меня тоже схватили на улице и отправили сюда «исправиться и очиститься».       Чонгук схватил юношу за руку и быстро зашептал:       — Послушай, помоги мне выбраться отсюда. Дай мне свою одежду и покажи выход.       Однако юноша вырвался.       — Вот еще! Меня накажут за такое. Я сам понятия не имею, как сбежать.       — Монахи меня не знают, а тебя сразу хватятся, — настаивал Чонгук.              Он задумался на секунду, а затем быстро скользнул рукой под подушку, извлёк оттуда бриллиантовую брошь и протянул парнишке. Камень вспыхнул в луче света, переливаясь и сверкая гранями.       Послушник был так поражён этим сиянием, что застыл, держа его в руке.       — Это подделка? Откуда у тебя такие драгоценности? — он дрожащими пальцами поворачивал драгоценность.       — Даю слово, что настоящее. И брошь будет твоей, если поможешь мне.       Глаза послушника загорелись.       — Ладно, у меня есть идея. Жди.       Юноша ушел. Его не было, казалось, целую вечность. Но наконец он вернулся с ворохом одежды.       — Надо спешить. Надевай эти тряпки. Скоро крестьяне разгрузят продукты и уедут. Я тебя выведу во двор, где ты смешаешься с остальными и постараешься выйти вместе с ними в город.       Чонгук с сожалением отдал брошь новому знакомому, но, надо отдать должное, его план сработал идеально. Не прошло и получаса, как Чонгук, босой, в простой грубой рубахе и коротких штанах, шагал по пыльной дороге.       Вдали, в утренней дымке, виднелся город. Всё же ему следовало поторопиться, и он попросился в повозку молочника. Лошадка бежала резво, и через час они добрались до города.       Стражники у ворот поместья едва не лишились дара речи, увидев господина в лохмотьях. Слуги метались в растерянности — никто не понимал, куда исчез господин. Чонгук тоже находился в замешательстве, не понимая, что ему делать дальше.       Наконец, решился. «Ну, что ж, обращусь к другу», — подумал он.        — Приготовьте мне ванну и мой костюм. Соберите в дорогу провизию и пару бутылок вина. И поторопитесь! — скомандовал он.

***

      — Клятый Тэхён! — твердил, не переставая, Чонгук, вцепившись в сиденье кареты и беспокойно оглядывая ухабистую дорогу.       Разве можно назвать дорогой эту грязную рытвину, всю перепаханную проездом несчётных экипажей?       — Мы никогда не доберёмся, — простонал он, повернувшись к сидящему возле Чимину.       Изящным движением тот поправил парик, постоянно съезжавший от тряски, и весело ответил:       — Не переживай, все всегда добираются.              Но Чонгук уже не верил в это. Очередная кочка едва не вышвырнула его из кареты, и он в ярости вцепился в дверцу, в то время как Чимин хохотал, словно это было забавнейшим представлением.       «Ему-то весело, он наслаждается моим бедственным положением», — думал Чонгук, раздражённо сжимая кулаки.       И всё же именно к Чимину он обратился за помощью, когда Тэхён перешёл все границы. Чимин, обычно трусливо избегавший любых рисков (особенно слухов, окутывавших карнавал мрачным флёром), на этот раз не смог отказать другу.       Правда, перед отъездом умудрился задержать их на добрых два часа — то переодевался, то требовал, чтобы служанка тщательнее уложила его парик, то заставлял кучера переглаживать ливрею.       Когда они, наконец, выехали, дорога оказалась ещё хуже, чем он ожидал. Грязь, выбоины, бесконечная тряска — к вечеру они добрались до поместья измученные, покрытые пылью и в самом скверном расположении духа.       Внутри царила настоящая суматоха. Слуги метались между экипажами, господа в пышных нарядах толпились у входа, лошади ржали, недовольные суетой.       Чимин, едва завидев в толпе своего мужа Мин Юнги, радостно вскрикнул и тут же исчез, оставив Чонгука одного.       Тот постоял в растерянности, затем решил пробиться сквозь толпу — нужно было найти Тэхёна.       — Не стоит спускаться туда сейчас, это небезопасно, — раздался за его спиной спокойный голос.       Чонгук обернулся. Перед ним стоял незнакомец — высокий, с лёгкой улыбкой, одетый с изысканной простотой. Сняв шляпу, он слегка поклонился и спросил:       — Кто вы, сударь? Кажется, мы не знакомы…       — А вы всех здесь знаете?       — Верно, практически всех, хоть я и вернулся из поездки совсем недавно. У меня отличная память!       Чонгук нахмурился.       — Тогда, может, вы поможете мне? Я ищу своего мужа, господина Ким Тэхёна.       Незнакомец приподнял бровь.       — Граф Гонде к вашим услугам. И… ваш муж, говорите? Вот уж не ожидал. Он никогда о вас не упоминал.       Прежде чем Чонгук успел что-то ответить, толпа вдруг расступилась — герцог, хозяин поместья, шествовал в окружении свиты. Его наряд, вопреки ожиданиям, был сдержанным, но от этого лишь сильнее выделялся среди прочей показной роскоши.       В свите шёл и муж. Их взгляды встретились.        Тэхён замер, его глаза сузились, будто он не верил тому, что видел. Чонгук почувствовал, как по спине пробежал холодок, но поднял голову выше. Он прекрасно понимал, что никто не позволит себе дерзости в присутствии посторонних людей. Мысленно он уговаривал себя не поддаваться страху.       Повсюду царило оживление — крики слуг, ржание лошадей, скрип колёс. Казалось, сама земля дрожала под ногами. Всего раз в год столько господ собиралось в одном месте. Чонгук, несмотря ни на что, тоже чувствовал радостное оживление и был рад наконец-то вырваться за пределы клетки.       Пронзительный звук рога ожёг слух.       Герцог с герцогиней поднялись на помост, украшенный чёрными и золотыми лентами. Герцог поднял руку, тут же шум начал стихать. Чонгук, споткнувшись о замершего в почтительном оцепенении рыцаря, едва не упал. Вокруг воцарилась звенящая тишина — даже птицы, казалось, затаились.       — Радуйтесь, дамы и господа! — голос герцога, глубокий и звучный, разнёсся над толпой. — Сегодня вам выпала честь присутствовать на величайшем из праздненств! Мы чтим память предков и храним верность нашим обетам. Двести лет назад на этом самом месте было совершено предательство, и с тех пор мы вынуждены проводить здесь одну ночь в году. Дабы избежать повторения этого жуткого преступления, я призываю вас неукоснительно соблюдать все правила. Я и мои верные придворные сегодня войдём в замок, куда год не ступала нога человека, и совершим ритуал во имя нашего общего блага!       Тишина повисла в воздухе. На мгновение Чонгука показалось, что все вокруг замерли, будто каждый из присутствующих вознёс к небу короткую молитву о сохранении своей души.       Оцепенение постепенно спало с гостей, и все бросились к своим экипажам. Разносчики напитков засуетились, предлагая вино и крепкие настойки.       Солнце, клонясь к горизонту, окрасило небо в кровавые тона. По мере того как сгущались сумерки, слуги зажигали факелы, и их трепещущий свет отбрасывал на стены поместья зловещие тени.       Сжимая в пальцах изрядно помятую шляпу, Чонгук стоял в растерянности, всё ещё находясь под впечатлением от загадочной речи герцога. Хотя всё было произнесено в официальной манере, твёрдый, уверенный голос, словно бальзам, успокоил его израненную душу. Ему показалось, что некоторые фразы были обращены к нему лично. Но что означал этот загадочный ритуал, о котором говорил герцог? Мысли путались, кружились в голове, как осенние листья, но неизменно возвращались к одному — к Тэхёну.       Помирятся ли они с мужем? Смогут ли когда-нибудь снова непринуждённо заговорить друг с другом? Возможно ли вообще восстановить то, что было разрушено этим злополучным утром?       Эти вопросы висели в воздухе как дым от карнавальных факелов, окутывая всё вокруг мрачной дымкой сомнений. Предательство, словно чёрная тень, повисло между ними, затмевая даже яркий свет праздничных фонарей.       Чонгук вздрогнул, когда рядом резко остановилась карета, едва не задев его.       — Что вы делаете, чёрт вас побери! — приоткрыв дверцу, зло крикнул Тэхён. — Быстро садитесь в экипаж! — его голос звучал резко, но в глубине глаз читалось что-то ещё — тревога, беспокойство, может быть, даже страх.       Оказавшись в тесном пространстве кареты, Чонгук снова почувствовал себя в ловушке. Но он умел оказывать сопротивление.       — Что вы себе позволяете? Как вам удалось выбраться?       — Рад снова увидеться с вами, Тэхён, — нарочито спокойно произнёс Чонгук, наблюдая, как лицо мужа искажает привычная гримаса раздражения.       Тэхён опустил на него невидящий взгляд. Потекли долгие минуты напряжённого молчания. Казалось, Тэхён никак не мог решить, что делать с неразумным мужем.       — Я отправлюсь в поместье, а вы сейчас же вернётесь домой, — подавленно проговорил Тэхён.       Когда карета подкатила к парадному подъезду, Тэхён резко выпрыгнул и захлопнул дверь прямо перед носом Чонгука.        Тот уже собирался возмутиться, но вдруг заметил, как лицо мужа исказилось от неподдельного ужаса — такого, будто перед ним предстало само воплощение смерти.       Чонгук медленно повернулся, в уверенности, что его супруг увидел, по меньшей мере, чёрта. Но обнаружил лишь одного слугу в алой ливрее, безмятежно ожидавшего у входа.       — Вот до чего довели ваши выходки! — моментально взорвавшись, указывая на лакея, выкрикнул Тэхён. — Вы подвергаете нас всех опасности…       — О чём вы? — вскрикнул Чонгук, решив, что муж окончательно сошёл с ума.       — Вы разве не видите лакея?       — Почему же? Он как раз ожидает вас.       — Он ожидает нас обоих! Вы теперь гость карнавала!       Чонгук усмехнулся, пытаясь скрыть нарастающую тревогу:       — Но я же ваш муж, разве не естественно…       — Вы настоящий идиот, Чонгук. Как можно было нарушить весь мой план, он же почти сработал! — сквозь зубы процедил Тэхён, побледнев от гнева. — Вы притащили сюда даже Чимина! Как же этому обрадуется его заносчивый муж Мин Юнги.       На громкий голос Тэхёна стали оборачиваться спешащие гости.       — Ваш супруг прав, месье, — вмешался Мин Юнги, оказавшись рядом. — Вы напрасно подвергли опасности и себя, и Чимина.       — Я теряю милость из-за этого мальчишки! — в ярости воскликнул Тэхён, ударив кулаком по дверце кареты так, что та задрожала.       — А я-то в чём виноват? — разозлился Чонгук и тоже повысил голос.       — Вы вызываете недовольство своим появлением…       — Как вы смеете! — Чонгук буквально вскипел от возмущения. — Когда именно вы…       — Замолчите! — Тэхён резко поднял руку, и в следующий момент Чонгук почувствовал огненную боль, рассекающую его щеку. Мир на мгновение померк перед глазами. Он судорожно схватился за свою щеку.       — Довольно, граф, — мягко проговорил Юнги, — не будьте так жестоки. Чимин сам согласился его привезти. Они впервые на карнавале. Они не знают правил.       Чонгук стоял, ошеломленный. Тэхён ударил его. При всех. Публичное унижение жгло сильнее, чем боль на лице. Не в силах вынести взглядов окружающих, он резко развернулся и пошёл прочь, чувствуя, как земля уходит из-под ног.       — Вот и уходите! Вы сами виноваты в своей участи!       — Тэхён! Это уже слишком! — вновь вступился Юнги.       — Господь, даже последний крестьянин волен распоряжаться в собственной семье, — ответил взбешенный Тэхён и быстрым шагом направился к зданию.       Чонгук пробирался сквозь толпу собравшихся и искал глазами Чимина, единственного своего друга в этом прогнившем обществе.       Внезапно чья-то рука мягко, но настойчиво остановила его.       — Чонгук, — граф Гонде смотрел на него с неожиданным сочувствием. — Пойдемте. Вам нужно отвлечься после этой… неприятной сцены.       Мысли Чонгука метались, как пойманные в клетку птицы. «Тиран… Как он посмел…»       Но вместе с гневом пришло горькое осознание — он сам позволил Тэхёну иметь над ним такую власть. Теперь ему нужно найти слабое место мужа и сыграть на этом. Но какой ценой? Мечты о счастье рассыпались в прах, оставив после себя лишь горечь и сомнения. Тэхён разрушил всё!        Чонгук не чувствовал себя любимым, он даже перестал считать себя достойным любви и сомневался во всём. Способен ли он вести борьбу, в которую ввязался? Он сознавал собственную слабость. Несмотря на все их ссоры, он всё ещё продолжал дорожить их браком.       — Поспешим, месье, — настаивал Гонде. — Танцы вот-вот начнутся.       Хотя оркестр из девятнадцати скрипок все ещё настраивал инструменты, создавая хаотичный гул, мягкие переливы арф плыли по залам, обволакивая гостей сладкими звуками, будто пытаясь рассеять тревожную атмосферу, витавшую в воздухе.        Праздничное настроение было лишь тонкой позолотой, скрывающей всеобщее напряжение. Ведь когда часы пробьют полночь, вся музыка смолкнет, и тогда пробудится древнее зло, перед которым все окажутся беззащитными.       Именно в полночь карета превращается в тыкву, а дом — в клетку. До самого рассвета никто не сможет ни войти, ни выйти.       Невидимые демоны слепы, но у них отменный слух. Один неосторожный шорох или громкий звук — и древние чары рухнут, выпустив тьму на волю. И тогда потребуется жертва — кровавая плата за ещё один год относительного спокойствия.       Одна жизнь взамен тысячи…       Пока же иллюзия нормальности поддерживалась суетливыми лакеями, разносившими на серебряных подносах изысканные угощения.        Белоснежные скатерти украшали столы, на которых в художественном беспорядке разместились настоящие кулинарные шедевры: заливные перепелки, гуси в овощах, фаршированные утки, окорока с рисом.       В центре каждого стола возвышались пирамиды из сочного инжира и медовых дынь, источающих сладкий аромат.       Когда подали горячие блюда, Чонгук с изумлением насчитал пять основных яств и бесчисленное множество салатов.       Его восхищало не только разнообразие вкусов, но и сама подача — ажурные салфетки, искусные украшения из овощей, дымящиеся угольные жаровни, сохраняющие тепло блюд.       Апогеем стал восторженный вздох гостей, когда с главного блюда сняли крышку, открыв взорам огромную лосиную голову в трюфельном соусе, окруженную глухарями, фаршированными фенхелем.       Совсем забыв, что не ел весь день, Чонгук с наслаждением отведал хрустящего цыпленка, запивая его терпким вишневым вином.       Граф Гонде настойчиво предложил ему сладкий ликер, как он сказал: превосходно успокаивающий нервы. Устроившись в мягких креслах у окна с хрустальными рюмками в руках, они беседовали. И Чонгук постепенно расслабился под монотонный, убаюкивающий голос собеседника, задававшего риторические вопросы.        Тепло ликера разливалось по телу, удобное кресло обволакивало, и напряжение последних часов начало отпускать. Глаза сами собой закрылись…       Очнулся он как-то внезапно и резко, в первые секунды даже не разобрав, где находился. Графа рядом не было, большинство гостей переместилось в главный зал.       За окном уже сгустились вечерние сумерки. Заметив у выхода знакомую фигуру Чимина, Чонгук поспешил к другу, чувствуя, как тревога снова сжимает ему горло.       В коридорах на удивление было беспощадно холодно.Ледяной сквозняк пробирал до костей, заставляя Чонгука содрогаться, но Чимин стоял неподвижно, будто мраморная статуя, не обращая внимания на холод, обдувающий его обнажённые плечи.       — Тебе совсем не холодно? — спросил Чонгук, кутаясь в свой камзол.       Чимин лишь равнодушно махнул рукой. Аристократическая выносливость давно стала его второй натурой — он привык терпеть и ледяные сквозняки бальных залов, и удушливый жар сотен свечей, и немыслимую тяжесть парчовых одеяний, усыпанных драгоценностями.       — Зря мы сюда приехали, — прошептал Чимин так тихо, что слова едва долетели до Чонгука.       Казалось, сама тьма постепенно поглощала свет в вестибюле. Ещё недавно сверкающий позолотой зал теперь напоминал мрачную пещеру, где редкие свечи отбрасывали тревожные тени.       Чонгук вдруг осознал, что слуги бесследно исчезли. Гости постепенно размещались в главном зале. Появился герцог с супругой. Он остановился в дверном проёме и в ответ на реверансы гостей слегка наклонил голову. Затем он с непроницаемым лицом вошёл в зал и занял место за столом.       — Вы совсем закоченеете в этом холодном коридоре, —раздался знакомый голос, и Чонгук невольно вздрогнул, увидев перед собой Тэхёна.       Тот появился внезапно, как призрак, в серебряном парадном камзоле со шпагой на боку. Только Тэхён с его безупречной выправкой мог выглядеть так величественно в подобной обстановке.       «Когда он успел переодеться?» — подумал Чонгук.       Граф улыбался, и Чонгук стоило огромного труда держаться естественно.       — Позвольте мне помочь вам подойти поближе к камину, — с мнимой заботой предложил муж, обвивая рукой талию Чонгука.       Гости почтительно расступались перед ними — все знали о благосклонности герцога к верному Тэхёну.       Они легко нашли себе место справа от жаркого камина. Пришлось стоять, зато Чонгук наконец смог немного расслабиться.       — Нам повезло найти удачное место, — тихо заметил Тэхён. Отсюда мы сможем наблюдать за вратами, а нас видит герцог. Великолепно.       Его рука по-прежнему сжимала талию Чонгука, а волосы касались щеки, игриво щекоча.       — Вам столь необходимо прижиматься ко мне? — сухо и негромко поинтересовался Чонгук, здраво рассудив, что такое поведение супруга очень подозрительно.       — Совершенно необходимо. Ведь своими капризами вы ловко втянули нас обоих в игру герцога. А я не могу позволить ему усомниться в моей преданности.       — Ах, вот значит, как, — Чонгук дёрнулся из рук супруга.       — Именно так… И продолжайте прижиматься ко мне. Пусть все будут уверены, что супруги Ким помирились.       — Для вас это так важно?       — Желание герцога, — пожал плечами Тэхён.       — Ну вы и …       — Стойте же смирно!       Чонгук попытался вырваться, но железная хватка только усилилась.       — Вы меня задушите! — прошептал он яростно.       — Ничто не доставит мне большего удовольствия, — холодно парировал Тэхён. — Но сейчас главное — пережить эту ночь, на которую вы так стремились попасть.       В глубине души Чонгук отчаянно хотел крикнуть: «Давайте прекратим эту комедию! Я чувствую, что между нами может быть что-то настоящее!» Но он лишь украдкой взглянул на мужа — тот был холоден и невозмутим, как античная статуя.       Где, под какой маской скрывалось живое тепло этого человека? Вокруг все носили маски, сейчас это стало особенно заметно.       Этот карнавал был не праздником, а жутким маскарадом, где каждый прятал страх за напускным безразличием. Жуткий маскарад стыда и страха, скрытого за масками безразличия. И больше всего Чонгука ранило осознание, что и он сам для Тэхёна — всего лишь деревянная маска, за которой не нужно разглядывать душу.       Гости рассаживались по мягким креслам, устраивались с показной небрежностью, будто эта ночь была обычным светским вечером.       Смешки, оживлённые перешёптывания, звон бокалов — всё это звучало фальшиво.       — Глупцы, — прошептал Тэхён, едва сдерживая презрительную усмешку. — Смеются, хотя каждый из них сбежал бы при первой возможности. Все готовы делить с герцогом радость, но в трудную минуту он останется один.       — По крайней мере, они сейчас здесь, хоть и не по своей воле, — возразил Чонгук.       Тэхён резко обернулся, глаза вспыхнули холодным гневом.       — Вы до сих пор не понимаете, что натворили? — прошипел он так тихо, что слова обожгли, будто раскалённое железо.        Не дав оправдаться, муж резко развернулся и направился к герцогу, оставив Чонгука одного в толпе чужих людей.       Трудно было поверить, что всего сутки отделяли его от прежней жизни. Этот новый мир тревожил и манил одновременно, как запретный плод, сладким ядом обжигающий губы.        Чонгук даже не пытался разобраться в хитросплетениях придворных интриг — они казались ему лабиринтом, где каждое слово было ловушкой. Роскошь блекла перед светским духом этого места — кипящим, как расплавленная лава, под тонкой коркой приличий.        Здесь всё дышало опасностью: слишком сладкие улыбки, слишком томные взгляды, слишком громкий смех. Чонгук решил для себя, что утром отправится домой. Он уже ощущал ломоту во всем теле, особенно ныли плечи. Чонгук подумал, что годы службы в свите герцога превращали позвоночник в гибкий тростник, способный склоняться под любым ветром. Ему пока что не хватало закалки.       Он даже не заметил, как рядом возник граф Гонде, будто материализовавшись из воздуха.       — Ваш супруг снова покинул вас? — участливо спросил граф, похлопывая Чонгука по плечу.       Вокруг всё пришло в оживление, но сколько бы Чонгук ни всматривался — никак не мог понять логику.       К нему подошел Чимин, дрожащий, как осенний лист и кутавшийся в накидку своего супруга.       — Я не могу успокоиться, — прошептал он, бледный от страха. — Здесь что-то не так…       Несколько молодых женщин вынесли в центр зала подсвечники с зажжёнными свечами. Тонкие женские руки расставляли их по полу, пламя свечей колебалось в такт их осторожным шагам, выписывая в полумраке загадочный узор.       — Готовится ритуал, — прошептал граф. — Давайте помолимся за спасение наших душ… Я открою вам тайну — моя шпага освящена елеем из Иерусалима. Когда пробьет час — я встану между вами и тьмой, — он низко склонился и застыл, закрыв глаза.       Чонгук достал кружевной платок, но дрожащие пальцы не могли удержать тонкую ткань. Холодный ужас проникал в грудь, сжимая сердце ледяными пальцами. Перед глазами поплыли тёмные пятна, и он едва успел рухнуть в кресло, чувствуя, как подкашиваются ноги.       Чимин и граф, словно марионетки с оборванными нитями, опустились рядом — в эту ночь даже самые горделивые нуждались в опоре.       — Повторите-ка, к чему все готовятся? — не удержался Чонгук.       Граф усмехнулся, играя с пустым бокалом:       — Неужто ваши храбрые мужья оставили вас в неведении?       — Полно вам, граф, признайтесь, вам не терпится поделиться с нами, — Чонгук начал злиться на то, что от него постоянно что-то скрывают.       — Что за фигуру выставили из свечей? — перебил всех Чимин.       — Это голова ворона. Видите: клюв и пылающий глаз. По легенде предок герцога приютил стаю воронов, но, когда расширял поместье, уничтожил их гнездовья. Птицы обратились в демонов, и лишь кровь герцогского рода смогла усмирить их ярость. Теперь они пробуждаются на одну ночь. А этот огненный знак должен вновь усыпить их. Но горе тому, кто потревожит их сон — без новой жертвы проклятие не отступит.       Чонгук заворожённо смотрел на пляшущие языки пламени, складывающиеся в зловещий силуэт, и не заметил, как Чимин исчез в толпе.       Внезапно граф с силой сжал его запястье — боль пронзила руку, как укус змеи.       — Тем, кто не понимает, что здесь происходит, лучше оставаться дома, — гневно прошептал граф. — Вы должны быть очень осмотрительны в своих действиях и не мешать мне. Сегодня я намерен разорвать этот проклятый круг.       — Полночь, — раздался звучный голос герцога. — Прошу тишины. Да поможет нам Бог пережить эту ночь.       Тишина опустилась мгновенно — странная, звенящая, наполненная сотнями сдержанных дыханий, скрипом паркета под нерешительными шагами, глухим стуком собственного сердца в ушах. Это была не просто тишина — это был звук человеческого страха, густой и тягучий, как смола.       Чонгук ощущал всё с болезненной остротой, будто с него содрали кожу, оставив нервы обнажёнными. Каждый вздох обжигал лёгкие.        Граф Гонде оказался прав — Тэхён больше не имел значения. Этот безумный карнавал, этот позолоченный ад придворной жизни уже захватил его душу. Он понимал, что никогда не сможет вернуться к тихой семейной жизни, к простым радостям. Отныне он станет одним из них — таким же холодным, расчётливым, готовым на любую подлость ради положения.       Он уже пригубил этот завораживающий и ядовитый напиток, и, чтобы не умереть, ему следовало выпить его до дна.       Чонгук глубоко вздохнул, и вдруг из стен, из самых камней замка, вырвался протяжный стон, будто стонала сама земля под поместьем. Звук, от которого кровь стыла в жилах, а разум цепенел.        «Вороны проснулись!» — догадался Чонгук.       Свечи внезапно померкли, будто невидимая рука задула их. Воцарившийся полумрак забирал в себя всё больше света. В глубине зала, там, где находился сам герцог, у закрытой двери в подвал замерли бронзовые фигуры воронов — стражи проклятия.        «Они здесь… так близко…», — с ужасом осознал Чонгук.       Ему отчаянно хотелось выпить, чтобы хоть немного притупить этот всепоглощающий страх. Поднос с вином, пустой угол, кресло — всё сливалось в туманной пелене перед глазами. Тэхёна нигде не было видно.        С бокалом в дрожащей руке Чонгук прокрался к креслам у коридора, предназначенным для музыкантов. Он рухнул в кресло, и в тот же миг забытый кем-то смычок соскользнул с подлокотника, ударив по струнам арфы.       Пронзительная нота разнеслась по залу.       — Чёрт! — вырвалось у Чонгука, но осознание случившегося пришло лишь через мгновение.       Он замер, чувствуя, как сердце готово вырваться из груди.       Тишина. Гробовая, давящая. Даже дыхание застыло в лёгких.       Пламя свечей вдруг заколебалось, тени на стенах зашевелились, как живые. Сквозь пелену ужаса Чонгук различил приближающиеся фигуры.       Герцог шёл первым — его лицо, искажённое яростью, казалось демоническим в мерцающем свете.       — Черт бы вас побрал! — прошипел герцог, вцепляясь в подлокотник кресла. — Вы забыли, где находитесь? Честное слово, я вас своими руками сброшу в подвал, глупый мальчишка!       Его зрачки, расширенные до невероятных размеров, отражали бушующую внутри ярость. Он собирался продолжать, но…       Из глубин замка донёсся вой. Нечеловеческий. Леденящий душу.       Звук, пронзающий тишину, заставил всех замереть. Это был не просто вой — вопль самого ада, наполненный гневом, скорбью и отчаянием.       Герцог замер, его глаза расширились в недоумении, но вой не стихал, а лишь нарастал, высасывая из присутствующих последние капли мужества.       В тот же миг людской разум отступил перед животным страхом. Одни рухнули на колени, вцепившись в распятия, другие бросились врассыпную — топот их ног сливался в пульсирующий ритм, будто само сердце замка колотилось в предсмертной агонии.       Чонгук, словно во сне, наблюдал за разворачивающимся хаосом. Он подмечал даже мельчайшие детали. Вот тончайшая лента батиста соскользнула с платья какой-то дамы, алые брызги вина на белоснежной скатерти, искаженные ужасом лица. Воздух сгустился от отчаяния, и вскоре молитвы переросли в отчаянные крики.       «Жертву!» — просили стены.       «Жертву!» — требовал вой.       «Жертву!» — выдохнули перекошенные губы гостей.       Побледневший герцог посмотрел на Чонгука. В творившемся вокруг хаосе его взгляд был яснее слов. Всё было ясно как день. Он разбудил демонов. Ему и придётся искупить вину. Все это понимали.       Только вот Чонгук не был готов. Даже мысль об этом пугала. «Нет!» — билось в голове Чонгука, как птица в клетке. Он не мог пошевелиться, не мог вымолвить ни слова.       — Будь смелым, ну же, — прошипел герцог, хватая его за рукав.       Но прежде чем Чонгук успел ответить, раздался твёрдый голос:       — Оставьте! Я пойду! — раздался громкий голос Тэхёна. — Я сделаю это, — снова проговорил он с решимостью в голосе.       Он стоял в центре зала, его лицо было бледным, но глаза были полны решимости. Стиснув челюсти, он чувствовал, как сильно стучит в груди сердце. Его пронзил взгляд Чонгука, полный невыразимого страха, смешанного с удивлением и тревогой.       Тэхён сделал глубокий вдох. Только сейчас он понял, что этот шаг был взвешенным и осознанным. Словно он всегда к этому готовился. Его губы дрогнули, но он поднял голову.       В зале повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь прерывистыми вздохами и сдавленными рыданиями. Гости переглядывались, их глаза, широкие, влажные, полные ужаса, метались по помещению, словно ища спасения.       Некоторые в отчаянии прижимали ладони к губам, будто пытаясь удержать внутри собственный крик, другие бессознательно сжимали кулаки.       Чонгук шагнул вперёд, его рука, протянутая к Тэхёну, дрожала.       «Нет!» — снова пронеслось в голове, но слова застряли в горле.       Вой не стихал, медлить было нельзя. Тэхён развернулся к двери, спрятав от всех своё волнение, и сделал решительный шаг. Не останавливаясь и не дав себе ни минуты на сомнения, он, собрав всю смелость, распахнул предсмертно скрипнувшую тяжёлую дверь.       Затхлый воздух вырвался наружу, наполняя помещение зловещим шёпотом.       И в этот миг во дворе раздался отчаянный крик. За окном, в клубах внезапно возникшего тумана, мелькнула фигура графа Гонде. Его шпага сверкнула в предрассветной мгле, прежде чем туман поглотил его целиком.       Наступила тишина.       Абсолютная.       Пламя свечей дрогнуло и выпрямилось вновь. Вой стих, будто его и не было.       — Граф Гонде, — голос герцога прозвучал глухо. — Он принёс себя в жертву.       Гости замерли, напряжённо вслушиваясь в тишину, боясь пошевелиться. Вскоре начали раздаваться приглушённые голоса, наполненные удивлением, благоговением и паникой. Гости перешептывались, не в силах прийти в себя.       — Кажется, ему не удалось разрушить проклятье…       — Но сегодня он спас нас всех… Мы никогда этого не забудем!       Тэхён обернулся, встретившись взглядом с Чонгуком, и впервые за долгое время они смотрели друг на друга с нежностью и теплом. В их взгляде читалась надежда.       Надежда на их совместное и счастливое будущее.       А за высокими стрельчатыми окнами небо уже тронулось первыми нежными красками утра, разливая по залу бледное сияние, будто сама судьба дарила им новый шанс.