Cherchez la femme

      Маринетт заворачивает в переулок, тут же спотыкается об съехавшую крышку люка, синюю, с карпами, и заваливается вперёд, но быстро выпрямляется. Пинает крышку обратно на опору, припечатывает подошвой сверху - держит, значит, к чёрту.  Она отходит к аварийной трёхэтажке из красных кирпичей, треснутых, сколотых и испорченных высолом, добирается до первой ободранной двери и попадает под неон от вывески, здесь прячется дешёвый бар, закрытый на ремонт из-за поджога, движется ко второму подъезду с такой же облезшей дверью, но ещё и косой рамой, неожиданно приоткрыто, Маринетт оглядывает видный в проёме и подсвеченный лампочкой кусок стены, что весь в граффити, в углу замечает комод, зелёный и пыльный, с тарелкой-пепельницей на крышке и смятой жестянкой из-под пива на ней же. Маринетт сматывается от этой почти расселённой аварийки и подтягивается к угловому магазинчику со всякой эзотерикой, модной сегодня из-за переменчивости, торопливо огибает его и вываливается на Коленкур.       Тащится вправо, к закрытой кофейне-будке с мятными стенами, наполовину перегоревшей гирляндой на козырьке и новой витриной (старую выбили сцепившиеся подвыпившие).       Маринетт наступает на поблёскивающее крошево из стекла, перемазанное засохшей кровью, напрягается, коротко оглядывается назад, и застаёт пустоту, но не расслабляется и зажимает в кармане ключ, ускоряет шаг. Она добирается до комиссионки с книгами, от которой начинается неосвещенный отрезок из-за неработающего второй месяца фонаря. Прячется в темноте, скравшей нашпигованные баки, какие выворачивают шныряющие здесь кусающиеся псы и жирные крысы, треснутый и оплёванный тротуар, загаженный жвачкой, окурками, целлофаном, пластиком, пухом загрызенных голубей... выныривает на жёлтый, что перекрашивает пешеход с полустёртыми полосами, по ним, мимо перламутровых бензиновых луж, к пекарне.       Маринетт пачкает размозженным коленом входную, проворачивает ключ в тугом несмазанным замке и, матерясь на очередную рекламу наркоты на витрине, вваливается внутрь, в душный прямоугольник с шахматными поцарапанными плитами, на каких она отпечатывает мокрую от брызнувшего днём короткого ливня пыль с перекрестков Пер-Лашеза , влажные, оттого липкие, закатно-красные листья клёна оттуда же и подгнившие лепестки маков, свидетелей жертвенной крови, с расписанной протестными лозунгами могилы Стоуна - пощечины режиму, застреленной надежды - дерзко втесавшийся в сердце кладбища.       Маринетт пересекает пекарню со вздутыми и облезающими обоями, парой отключенных витрин, потухшими и пустыми остальными( в конце рабочего списанное отдают пенсионерам, прописанным в другой половине этой многоэтажки с гнилыми трубами и бездельничающим синдикатом ), изношенным гарнитуром с ободранными накладками на тумбах, поломанной фурнитурой и отсутствующими цоколями - она знает, что до того "поворотного" было по-другому, но уже не помнит каково то "по-другому", оно лишь отзывается призраком ощущения солнца и мягкого ветра на щеках, то недолгое счастливое "по-другому" воображается цветением и ранним маем в сердце, отныне обворованном и тоскующим по потере.       Маринетт сбегает наверх, в монохромную остывшую спальню, не убранную с того самого "поворотного", что молотком по такой удобной видимости стабильности, здесь всё те же заправленная постель, смятая с краю, там горбилась в тот слом мать, отцовские часы с уже севшей батарейкой, очки с вывалившимся стеклом его же, какие-то записанные маминым круглым почерком рецепты, желтеющие на пыльной тумбочке, рядом с ними фото с родными незнакомцами. Маринетт цепляется уставшим взглядом за полное лицо отца, за выгнутые линии от крыльев носа до рта, очертившихся из-за улыбки, спрятанной за усами с проседью, за задорные лучи морщин у глаз, за мягкость в них же, и она не помнит ничего из этого, она знает лишь серое лицо, впавшие щёки, разлиновку морщин на лбу, глубокие галки их же меж бровей, отросшую щетину и вымученный взгляд, что давит на разделяющее стекло нескончаемой безнадёгой и раздавленной, ещё тогда, пять лет назад, после приговора, несмелой и робкой верой в ширму справедливости, она знает лишь отрешённый голос, что ежедневно хрипит ей в ухо на протяжении таких долгих пятнадцати минут и Маринетт не понимает, как их раньше могло не хватать.       Маринетт пугается резкой пьяной ругани. Она облизывает обветренные и разбитые губы, прислушивается к суетливым шлепающим шагам над головой и ломано переводит заплетающийся китайский. Теряется, разобрав скомканное и плачущее "я её люблю", но быстро выравнивает сбившееся дыхание и расстреливает подкравшуюся жалость воспоминаниями о непростительных словах, что отодрали и вывернули всё не пережитое и неоплаканное прерывистыми криками, опухшим лицом и солёным привкусом, об обидных пощечинах, о хватаниях за предплечья, сдавливании их до отметин от пальцев, о вытащенных и скиданных вещах, перевернутой гладилки, сломанной швейной, о выдранных волосах, вышвыривании из дома, о неловкости после отсыпа, о непосильном "прости", что во всём, в прилипчивости, преследовании, бестолковом бытовом "что сделать на ужин", но ни разу вслух.       Их отношения - преступление Грозного акрилом на её мартинсах.       Маринетт поднимается на душную кухню, провонявшую сигаретами и спиртом, отсюда на свой чердак с затоптанным и подпаленным ковром, нестиранными вещами, скетчами и выкройками на нём же, исписанными обоями и банками из-под энергетика у заставленного трельяжа. Маринетт запирает люк, прикатывает на него стул, на который она тут же сбрасывает кожанку с макабром на спине, отходит к заляпанному не оттирающимися случайными прикосновениями зеркалу с сюжетными этикетками, снятыми с пива, в углу, всматривается в повторяющееся отражение, злится на разбитую губу, смазанную помаду, расцарапанную шею и пятна крови у горла безрукавки, взгляд вниз, на вышитые красным буквы на груди, на обратную в зеркале Cherchez la femme , Дюпен-Чэн проклята ею.       Маринетт вытаскивает шпильки, разматывает пучки, приглаживает крашеную прядь и вытряхивает из неё песок с прокладываемого к строящемуся после Пер-Лашеза тц тротуара, она влетела в него из-за наскочившей Зои: проехалась ладонями и коленями по уложенной брусчатке, порвала колготки сеткой, вытерла прилипший к губам и ресницам песок вместе с помадой и тенями, перекатилась на спину, словила по лицу от нависшей Зои, поймала её за запястья, отпихнула и повалила, прижала весом, сев на бёдра, заколотила в защищающие лицо предплечья, пробила, вмазала в челюсть и нос, засопротивлялась подскочившим шестёркам, что, скрутивши, оттащили её от разревевшейся Зои, одна из них отхлестала по щекам, Маринетт плюнула в неё и отшвырнула пинком в живот, вывернулась из хватки и сбежала переулками.       Маринетт выбрасывает треснутый телефон на трельяж, пододвигает его к зарядке, затёртым палеткам, заканчивающимся тоналке и мицелярке, дешёвым нестойким вишнёвым духам, лакам, кольцам, подвескам и сжёванной гигиеничке, подмечает уведомления на главном с фоткой шотов из бара в подвале, видит больше сотки сообщений в беседе группы, вспоминает, что нужно удалиться, она отчислилась с дизайнерского из-за полной ставки в пекарне и отсутствия денег на вышку, оставляет на потом, смахивает уведомление, читает следующее от одного из тусовки, с которым перебросилась несколькими предложениями сегодня на кладбище, плевать, очередные проходные, она не запоминала их имён, уже забыла лица, для них она навсегда лишняя, посторонняя, невпопад, Маринетт уверена, он спрашивает, сколько скинуть за джин, отпишет потом, натыкается на давнее предупреждение от Хлои о слоняющейся у Пер-Лашеза сестре, криво усмехается, потому что поздно, она вырубила разряжающийся мобильник за пять минут до её сообщения, надо было оставить садиться, тогда бы не потолкалась бы на стройке с дочкой мэра. Маринетт отписывает Хлое, задержавшейся возле неё ещё со средней, спрашивает, где завтра пересекутся: у могилы вскрывшейся Одри, куда они притащат вино и Ленорман или у неё на чердаке, где они сжуют списанные булки и послушают плейлист Хлои через колонки, обведут блёстками побои. Получает короткое "у мамы", скоро уползшему наверх, под полоску имени и аватарки, из-за всплывающего капслока - Хлоя бесится на доставшую сестру.       Маринетт подхватывает и быстро напряжённо и с ошибками материт Зои, усмехается, вспоминая, неуклюжее признание Буржуа на мосту искусств - смазанный поцелуй в угол губ - и перебиваемые Сеной угрозы сразу после отпихивания. Смеётся с оборотов Хлои, обводит языком нижние зубы, что в воске из-под помады и под биты застрявшего на светофоре авто снова загоняется из-за того, что не подыграла втрескавшейся в неё Буржуа. Скорчи она слащавую осчастливленную взаимностью влюблённую и довольная дочка мэра не побежала бы доносить на её неосторожного в высказываниях отца и, ей, Дюпэн-Чэн, ни к чему было бы продаваться диктатору и отбивать внутренности, лопать кожу (скрывать поджившие язвы под тоналкой), лишь бы его ублюдки прекратили выбивать из неё и матери признания по 222-39 , либо по статье отца.       Маринетт подмечает периферией мягко шмыгнувшую от окна к ней тень, печатает лаконичное "отойду, пиши, прочитаю позже", гасит экран, возмущается в нос из-за повторно сломанных ставни и жалюзи, обрывается, почувствовав когти на бедрах, что щекотно ползут вверх, под безрукавку, Маринетт рвано вдыхает, напрягается, тычется лопатками в широкую твёрдую грудь в мокрой косухе, прислушивается и разбирает в скольжении машин стучащий по отливу дождь, царапается щекой о шипастый чокер, подставляется под укусы-поцелуи, что спускаются диагональю от шеи к ключице, отворачивается от прилипшей к тонким мужским губам сигаретной горечи. Он душил ею и тогда, в их первое пересечение, в какое он ненароком подглядел за вылезшими из-под подавления чувствами прикидывающейся несгибаемой Маринетт, что выместились в нерешительные порезы вдоль вен. Он сдавливал ей предплечья потребованным в первой найденной круглосутке бинтом, отсиживал бёдра на поваленной и съеденной ржавчиной и хмелем Эйфелевой и располагал к себе своим неторопливым обнажением не отболевшего, он углублял свои нагнаивающиеся зарубины, вспахавшие то не телесное, недоступное пальцам, но страдающее, озвучивал отрицаемую смерть матери, застреленной в теракте в Лувре, делился, как выдралась и засыпалась вместе с матерью его опорная часть, признавался, как скучает по тонким пальцам в кольцах в его волосах, по липким отпечаткам блеска на его щеках и восточным духам, жаловался на надоевшее воткнутое под верхушкой сердца несостоявшееся отмщение, что вывёртывает суставы и кусает мышцы. Выслушивал в ответ выпускаемые с нажимом от непривычки переживания о севшем отце и спивающейся матери, разогнавшихся до проглатываемых всхлипов и щекочущих подбородок слёз.       Из-за стыда за неудержанные во рту мысли Маринетт тогда перестала соваться на Трокадеро. Она отсмотрела новостной канал Сезар, отследила по нему округа, в каких чаще натыкаются на несущего неудачу, разнервничалась - оказалось они ходят одними и теми же дорогами. Маринетт знала: они больше не смогут игнорировать друг друга - потому она, решившая впредь не ввязываться в выворачивающие наизнанку разговоры, после каких не собраться, начала избегать привычные ей улицы и стала пролезать через дворы.       Но всё её векторы направлялись к нему.       Они сошлись на заброшенной станции, по чьим путям выходят к катакомбам. Маринетт тогда вертелась на рельсах под сводом тоннеля с "говорящими" стенами, размазывала тушь и делилась с ним, напугавшим её подкрадыванием со стороны костей, переслащенным энергетиком и дешевыми роллами. Она промолчала на его кокетливое "почему миледи грустит" и он отстал с вопросами, вместо этого он привлёк её болтовнёй о домах моды. Они заняли ночь тру краймом, отсылками в песнях "кошек" и китайским и затем, под подкрадывающееся утро, Дюпэн-Чэн призналась, что мать выперла её из дома и теперь она поджидала начало рабочего, чтобы притащиться обратно и помочь с пекарней и тем самым замять потасовку, тут же собралась и предупредила, чтобы он не жалел её, ей уже надоели шаблонные "мне жаль" и " я понимаю", какие выдавали из-за растерянности от её прямоты. На что он улыбнулся, попросил вынести ему выпечку и, подхватив её, потянул на крыши, по ним, через антенны и вентиляции, к балкону над пекарней.       Выпущенная Маринетт сжалась между сушилкой и вёдрами с красками и пыталась сглотнуть зависть к его бинго в колесе эмоций, в которое она - с опрометчиво вырезанными ею же беспомощными слезами из спектра чувств, за какими далее вычеркнулись другие, остались лишь выкрученная до максимального агрессия, ощущаемая, но не осознаваемая тревога и облегчение с недлительным спокойствием, заместившими позитивные эмоции - начала влюбляться.       Следом они заприметили друг друга напротив резиденции Агрестов, у кофейни. Маринетт купила ему, дробящему прикосновением, сладкий кофе, сама давилась горьким, рассчитывала спугнуть им набрасывающийся сон, но адреналин от стресса из-за презентации проекта справлялся лучше. Маринетт, прижавшись лопатками к электрощитку с нарисованными переплетением рук, скосила глаза на незанятые когти, от них тянулась опасная копоть. Она, подтянув мужское квадратное запястье, спустила расщепление на соседний щиток в металлической сетке, в какую продевали рекламки. Сжала шипастое плечо, вынудила лицо в маске наклониться к её, щеками почувствовала сбившееся дыхание, заподозрила по расползшимся зрачкам не пережевывающиеся злость и панику, угрожающие выплюнуться случайным катаклизмом.       Сконцентрировала на себе, отрезвила своим "перестань", вскинула подбородком, указала им на покраснение вдоль сосудов в углу челюсти, добавила "высыплет же".       Его взгляд присох к её поджившим язвам по бокам шеи, закрытых неплотным воротником, что оттопыривался напрягающимися мышцами.       Она знает.       О подмешанной талисманом в кровь силе, воспаляющей сосуды и вылезающей изъязвляющимися, потом рубцующимися, пятнами, об ответной лихорадке, что морозит и трясёт, после жарит и душит.       Он догадывается, чью маску она надевает. Она без понятия кто под его.       Выведывать опасно - у паранойяльного диктатора обострение после выходки Стоуна и переменившегося поведения одного из выбранных им , он думает, что знакомые в повседневности подчинённые провернут подобное, что и рокер, потому запретил им называться, начал подслушивать через талисманы.       У них не вертится оппозиция в лобной, они сжились с нищими улицами, подкидывающих навстречу или торчков, переворачивающих мусорки, или раскачивающихся на корточках алкашей возле бордюра, где они забывают бутылки с окурками на дне, или размалеванное лицо несменяемого Андре Буржуа на рекламном щитке в день выборов, или трущихся возле продовольственных попрошаек с детьми или скрывающихся оттуда воров, ныкающих в рюкзаки хлеб. Они втянулись в криминальные будни дрянной столицы, а, значит, могут и дальше надеется на назначаемые ею свидания, напрягшие тогда верхушку, что потом всё же отстанет.       "Только попробуй сдохнуть и кинуть меня".       Предупредила Маринетт, чей гипсокартонный контроль продырявился от его случайной деструкции, она лизнула жгучую пряность выбравшихся из осыпающегося пролома ощущений, сопоставила её оттенки с атласом чувств, разграничила солёную обиду, металлическую злость, игристую приторную радость и дальше по лепесткам Плутчика , никаких больше пресности, онемения, оправданий для матери, замятие своим сбеганием ссор и разлинованных бритвой бёдер, теперь только выпнутые собутыльники и контратака, хула стыду за слёзы, хвала аффектам, трансформация без кричалки, константы лишь внимательность и находчивость.       "Ты мне тоже нравишься".       Улыбнулся он, чья острозубая скорбь давно перекусила проволоку самообладания, отчего та часто вырывается делением, коррозией, сепсисом, но теперь жмётся и пятится из-за прицелившегося на неё страха. Он боится разложить её, органику, его возможные новые подпорка, гравитация, контроль, он ждёт, что она впоследствии, как и сейчас, предскажет импульс фрагментации, перенаправит, потратит вхолостую и подвинет его навязчивые воспоминания неуклюжей болтовней.       Он допил тёплый кофе под её скомканное рассекречивание своего ритуала - она завтракает эспрессо у дома Агрестов перед защитой, он усмехнулся, она почти обиделась, но он исправился шуткой, ей без толку переживать о неудаче, она не зашипит на соблазнившую её, Маринетт приняла его флирт-поддержку.       Он предложил встречаться ей под Карлом Великим, напротив едва не растёртого им в известь Нотр-Дама. Он вжимался ей, повернувшей его к себе его псевдонимом и метнувшей ему в заряженные когти сумку, под ключицу, царапал её куртку, колол поясницу, он боялся выпустить её, его реанимацию - кислород и адреналин - что задержит его живым подольше, он не сразу догадался, что лечит не время, парализовавшееся после опознания, а продолжающаяся не поменявшаяся повседневность, заставляющая отвлекаться от траура на чистку зубов и работу. Будни безвкусные, проживаются на автомате, в выходные душит паническая атака. Он липнет к ней, вернувшей ему чёткость смазавшейся обыденности, она щекочет его уши своим согласием, и он облизывает её шею, губы.       Сейчас.       Он надавливает своим весом ей меж лопаток, заставляет её хлопнуть ладонями по столу, перевернуть лаки и пробники духов, прижаться к нему поясницей. Она поворачивает подбородок вправо, ищет его губы, он находит быстрее, кусает, мажет клыки в помаде, царапает её грудь, она рвано вдыхает, он ведёт руки ниже, корябает талию, гладит правой низ живота, у Маринетт сокращаются мышцы от холода его кольца, он расстегивает пуговицу её шорт, она помогает ему стянуть их, выпутывает из них ботинки, опускает колготки, до коленей, дальше сетка присохла к ссадине, разворачивается лицом, вздрагивает и хватается за его плечи, его шипастый ремень царапает ей живот, она чувствует его язык на шее, под задранной безрукавкой, на бедрах. Сейчас сдавленные стоны и ощущение горячей кожи, после объятья на узкой кровати и диалог вполголоса, экзорцизм напряжения, и невозможный врозь непрерывный сон без голосов и стука в ушах, и перекатов в постели.       Завтра приевшееся выживание и условный рефлекс - аборт прогнозов на резко изменчивое будущее, что всё же подкрадётся       И будет лучшим.