Ты был (не) прав

      Этот день был окрашен в белый. Весть о смерти главы Цзян и его супруги, Пурпурной Паучихи, потрясла великий орден и погрузила шумные города и деревни в скорбную тишину. В этот день пурпурные лотосы на знаменах закрыли траурными тканями, и всюду зацвели и отравили своим ароматом воздух белые хризантемы, сложенные в бесконечные букеты. Никто не радовался новому главе, все вспоминали ушедшего, погибшего с мечом в руках и с женой плечом к плечу.       Цзян Чэн думал, что день его восхождения на лотосовый трон будет праздником, окрашенным в сиреневый. Цзян Чэн готовился, что запомнит этот день на всю свою жизнь, запомнит улыбку своего отца, сдержанный кивок своей матери, улыбнется в ответ старшей сестре и объявит Вэй Усяня своей правой рукой. Цзян Чэн готовился принять эту ношу из рук отца, поблагодарив его за наставления. И теперь не понимал, где эти наставления искать, чтобы все сделать правильно.       На трон он взошел в белоснежных, траурных одеждах, надев тяжелый гуань с головы отца без его благословения. Его правление началось со скорби, принесло в Юньмэн Цзян боль утраты, волнение и страх. В этот день он выслушивал сожаления и пожелания, в тот же миг забывая, о чем ему говорили. В этот тяжелый день он наливал вино не своим родителям, благодаря их за жизнь и воспитание, он поил тряпичную куклу, он кормил ее всевозможными яствами и жег благовония. И дым жег его глаза, иссушая соленые слезы, а собравшаяся толпа не позволяла ему разрыдаться.       Плакала сестра. Плакали адепты и слуги, тоскуя по уважаемому главе и его супруге. Даже Вэй Усянь, обычно неугомонный, был тихим и потускневшим, как жухлые лепестки лотосов на воде. Непривычно молчаливый. Почему-то ужасно далекий и закрывшийся, смотрящий на него, Цзян Чэна, тусклыми глазами. То ли боящийся бури, то ли не знающий, как ее остановить, он не подходил к нему и не дергал. Словно чувствовал, что Цзян Чэн не мог позволить себе ребячества. А он не мог показать, как тяжела опустившаяся на плечи ноша, как испуганно трепещет его душа, как дрожат от гнева руки и как срывается его голос во время церемоний. Ему нужно было организовать похороны, подготовить таблички в Храм Предков, а потом затребовать расследование на территории Цишань Вэнь. Ему нужно было показать себя, как достойного, ему нужно было вселить в людей уверенность, которой не было даже у него самого.       Но все, что ему сейчас хотелось, это отдохнуть. Хоть одну палочку благовоний побыть в тишине, спрятавшись от жалости на чужих лицах, забыть о случившимся. Ему хотелось упасть на колени старшей сестры, забыться в горестном плаче, умоляя ее вернуть родителей и не оставлять его одного. Но он не мог себе это больше позволить. Управление орденом, которое казалось ему таким далеким, внезапно обрушилось на его плечи вместе со смертью любимых родителей. Ему пришлось стать мужчиной. А мужчины не плачут в юбку старшей сестры, даже если очень хочется.       Лишь закрывшись за тяжелыми дверьми, проведя все ритуалы и отдав все необходимые почести, он смог вздохнуть. Отвлекаясь на свалившиеся на него обязанности, на организацию, он не осознавал, как сильно испугался, как сильно он тосковал по тем, кому самолично ставил таблички. И он не знал, что с этим делать.       В личных покоях нового главы пахло сладким, легким вином и тяжелым ладаном. Эта ночь была окрашена в белый и пропитана горечью и солью. От легкого, ночного ветерка колыхались газовые шторы. Нетронутая постель была заправлена новыми простынями и покрывалами, расшитыми распускающимися лотосами, их стебельками и корзинками.       Цзян Чэн смотрел и не видел. Обводил раз за разом покои, принадлежащие когда-то его отцу, и чувствовал себя незаконно ворвавшимся мальчишкой. Казалось, отец прямо сейчас выйдет из-за ширмы, посмотрит на него удивленно, но мягко. Пожурит за разбросанные кувшины вина, но неизменно спросит, что случилось. Может быть, даже искренне, а не потому, что так требуют формальности между отцом и наследником.       Он обрывает эту мысль новым глотком вина, с громким стуком отставляет кувшин и сгибается, закрывая руками лицо. Как он может быть достоин места своего отца, если смеет думать о таком? Как он смеет проявлять такое неуважение? Эмоции в душе мешаются и топят, будто он влез в зацветшее водорослями болото. Гнев, тоска и боль, страх и паника. Все внутри закручивается, горит так сильно, что, кажется, кожа чернеет и гниет прямо сейчас. Ему невыносимо жарко, к горлу подступает острый ком. Хочется плакать. Но он просто не мог.       В широком окне покачиваются на ветру фонарики. Ярко переливаются золотом два загоревшихся во тьме огонька. Шелестит в листве холодный ветер, шепчет слова, которые он не в силах распознать. Новый порыв поднимает белоснежные ткани. Они скользят по деревянным стенам, обнимая резиденцию, заглядывают любопытно в открытое окно.       Дышать. Ему нужно дышать. Ему нужно вздохнуть хотя бы раз, и тогда этот ком пройдет. Он ведет по лицу сухими руками, убирает налипшие пряди, стирает со щек непонятно откуда взявшуюся влагу и пытается сделать выдох, но в итоге бессмысленно содрогается на заскрипевшем кресле. Тело ужасно болит.       Холодный страх накатывает волной, в комнате танцуют занавески, и весь мир начинает кружиться. Золотое ядро горит и безостановочно вертится в дяньтяне, духовные силы в меридианах обращаются лавой, обжигая все тело, но так и не согревая. Кончики пальцев леденеют, грудь вздымается судорожно и жалко. Цзян Чэн не может вздохнуть, Цзян Чэн задыхается, испуская хриплый, жалкий выдох. Он хватается за кресло, за ножны своего меча, пытается подняться. Взгляд мечется из угла в угол, ища спасения от удушающего жара изнутри и страшного холода снаружи. Из глаз течет, затапливая все чернотой.       Ветер за окном воет – или это он пытается кричать? В покоях внезапно гаснут свечи, и белоснежные ткани ползут к нему из самых темных уголков. Цзян Чэн пытается позвать на помощь. Сестра, Вэй Ин, кто-нибудь!...       И вдруг лица касаются нежные, холодные ладони. Ласковые пальцы скользят по побледневшим щекам, утешая, очерчивают мокрые дорожки на острых скулах. Онемевших губ касаются чужие, мягкие и пухлые, и Цзян Чэн, наконец, может сделать выдох. В свой первый поцелуй он выдыхает всю свою горечь и боль, позволяет забрать страх, не сопротивляется, когда горячая, жгучая ци истончается и иссякает в его меридианах. Он хватается за белые ткани, утопает в тенях, приподнимая голову к единственному спасению, и распахивает глаза.       Первое, что он видит, это белоснежная лента, вышитая голубыми облаками. Затем черный водопад волос, высокий лоб, мягкий изгиб бровей, тонкий нос. Трепещущие черные ресницы на скулах. В голове совсем пусто. Все вокруг наконец-то затихает, успокаивается даже ветер, глохнут далекие голоса, и они остаются один на один. Изломанный и дрожащий в крепких, надежных объятьях Цзян Чэн, и холодный, прекрасный незнакомец, целующий его.       Его топит такое нужное утешение, туманит разум алкоголь, незнакомая забота и нежность. Приятная слабость охватывает все тело. Цзян Чэн больше не испытывает того всепоглощающего страха и гнева, не чувствует боли. Он вдыхает полной грудью аромат ладана и сандала, он теряет сожаления и печали с каждым движением чужих губ.       А потом в оглушающей темноте вспыхивают золотом глаза, и Цзян Ваньинь видит в них свое лицо, покрытое темными разводами.       Осознание резко бьет по виску, и чужие руки вдруг кажутся ему не утешением, а жадными, безжалостными путами, затаскивающими его во тьму. Цзян Чэн пугается, отталкивает осязаемое тело прочь и хватает рукоять Саньду. Острое лезвие клинка звенит в ночной тишине, и от неосторожного движения покачивается столик, с него с громким грохотом падает кувшин вина. Цзян Чэн подрывается с кресла и бьет наотмашь, не глядя, рассекая тут же вспыхнувшую, темно-синюю дымку. Погруженную во тьму комнату освещают искры Цзыдяня, до сих пор холодного после рук его мертвой матери.       – Покажись! – разозлено рычит он, прислушиваясь к густой тишине. Он пытается вызвать кнут, но он, проклятье, не слушается. Лишь потрескивает на пальцах, жалится больно, отрезвляюще.       Вспыхнувшие духовные силы выжигают из крови алкоголь. Цзян Чэн, пошатнувшись, осматривает безмолвно застывшую комнату и забывает все страхи. Пока не слышит в собственной голове слова, пускающие яд по телу.       – Глава Цзян, – нежный голос, эхом зазвучавший в голове, заставляет его вздрогнуть. Он боится оглянуться и увидеть отца, но знает, что больше его не увидит. И тихий вздох, такой мягкий и звучный, проникающий под кожу, все еще цепляется за его духовные силы, тянет куда-то в сторону. Дрожь проходится по пальцам, Ваньинь пытается отмахнуться. Он раздраженно рычит, вскидывает руку и посылает импульс светлой ци, зажигает потухшие свечи. Яркий свет режет глаза, но Цзян Чэн сквозь мутную пелену всматривается в каждый угол. И не видит, но прекрасно слышит: – Глава Цзян сам позвал меня. Невежливо пытаться убить своего гостя.       – Не помню я демонов в списках гостей, – бросает Цзян Чэн гневно. Было совсем не время поддаваться собственным чувствам, но они затапливали его, не давали всплыть. Он чувствует, как бессмысленно барахтается в озере, боится, что забыл, как плавать.       Раздавшийся у его уха смех, мягкий и сочувствующий, оплетает руки толстыми стеблями, утаскивает на дно. Цзян Чэн бессмысленно разворачивается, взмахнув мечом, пытается рассечь это отвратительное чувство. Но он тонет-тонет-тонет-тонет. Меч скользит по воздуху бессмысленно.       – Но ты хотел этого, – продолжает голос. – Ты остался совсем один и не знал, что делать. Ты хотел утешения. Ты звал на помощь. И я пришел.       Цзян Чэна ожигает стыдом в тот же миг. Он прислушивается к тишине, игнорируя эхо демонического голоса в голове. Но за дверью его покоев все также тихо и безмолвно, а за окном не видно стражи, только белоснежные ткани вновь поднимаются на ветру. Никто не услышал. Этого не было. Он ведь не кричал на самом деле. Он не мог себе это позволить. Перед глазами мелькает отгремевшая церемония, вереница лиц, на которых только жалость. Он не позволил бы себе так оступиться. Цзян Чэн до боли закусывает губу, и хрипит:       – Я тебя уничтожу.       – Ну, попробуй, – с непоколебимой уверенностью звучит в стороне. Цзян Ваньинь оборачивается туда, вскинув Саньду, и вцепляется взглядом в хорошо различимый силуэт у стены.       Человек – нет, это точно был демон, – стоявший там, одет в белое. Он бы не признал в нем темной твари в этот день, не заметил бы среди сотни других людей и адептов в белом. Ничего, кроме блестящих золотых глаз, не выдает в нем нечеловеческой природы. Это поражает на несколько мгновений, забирает один короткий, но нужный вздох. Но Цзян Чэн не позволяет мечу в своих руках дрогнуть. Он бросается вперед, делает замах, швыряет талисман из рукава. Светлые искорки разбиваются о стену, бумага сгорает в воздухе, так и не задев врага. Демон растворяется в той же темно-синей дымке, что и раньше, уходит из-под удара, и вновь появляется в стороне.       Каждое движение отнимает последние силы. Цзян Чэн дышит шумно, сбивчиво, но все еще дышит.       Уже на свету Цзян Чэн, наконец, может рассмотреть его лицо, отвратительно прекрасное и нежное. Оно спокойное и безмятежное, словно выточенное из нефрита. Словно самое прекрасное видение, что могло придти к нему в пьяную ночь, полную страхов и боли. От открывшейся ему красоты он замирает против собственной воли, сжимает рукоять меча и не пытается больше напасть.       Он ждал, что увидит уродливую насмешку. Ядовитую жалость, которую не мог больше выносить. Но темная тварь смотрит на него с невыносимой печалью, с какой смотрел на него только отец. Смотрит с благородным сочувствием, будто бы искренним пониманием, и просто молчит. Цзян Чэн вновь чувствует, как подступает к глотке ком. Не такой обжигающий как раньше, но больно от него только сильнее.       Глаза демона, золотистые, потусторонние, вспыхивают голодом и жаждой, откликаясь на эмоции человека. Демон с любопытством следит за ним, застывшим, не подходит сейчас ближе. Не показывает ни своей жажды, ни удивления. Он только что испил все его негативные эмоции почти до дна. А они снова разгорелись в нем с прежней силой. Словно неиссякаемый источник всех этих сложных чувств, отравляющих разум и душу – сколько не проливай, он будет наполняться вновь и вновь через край. Сколько раз он мог вот так освобождаться и полниться?       – Так много, – отзывается демон в вязкой тишине, – негативных эмоций. Даже несмотря на то, что я их только что забрал. Конечно, ведь твои родители умерли…       – Их убили, – хрипло обрывает его Цзян Чэн. Он пытается не сорваться, не позволить сбить себя с толку, но воспоминания о церемонии и похоронах настолько свежи, что сами собой встают перед глазами. Эти яркие, выжженные в его памяти картины затапливает влага. Лицо демона безупречно, как ни у кого из людей на церемонии. Ваньинь продолжает уже твердым шепотом, смотря на демона и не видя его: – Мои родители были величайшими заклинателями. Ни одной твари не было бы под силу их убить. Это все Вэни.       Демон в белом опускает глаза и не спорит. Он все также неподвижен, как безмолвный призрак. Цзян Чэну так легко было забыть о его существовании, вновь утонуть в этой беспросветной горечи. И демон не мешает ему в этом.       – Но они, конечно, никогда не признают этого вслух, – озвучивает демон его мысли. Цзян Чэн против воли кивает. Не признают. Более того, выставят все несчастным случаем. Последствием глупых ошибок, которых бывший глава Цзян не мог бы допустить. Но демон не замолкает, продолжает говорить то, что он сотни раз говорил себе сам. – И ты хочешь непременно доказать всем, чтобы очистить имя своих родителей. Хочешь доказать, что ты способен постоять за них, за своих людей. Но ты слишком слаб. И твой орден совсем не готов.       Цзян Чэн вздрагивает, как от пощечины. Слова не звучат обвинением, они – лишь чистая, но болезненная правда. Ядовитая, как темная ци, расползающаяся из-под подола. Хочется отбиться от нее, стремясь к невозможному, но сейчас у него почти не осталось сил. Он потратил все на последний рывок, но так и не победил. И демон в белом почему-то не бросается на него даже тогда, когда Саньду опускается вниз. Даже когда он вздыхает, пытаясь справиться с севшим голосом, но все равно дрожит.       – Но я смогу это сделать. Я подготовлюсь. Я стану сильнее, и сделаю орден таким же сильным, – пытается Цзян Чэн убедить то ли себя, то ли демона. Но тот, как приговор, качает головой.       – В одиночку? – это режет клинком так больно, невыносимо медленно, вспарывая кожу. Вэй Усянь так и не подошел к нему, не сказал ни слова. Цзян Яньли пыталась утешать, но в итоге сама нуждалась в поддержке. Как он мог ее не дать? Цзян Чэн мотает головой, стискивая зубы. Но демон безжалостно продолжает. Он говорит убежденно и тихо, словно понимает, в какой ситуации сейчас находится человек. – Это невозможно. Ты уже не справляешься.       Цзян Чэн злится, вновь сжимая кулаки, пытается поднять меч против его слов, против него самого, но клинок лишь глухо ударяется о пол. Демон даже не нападает на него, почти не шевелится. С кем ему сейчас приходится бороться?       – Заткнись!       – Ты только что пережил приступ искажения ци, глава Цзян. Только из-за смерти своих родителей.       Ваньинь судорожно выдыхает и резко опускает взгляд на собственные руки. На побледневшей коже виднеются алые разводы, а щеки стягивает уже застывшая на них кровь. Он оборачивается к зеркалу, отражающему его в полный рост, и видит не то, что хотел бы. Там не глава ордена, там все еще молодой юноша, потерявший родителей и не справившийся с этим. Все еще угловатый и неровный, исхудавший после ритуалов, как мазок белой краски. На впалых щеках и в уголках поджатых, дрожащих губ темнеют дорожки крови. Как он мог бы показаться в таком виде среди людей? Как на самом деле смотрела на него старшая сестра и Вэй Ин? Ваньинь оступается, пораженный этой мыслью, и чувствует, как дрожит.       – Два твоих цицяо источали кровь, а ты даже не заметил, – шепчет этот демон. – Как же в таком состоянии ты собираешься управлять своим орденом?       Цзян Чэн не знает. Не знает, как управлять орденом. Отец готовил его столько лет, но не успел подпустить к делам так близко, чтобы он понял, что сейчас делать. Он рос, как наследник, но не знает, как справиться теперь с той ношей, что ему доверили. Он даже не понял, что это за жжение в дяньтяне. Не понял, почему вдруг вскипели меридианы. И куда вдруг пропало все это?       – Я забрал твои негативные эмоции, – словно услышав его, отвечает демон. Цзян Чэн упускает момент, когда белоснежный силуэт оказывается на расстоянии вытянутой руки, и все равно не чувствует опасности. Разве он, если бы хотел его убить, не сделал бы это прямо сейчас? Но вместо удара, демон касается его щеки, отворачивая от ужасного зрелища в зеркале, заставляет посмотреть в свои глаза и продолжает: – Я забрал твои боль и тревогу. Я поглотил вскипевшую ци и спас тебя от искажения.       – Зачем? – непонимающе спрашивает Ваньинь. Саньду в его руках звенит, вторя заискрившемуся Цзыдяню на пальце. Но Цзян Чэн не слышит, не замечает этого. Он оглушен своим жалким видом. Заворожен невыносимо прекрасным лицом, этим потусторонним пониманием, чужим присутствием. Молчаливой поддержкой и тихим голосом. Смотря в лицо этого демона, оказывается так просто забыть хотя бы на мгновение о том, сколько же боли принесли ему последние дни.       Ком в горле становится невыносимым. Цзян Чэн чувствует, как расплывается красивое лицо, как горячие слезы – или кровь – скользят по его щекам и мажут по холодным пальцам.       Демон приподнимает в легком удивлении брови, но быстро возвращает себе сдержанное, скорбное выражение лица. Словно чувствуя, не улыбается и не насмехается, аккуратно убирает руку от его лица и смотрит на розоватую жидкость на своей коже. Соль и металл – он не тянется попробовать на вкус, он знает его достаточно хорошо. Он остается так близко, не боясь меча в ослабших руках. Он прекрасно знает, что молодой глава уже не нападет.       – В тебе столько негативных эмоций, что одним только тобой я мог бы питаться всю твою жизнь и быть сытым еще сотню лет вперед, – удивительно честно поясняет демон. – На самом деле, я действительно пришел, чтобы убить тебя. Я хотел напитаться твоими негативными эмоциями и поглотить твою душу. И я испил твои эмоции и чувства почти до конца, но ты… Не только отбился, но и вновь наполнился ими через край. Я такого еще не видел. Это поразило меня.       Сквозь сжатые зубы Цзян Чэн судорожно дышит, не позволяя себе лишнего звука. Что за нелепая похвала? Мысль теряется в спутанных ощущениях, как он сам теряется под этим взглядом золотых глаз. Злость разбавляет неуместное смущение и стыд, когда демон без какого-либо сопротивления обнимает его лицо ладонями и поднимает к себе, заставляя слушать. Слышать то, что он так сильно желал услышать все это время хоть от кого-то.       – Это все просто слишком для тебя, Ваньинь, – шепчет демон. Цзян Чэн не замечает, как длинные пальцы, оглаживающие скулы, обрастают острыми когтями. Золотые глаза вспыхивают, и человек теряется в его словах. Цзян Чэн всхлипывает, шумно хватая носом крохи воздуха, чтобы вновь не начать задыхаться. – Слишком многое свалилось на твои плечи. Слишком рано пришла та ответственность, к которой тебя готовили, но которую ты не ожидал получить прямо сейчас. Чуть позже было бы проще, если бы только твои родители научили тебя чуть большему. Но это все у тебя безжалостно отобрали. Тебя учили плавать в стоячем озере, но бросили в быстрое течение реки, из которого не выбраться. Либо тонуть, либо заново учиться плавать. Ты даже младше, чем…       Именно так чувствует себя Цзян Чэн. Он просто захлебывается всеми теми событиями, что случились за последние дни. Захлебывается запоздалыми слезами. Он не мог и представить, что это произойдет. Он не мог быть к ним готовым. Все движется так быстро, неумолимо, безжалостно. Только сейчас, в этом моменте, он словно смог схватиться за встретившийся камень – острый, режущий ему руки. Но необходимый для того, чтобы глотнуть больше воздуха.       Цзян Ваньинь не понимает, почему демон замолкает, но отдаленно чувствует, что это значит. Он был слишком молод, но вовсе не глуп. Он упрямо сопротивляется этой мысли, не смеет оформить ее в слова, не желает поддаваться. Это противоречило всему, чему его учили. Но его самого, его усилий, способностей и знаний было недостаточно. Никогда не было достаточно, так почему этого хватит сейчас?       – Но я могу помочь тебе, – наконец, произносит демон в белом. Цзян Чэн не удивляется, но ощутимо вздрагивает. Вскидывает на демона резкий, тяжелый и слишком осознанный взгляд. Голос проникает прямо ему под кожу, омывает грудь горячей волной, уговаривает: – Я могу забрать все твои страхи, мешающие тебе. Я могу помочь тебе с искажением ци. Ведь ты помнишь, что почувствовал тогда? Это было облегчение, легкость, которая позволила тебе поднять меч и обратить его против твоего врага. Без страхов, без сожалений, без горечи.       Это было невыносимо прекрасное, незнакомое ему чувство, что никогда не давала ему ни сестра, ни Вэй Ин, ни даже родители. Освободившись от боли, этого обжигающего и сковывающего его страха, было так легко ринуться в бой. Именно этого так не хватает ему сейчас. Не хватает, чтобы завтрашним утром вновь проснуться и показаться всем сильным, уверенным главой, на которого можно надеяться. Как он мог стать своему ордену опорой, если сам не стоял твердо на ногах?       – Давай заключим сделку, – просит демон, наклоняя закаменевшее лицо Ваньиня в своих руках. Что-то в его глазах вновь вспыхивает, когда он осматривает его. И в этот раз Цзян Чэн не дергается, позволяет ему стереть со щек влагу. – Я буду помогать тебе с этим… и с управлением ордена тоже. Подсказывать и направлять, чтобы ты привел его к величию, чтобы ты смог доказать…       – Нет, – обрывает Цзян Ваньинь. Он не станет позволять демону лезть в его орден. Как он мог очернить то, что ему досталось от родителей, прибегнув к помощи демонических сил? Возмутительно. Неправильно! Цзян Чэн поднимает руки, пытаясь оттолкнуть демона, но тот вдруг режет острыми когтями его скулы, держит в своей хватке, не позволяя вырваться. Цзян Чэн шипит, морщится от этой боли.       – Хорошо. Я не буду лезть в дела твоего ордена, – проговаривает он. И Цзян Чэн ненавидит в глубине души то, что замирает от этих слов. Ненавидит то, как успокаивается, но не может не поддаться этому чувству. Оно дает мнимое ощущение контроля, как будто у него есть выбор. Как будто именно он решает то, что происходит сейчас.       – Ты не тронешь мой орден, – зло шепчет Ваньинь, хватаясь за его запястья. Меч падает на пол, не задев демона. Но Цзян Чэн не убирает от своего лица эти спасительно прохладные ладони. Все еще не может отказаться от крепких рук, что держат его от падения прямо сейчас. – Ты не тронешь ни одного человека здесь. Я не позволю тебе жрать моих адептов или слуг. Только попробуй, и я тебя на куски порву.       – Один только ты вполне способен удовлетворить все мои потребности, Глава Цзян, – успокаивает его демон, потянувшись еще ближе. Цзян Чэн, растеряв свой пыл, опускает взгляд на мягкие губы, окрашенные его кровью. Они продолжают шептать, словно кто-то еще мог их услышать. – Как я и говорил... В тебе просто невероятное количество негативных, тяжелых эмоций. А впереди тебе придется столкнуться с ними множество, огромное множество раз. Столько, что после этого я буду сыт еще добрую сотню лет вперед. Ты сам приведешь свой орден к величию, очистишь имя своих родителей и затем… ты отдашь свою душу мне. Никто об этом не узнает.       Верно, он справится с этим сам. Его люди будут в безопасности. Его семья, Цзян Яньли и Вэй Усянь, не будут об этом знать. Это было его предназначение: служить ордену, жить ради него, защищать. Очистить имя родителей. Ради этого он легко пожертвовал бы всем, что у него есть. Все, что он мог бы отдать. Отдать взамен всего лишь свои страхи и душу казалось меньшей платой.       Цзян Чэн вздрагивает от теплого дыхания на своих губах, контрастирующего с холодными пальцами на его щеках. Он поднимает тяжелый взгляд на демона в белом, пытается найти в его глазах насмешку, подвох, хоть что-то, что могло бы переубедить его. Но так и не находит их. Он видит только мягкую улыбку, глубокое, затопленное в золоте понимание и что-то еще, не совсем ему понятное. Отдать взамен лишь страхи. Отдать свою душу. Это не кажется таким страшным, если приведет Юньмэн Цзян к безопасности и величию.       «Стремись достичь невозможного»       – Я отдам тебе душу, – медленно проговаривает Ваньинь, поднимая руку. Демон следит за его движением, позволяет его, обманчиво послушно замерев. Ваньинь запускает пальцы в длинные, шелковистые волосы, сжимая их, и не может от себя отстранить. Больше не было сил сопротивляться. Он слышит тихий, томный выдох демона, и отрывисто произносит. – Но только после того, как буду убежден, что орден Юньмэн Цзян процветает и находится в надежных руках. Не раньше.       Покои погружаются в тишину. Демон вновь приподнимает брови, заглядывает в неумолимое лицо молодого главы и думает. Некоторое время спустя, он мягко улыбается и послушно поддается слабой руке, прикрывая глаза. Лицо его становится светлым и мягким, удовлетворенным настолько, что злиться на него не выходит. Цзян Чэн слышит, как где-то за окном вновь завывает ветер, хлопнув оконными створками. С тем же звуком захлопываются кандалы на его шее.       – Хорошо, – отзывается демон. Наклоняется, вновь целуя дрогнувшие губы, забирает через дыхание тяжесть с юной души. Забирает с собой последние крохи сомнений и страхов, очаровывая нечеловеческой красотой. Забирает его в утешающие объятья и проговаривает в самые губы: – Прости меня, глава Цзян. Я совсем забыл о приличиях. Ты можешь называть меня Лань Сичэнь.       Дни, когда Цзян Чэн стал главой ордена, были окрашены в белый. Были пропитаны ароматом хризантем и ладана. Лань Сичэнь окрашивает эту ночь в те же цвета, пускает тяжелый аромат сандала и забирает взамен всю горечь и боль, позволяя трепещущей душе найти покой. Чтобы гораздо позже поглотить ее без остатка.